Освобождение

— Куда ты меня везешь? — тихо спросил Ваня, бросив взгляд на переполненное раздражением лицо Жени. Мужчина вцепился в руль, словно в горло врагу, выжимая газ до предела. Машину бросало из стороны в сторону, вписываясь в повороты на грани безумия. — Меня заебало каждую ночь выслушивать твой бред! Хватит! Мы должны покончить с этим раз и навсегда, — прорычал следователь, и в его голосе слышалось отчаяние. Уже около часа они неслись прочь от города. Далеко позади остались огни, растворившись в ночи. Теперь дорогу освещала лишь холодная луна, да редкие искры звезд, рассыпанные по черному бархату неба. Ваня знал, что спорить с Боковым бесполезно, да и опасно. Оставалось лишь гадать, куда этот безумный рывок их приведет. — Скоро приедем, потерпи немного, — Боков выудил из кармана мятую пачку сигарет и швырнул ее Злобину. — Подкури. Ваня молча вытянул дрожащими пальцами папиросу, чиркнул спичкой и, прикрывая огонек от ветра ладонью, поднес к сигарете, зажатой в зубах Бокова. Клубы дыма заполнили салон, смешиваясь с запахом старой кожи и машинного масла. Боков затянулся глубоко, словно пытался втянуть в себя все успокоение мира, и выдохнул дым в открытое окно. Ваня наблюдал за ним краем глаза, чувствуя нарастающую тревогу. Он не понимал, что происходит, но нутром чуял – ничего хорошего их не ждет. Наконец, машина свернула с асфальтированной дороги на проселочную, ухабистую. Подвеска заскрипела, протестуя против такого обращения. Боков не сбавлял скорости, и Ваня судорожно вцепился в дверную ручку, стараясь не вылететь из кресла. Они ехали еще минут двадцать, пока не остановились у мрачной хижины. — Выходим, — коротко бросил следователь, вытаскивая из бардачка тусклый фонарик. Он вышел из машины, хлопнув дверью, и направился к домику. Ваня, тяжело вздохнув, последовал за ним, чувствуя, как ледяной страх сковывает его тело. — Женя, скажи мне… ради всего святого, зачем мы здесь? — Злобин робко подошел к нему, положив дрожащую руку на его плечо. Боков сделал последнюю, обжигающую затяжку, докуривая сигарету до самого фильтра. — Сейчас сам всё увидишь. — он достал из кармана связку старых ключей и, не глядя на Ваню, подошел к двери, вставив один из них в проржавевшую замочную скважину. Замок поддался с трудом, издав жалобный скрип, будто стон потревоженного призрака. Дверь с неохотой отворилась, впуская внутрь затхлый запах плесени и пыли. Боков шагнул внутрь, свет фонарика выхватил из тьмы обшарпанные стены, потемневшие от сырости, и паутину, густо оплетающую углы. Ваня не решался последовать за ним, застыв на пороге, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Боков, не оборачиваясь, махнул ему рукой, призывая войти. Злобин подчинился. Внутри было еще холоднее и мрачнее, чем казалось снаружи. Слабый луч фонарика едва пробивался сквозь эту тьму, высвечивая убогую обстановку: старый, продавленный диван, в углу – ржавый умывальник, над которым тускло мерцало мутное, испещренное трещинами зеркало. Посреди комнаты, криво стоял покосившийся стол и шаткий стул, на котором кто-то сидел, издавая сдавленные, хриплые вздохи. Женя направил луч света на сидящего. Ваня присмотрелся, и волна леденящего душу ужаса пронзила его до костей. На стуле, словно поверженный идол, восседал отец Сергий. Кровь густо пропитала его одежду, багровыми ручьями стекая по лицу и шее. Кожа, изуродованная сетью порезов и ссадин, алела под слоем запекшейся крови. Грубые веревки, туго стягивающие руки и ноги, врезались в плоть. На груди зияли темные, отвратительные отметины – свидетельства чужой жестокости, будто там гасили сигареты, выжигая клеймо мучителей. Голова его бессильно поникла, скрывая взгляд, полный боли и, казалось, равнодушия ко всему происходящему. Он лишь тяжело дышал, хрипло и прерывисто, не замечая ни звука шагов, ни чужого присутствия. Ваня инстинктивно попятился, отшатываясь от кошмара, но хватка Жени, вцепившегося в его руку, оказалась мертвой. — Смотри! Этот выродок – вот кто преследует тебя в кошмарах! Из-за этого куска дерьма ты так страдаешь?! Ну же, посмотри на него! — Боков выкрикивал слова, полные ядовитой злобы, словно стрелы, выпущенные в беззащитную мишень. Но Ваня, зажмурившись до боли в глазах, отчаянно мотал головой, пытаясь вытряхнуть из себя этот ужас, эту реальность. — Нет, нет, нет…— шептал он, — Давай уйдем, прошу тебя… Ты ведь здесь ни при чем? Женя, скажи, это не ты сделал? — Голос его дрожал, выдавая страх и надежду, переплетенные в тугой узел. Боков рывком притянул его к себе спиной, пальцами грубо сжав подбородок. — Да посмотри же на него! — прорычал он снова. Ваня отчаянно сопротивлялся, веки судорожно сжались. У самого уха обожгло горячее, спертое дыхание. Он почувствовал, как чужие губы коснулись мочки уха, обдавая жаром. — Тебе нужно увидеть его, всего лишь раз, чтобы навсегда выжечь из памяти… — голос Жени вдруг обволок тихой, почти ласковой истомой. Легкий поцелуй опалил шею Вани. — Я просто хочу помочь тебе… освободиться. Ваня попытался унять предательскую дрожь, пронзившую тело, и судорожно вдохнул. Открыв глаза, он вновь встретился взглядом с изувеченным священником, но облегчение, которого он так жаждал, не пришло. Страх, липкий и всепоглощающий, окатил его с новой силой. Женя не давал отступить, грубым толчком в спину заставляя двигаться вперед. Злобин, не в силах сопротивляться, покорно сделал несколько шагов, приблизившись к отцу Сергию почти вплотную. Боков обошел его, вставая плечом к плечу. Цепкими пальцами он впился в спутанные волосы священника и рывком запрокинул его голову назад, являя взору израненное лицо и бледную, изможденную шею. Отец Сергий открыл глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то. В полумраке подвала зрение отказывалось служить ему. Он чувствовал лишь тяжелое дыхание над ухом и вонь затхлой крови, прилипшую к ноздрям. Шепот, словно рой назойливых насекомых, жужжал вокруг, сплетаясь в неразборчивые слова, полные угрозы и предвкушения. Отец Сергий попытался произнести молитву, но горло сковала судорога, и вместо слов вырвался лишь хрип. Злобин, ощущая на себе липкий взгляд священника, замер. Вдруг, из груди отца Сергия вырвался сдавленный, скрипучий смех, режущий слух, как скрежет металла по стеклу. — Ты…привел…кха…своего…щенка, — по израненным губам стекла тонкая струйка слюны, смешанной с кровью. — Заткнись! — Боков обрушил на лицо священника удар, от которого хрустнули кости. Тот лишь рассмеялся громче, безумнее, словно приветствуя смерть. Злобин дернулся, испуганно взглянув на Женю. Перед ним стоял чужой, незнакомый, пугающий человек, не тот, кого он любил. — Женя…— с болью и отчаянием прошептал Ваня. Боков обернулся, и в его глазах плескалась ярость, готовая поглотить все живое. — А помнишь, как он перерезал тебе горло? — Женя достал из кармана складной нож, лезвие которого зловеще блеснуло в тусклом свете, и приставил его к шее священника. Злобин сглотнул ком, судорожно прижав руку к шраму на шее. Перед глазами, словно осколки разбитого зеркала, вспыхнули кошмарные картины той ночи. Нож скользнул по горлу отца Сергия, оставляя на коже багряный след. Кровь, горячая и липкая, тонкими струйками потекла по шее и груди, окропляя грязный пол комнаты. Лицо Жени исказилось в злорадной, хищной улыбке. Он упивался каждой секундой этого мучительного действа, наслаждаясь властью над жизнью и смертью. Злобин отшатнулся, словно от удара. Реальность померкла, уступая место кошмарному дежавю. Он вновь видел себя, испуганного, беспомощно барахтающегося в цепких руках отца Сергия. Чувствовал холод стали на своей шее, липкий ужас проникал в каждую клетку тела. Слова священника, пропитанные ненавистью и безумием, эхом отдавались в голове: "Молись своему Богу!". Резкий крик вырвал Ваню из оцепенения. Он увидел, как Женя, с безумным блеском в глазах, надавливает на нож, углубляя рану на шее священника. Отец Сергий хрипел, захлебываясь кровью, его тело судорожно дергалось. Наконец, Женя отставил нож, силясь остановить фонтан крови, хлещущий из раны. — Не так быстро, падаль, — прорычал он, и в голосе его звенела сталь. Злобин не мог пошевелиться, парализованный ужасом и пониманием происходящего. Боков протянул дрожащую руку с окровавленным ножом в сторону Вани. — Возьми. Подойди сюда. Ваня приоткрыл рот в безмолвном вопросе, но, встретившись с немигающим, безумным взглядом Жени, послушно шагнул вперед, занимая место между ним и умирающим священником. Он принял нож, и все его тело забилось в ознобе. — Что… что я должен сделать? Женя прижался к нему со спины, обжигая шею горячим дыханием. По коже Вани пробежали мурашки – то ли от страха, то ли от омерзения. Боков отпустил шею священника, проведя окровавленной рукой по щеке Злобина, оставляя на ней багровую метку. Лицо парня исказилось от ужаса и тошнотворного отвращения. — Добей его, — прошептал Женя, и в голосе его звучала нечеловеческая требовательность. Ваня почувствовал сопротивление плоти под лезвием, тошнотворный хруст разрезаемых тканей. Мир сузился до этой точки боли и отвращения, до ощущения липкой крови на его руках. Он не мог дышать, не мог думать, лишь повиновался безумной воле Жени, чувствуя, как что-то ломается внутри него. Когда агония отца Сергия стихла, нож с глухим стуком выпал из ослабевших пальцев Вани. Рука, обагренная кровью, липкая и мерзкая, словно чужая. Женя обвил его за талию, медленно отступая, пока его спина не коснулась холодной стены. Губы Жени скользили по шее Вани, оставляя за собой влажный след. — Чувствуешь? Освобождение… — шептал он, обжигая ухо Вани каждым словом. Злобин молчал, взгляд его был пустым и отстраненным, словно он был лишь оболочкой, безвольно подчиняющейся чужим прикосновениям. Боков резко развернул его, пригвоздив к стене. Схватив окровавленную руку Вани, он прильнул к его ладони, слизывая красную, липкую субстанцию. Капля крови осталась на его губах, но он не обратил на это внимания. Смазанным, хищным поцелуем он накрыл губы Вани, проталкивая язык вглубь, требуя ответа. Ваня оставался безучастным, не отвечая на поцелуй. Женю это взбесило. Он прикусил нижнюю губу парня, отчаянно пытаясь пробудить его. Тщетно. Опустился к шее, осыпал поцелуями, а затем впился зубами, разрывая кожу. С губ Злобина сорвался тихий, болезненный стон. Женя ухмыльнулся, торжествуя, добившись хоть какой-то реакции. Руки скользнули под футболку, блуждая по напряженному, дрожащему телу. Желание клокотало в нем, рвалось наружу, угрожая затопить сознание безумием. Еще секунда – и тонкая нить, сдерживающая его, лопнет. По щеке Вани прокатилась одинокая слеза, сверкнув в полумраке. Лишь богу известно, какая буря бушевала в его душе. Он и сам почти поддался этой безумной волне, тонул в отчаянии. Вдруг он обхватил лицо Жени ладонями, притягивая к себе и вовлекая в отчаянный, тонущий поцелуй. Поцелуй был горьким, как полынь. Ваня вкладывал в него всю свою безысходность, всю ту бурю, что терзала его изнутри. Женя отвечал с такой же яростью, с таким же голодом, словно пытался вырвать из него душу, присвоить себе всю его боль. Он сжимал его в объятиях, чувствуя, как дрожит каждая клеточка его тела. Внезапно Ваня отстранился, тяжело дыша. Глаза его, еще недавно пустые, сейчас горели странным, болезненным огнем. Он смотрел на Женю, будто видел его впервые. В этот момент Боков, до предела натянутый, как струна, потерял последнюю нить самообладания. С рыком зверя он грубо развернул Ваню спиной, с силой вдавливая его лицо в шершавую стену, пальцы судорожно вцепились в волосы, удерживая голову. Вторая рука, дрожа от нетерпения, рванула ремень, со скрежетом расстегнула молнию. Рывком стянув с Злобина брюки и трусы, он, не давая опомниться, впился в него окровавленными пальцами. Ваня дернулся, пытаясь вырваться из железной хватки, но тщетно. Он чувствовал только грубую шершавость стены под щекой, обжигающую боль от захваченных в плен волос и животный, первобытный голод, исходящий от Жени. Пальцы Бокова скользили внутри горячей, податливой плоти Злобина, разжигая пламя, в котором сгорали остатки разума. Он тяжело дышал, прижимаясь к Ване всем своим дрожащим телом. Пальцы вошли глубже, разрывая тишину сдавленным стоном, затем он резко вытащил их, потянувшись дрожащей рукой к собственному ремню, одержимый одной лишь неутолимой жаждой. Пряжка ремня звякнула, подчиняясь его нетерпеливому движению. Пуговица на джинсах отлетела, словно искра. И вот, на свободе, его твердый, горячий член рвался наружу. Боков, не в силах больше сдерживаться, обхватил член дрожащей рукой, направляя его к податливой плоти Вани. Вошел резко, грубо, без всякой нежности, словно вбивая гвоздь в рассохшееся дерево. Злобин вскрикнул, дернулся всем телом, пытаясь вырваться из его захвата, но безуспешно. Боль пронзила его насквозь, смешиваясь с липким ужасом и отвращением. Он чувствовал себя сломанной куклой в руках безумного ребенка. Женя двигался яростно, отчаянно, будто пытался утопить в этом акте свою собственную боль, свою безысходность. Он вкладывал в каждое движение всю свою ненависть, все свое отчаяние, всю свою любовь, извращенную и изуродованную жизнью. Он не видел перед собой Ваню, он видел лишь бездну, в которую стремительно падал, утягивая за собой и его. Ваня перестал сопротивляться, обессиленный и сломленный. Он просто висел, прижатый к стене, ощущая, как его тело предательски откликается на грубые толчки. В голове пульсировала одна лишь мысль: "Когда же это закончится?". Горячие слезы текли по щеке, смешиваясь с грязью и кровью на исцарапанной стене. Боков кончил, содрогаясь всем телом. Он обмяк, привалившись к Ване, тяжело дыша. В воздухе висел спертый запах пота, крови и отчаяния. Тишину нарушали лишь прерывистые вздохи Злобина. Через несколько минут Женя отстранился, отпустив Ваню. Тот медленно сполз по стене, оседая на пол бесформенной кучей. Боков смотрел на него сверху вниз, с выражением опустошенности и растерянности на лице. Он словно проснулся от кошмарного сна и не понимал, где находится и что натворил.