Четыре сыра

      Иногда самые тёплые вещи в жизни приходят не с фейерверками, а с коробкой с игрушечным динозавром.       Когда Джейк приехал — с мятой чёрной футболкой, заметным австралийским акцентом и глазами, полными наивного удивления, — Донхёк решил, что он не продержится и недели. Уж слишком он был… чистым.        Таким, каких это общежитие обычно быстро перемалывало: вечно занятое, громкое, пахнущее чужим потом, кофе и ночными правками курсовых.       Но прошло несколько дней. Затем ещё. И внезапно стало трудно вспомнить, каким было это пространство до Шима.       Словно Джейк принёс с собой не только коробки и огромные очки, а ещё и какое-то спокойствие. И тепло. То самое, что растекается в груди, когда на улице поздно, окна светятся жёлтым, а в руках — что-то тёплое. Например, рука.       Или сердце.       В университете их часто путали. Не по именам — по образу.       И Донхёка, и Джейка знали хорошо: один учился давно и громко, второй — недавно и тихо. Но всё равно, каждый раз, проходя мимо, кто-то шептал:       — Посмотри, ну вылитый Донхёк.       Их действительно что-то роднило. Может, дело было в одинаково медовой, тёплой коже. Или в одинаковых очках, за которыми прятались взгляды: у одного — дерзкий, лукавый, у другого — испуганно-мечтательный. А может — в повадках, в мягких, почти звериных движениях, словно они оба жили телом чуть внимательнее, чем другие.       Но стоило присмотреться — и всё становилось ясно. Если бы Донхёк был собакой — он бы был наглым, шустрым шпицем. Упрямым, шумным, слишком уверенным в себе. С быстрыми лапами и хвостом, который жил своей жизнью сам по себе.       А Джейк — он был бы таксой. Неуклюжей, длинношерстной, смущающейся и обидчивой, с добрыми глазами и привычкой дрожать в транспорте. Шим был чувствительным до слёз, это было видно даже по тому, как он ел: аккуратно, с уважением, словно каждый кусочек — чайная церемония.       Они были удивительно схожи и привычно разные. Как две чашки из одного набора — одна с трещинкой, другая с отпечатками пальцев на глазури. Как два параграфа в конспекте: по смыслу близкие, по звучанию — чужие.       И, наверное, именно поэтому их поселили в одну комнату.       Джейк ввалился в комнату, словно его принесли ветром. Нет, ураганом. Рюкзак с глухим стуком упал на пол, волосы взъерошены, очки сели чуть криво, и вся поза у него была такая, словно он вот-вот расплачется или рухнет в обморок — неважно, в каком порядке.       — Донхёк, — простонал Шим, не закрывая за собой дверь. — У меня были две пары биохимии. Две! Подряд!       Шим с силой сбросил кеды, словно это они были виноваты в академической пытке, и, шатаясь, добрёл до своей кровати. Сел. Опустил плечи. Уткнулся лбом в колени.       Донхёк оторвался от своего ноутбука, приподнял бровь, как всегда в насмешке, и взглянул на жертву реагентов.       — Кто вообще ставит две пары биохимии подряд? Это же насилие, — пробормотал Ли. — Ты хотя бы воду пил?       — Я пил… кофе.       — Это не вода, Джейк.       — Ну и что, — голос у Шима дрогнул. Он вскинул голову, в лице отражалась почти детская обида. — Мне ещё делать домашку по органике, а я вообще не понимаю, что там было. Это всё ужасно.       Джейк замолчал. Лицо ало вспыхнуло, как всегда, когда он чувствовал, что ведёт себя слишком эмоционально. А затем он… просто лёг. Не раздеваясь, не снимая очки. Залез на кровать, свернулся комочком и с тихим вздохом закрыл глаза.       Донхёк подвинулся ближе, с шумом отодвинул стул и встал. Несколько секунд просто смотрел на него сверху вниз.       Упрямый, жалостливый Джейк, в широченных джинсах, с замятыми рукавами худи и следами стресса под глазами — выглядел так, словно его нужно было унести в кармане и только оберегать.       — Ты правда не ел весь день, дурак, — пробормотал Донхёк сам себе и вздохнул.       Аккуратно снял с Джейка очки, сложил их на тумбочку. Осторожно, как с фарфором, расправил под ним плед и укрыл. И прежде чем вернуться к столу, задержался — посмотрел ещё раз.       Лицо Джейка стало мягким, почти детским. Тихое дыхание, дрожащие ресницы. Он спал, совсем вымотанный, опустошённый. И почему-то именно это тронуло Донхёка до самого нутра.       Ли сел обратно, развернул тетрадь Шима и открыл ноутбук.       — Ладно. Посмотрим, что там за органика.       Донхёк просидел так до самого утра. Делал домашку, водил пальцами по клавишам, попутно чертя в тетради мелкие схемы, чтобы Джейку было легче затем разобраться.       Периодически поглядывал в сторону кровати. Периодически улыбался.       Иногда что-то начинается не с поцелуев. А с бессонной ночи, прожитой за чужим учебником.

Нет, поверьте, если за вас делают домашку с органической химии — вас любят.

      Донхёк летал по кампусу, словно кто-то вот-вот закроет за ним все двери разом.       Ли перепрыгивал через последние ступени лестниц, расталкивал плечами потоки студентов и огрызался на сквозняки, которые срывали у него из рук документы. Рюкзак бил по спине с каждым шагом, как невидимый таймер: тик, тик, опоздаешь, забудешь, не сдашь.        Мокрые от пота платиновые волосы прилипали к лбу, в груди жгло от нехватки воздуха, а в голове рябило от мыслей, что наслаивались друг на друга, как слайды на старом проекторе.

Сначала кафедра. Потом библиотека. Потом — курсовая. Где она, чёрт.

      Донхёк вбежал в один из корпусов, обогнал какую-то девушку с кофе, чуть не сбил её с ног, пробормотал «Извини», даже не замедлив шага. Коридоры сливались в одно сплошное полотно из дверей, запаха пыли и флуоресцентного света. Воздух был сухой, как бумага, и казалось, что даже время в этих стенах шуршит от усталости.       На кафедре его встретили как старого знакомого, но без тепла — с раздражённым вздохом и поднятой бровью. Донхёк что-то объяснял, пытался найти нужную форму, нащупывал ручку в кармане, не мог вспомнить, куда засунул справку. Документы норовили выскользнуть из рук, а слова — из головы.       Когда Ли наконец вырвался, солнце уже начало скатываться к горизонту. Донхёк облизал пересохшие губы и почти бегом направился к библиотеке. Там, как обычно, очередь. Там, как обычно, женщина за стойкой смотрит мимо. Там, как обычно, тишина, словно мир решает проигнорировать его паническое внутреннее состояние.       А Донхёк — бежит. Не потому что спешит. А потому что если остановится, то выдохнется. И развалится.       Только под вечер, когда Ли, почти что волоча ноги, вошёл в здание общежития, его тело окончательно поняло: день закончился. Всё. Хватит.       Донхёк чувствовал себя выжженным изнутри.       Целый день он таскался по корпусам университета, решая вопросы, которые, казалось, не имели решения: декан просил что-то переписать, кафедра затребовала лишние бумаги, а затем сломался принтер, и он час чинил его, стоя на коленях, в пыли и злости. Голова гудела от перегрева, а плечи ныли, словно он весь день копал траншею, а не гонялся за подписями и шевелил мозгами. На последних каплях энергии Ли добрался до комнаты, бросил рюкзак у двери и, не включая свет, прислонился лбом к холодной стене.       — Живой? — раздался голос из темноты.       В комнате пахло… пиццей. Тёплой, аппетитной, свежей, с сырной корочкой. И ещё — чем-то домашним, уютным.        Может, это был запах вишнёвого шампуня на чужих волосах, или запах новых коробок, только что распакованных, или сам Джейк.       Шим сидел на своей кровати, скрестив ноги, в мятой белой футболке с какой-то дурной выцветшей надписью, и огромных излюбленных очках.        Волосы торчали в разные стороны, словно он только что провалился в этот мир. Возле него покоилась коробка пиццы, крышка приоткрыта, под ней — божественное обещание чего-то горячего и насыщенного.       Донхёк моргнул и опустился на стул рядом, тяжело вздохнув:       — Можешь не спрашивать. Я прожил целую жизнь сегодня.       — Пиццу будешь? — Джейк чуть улыбнулся. — Я заказал случайно большую. Мне сказали, что у нас будут «пары до семи», а их отменили. Я расстроился и заказал еду. Это считается рациональной реакцией?       Шим говорил быстро и немного нервно, в голосе был смешной оттенок старания — словно он хотел понравиться. Донхёк усмехнулся.       — Ты расстроился из-за отмены пар? Ты странный, — пролепетал Ли, подходя ближе.       Руки Ли сами потянулись к коробке. Сыр тянулся, томаты были ещё горячими, тесто мягким, но с подрумяненной корочкой. Он откусил — и впервые за день выдохнул.       — Это чертовски вкусно, — сказал Донхёк с набитым ртом. — С тебя будет толк.       — Спасибо, — смутился Джейк, чуть сжав плечи. — Я просто выбрал ту, где было больше всего сыра.       Шим откусил свой кусок аккуратно, словно боялся запачкать пальцы, хотя те всё равно были в муке от коробки. Донхёк смотрел на него с лёгкой полуулыбкой: такой чистый, прозрачный, почти наивный. И в то же время — с какой-то странной храбростью.        Джейк совсем недавно переехал, у него повсюду валялись книги, худи, даже зубная щётка лежала на подоконнике, а не в стаканчике в ванной. Но в этой неразберихе было что-то живое. Что-то родное, но совсем чужое.       — Тебе здесь нормально? — вдруг спросил Донхёк, жуя. — Ну, в общежитии. Со мной.       Джейк приподнял брови. В глазах мелькнуло что-то такое хрупкое.       — Я думаю, мне повезло. Ты… прикольный.       — Прикольный? — Донхёк усмехнулся и откинулся на спинку стула. — Это самый неловкий комплимент, который я получал за этот месяц. Нет, за всю жизнь. Хуже только: «Твои родители случайно не Галлий с Иттрием?» от Джемина.       — А какой был самый лучший? — Джейк коротко посмеялся, поднял взгляд и вдруг стал совсем другим. Тихим, почти серьёзным.       Донхёк на секунду замолчал. Затем поставил коробку на тумбочку, вытер руки о штаны и подошёл ближе. Джейк не отстранился. Даже не планировал. Шим всё ещё держал кусок пиццы в пальцах, но уже не ел. Только смотрел.       Комната была наполнена теплом — от еды, от тел, от вечернего воздуха, просачивающегося сквозь приоткрытое окно. Где-то гудел чайник у соседей, хлопала дверь в коридоре. А здесь — пахло сыром, бумагой, кожей, чуть влажной после душа, и чем-то едва уловимым, знакомым.       — Этот, — тихо сказал Ли.       Он коснулся плеча Джейка, словно случайно, и чуть дольше, чем нужно, задержал ладонь.       Шим не пошевелился. Даже не моргнул — только губы дрогнули, словно он вот-вот что-то скажет, но передумал. 

И правильно — некоторые вещи лучше не говорить. Их лучше чувствовать и делать.

      Ли провёл пальцами по подрагивающему плечу, словно проверяя, правда ли Джейк здесь. Тепло, мягкая ткань футболки, хрупкость кости под ней — всё было настоящим. Слишком настоящим. Джейк смотрел на него широко, почти по-детски, с тем щенячьим доверием, которое невозможно заслужить — только не испортить.       А затем Донхёк осторожно снял с себя очки. Лёгкий металлический скрип дужек — почти интимный звук. Мир перед глазами стал чуть размытым, но в нём остался один фокус — Джейк.       Ли медленно потянулся к нему, не спеша, как к чему-то хрупкому и важному. Осторожно взялся за оправу очков Шима — двумя пальцами, с той же нежностью, с какой берут в руки фарфоровую фигурку. Джейк приоткрыл рот, не отводя взгляда. И позволил.       Очки были сняты. Их линзы сверкнули в полумраке, отражая золотистый свет с улицы. Донхёк положил их рядом, рядом с коробкой, как священную реликвию, вовсе не шумя.       Теперь между ними не было ничего.       — У тебя красивые глаза, — прошептал Ли.       Джейк сглотнул. Он всё ещё держал кусок пиццы, тот давно безнадёжно остыл.       — Я… у меня зрение минус пять, — выдохнул он.       — А у меня — плюс к сердцебиению, — сказал Донхёк тихо, и сам удивился тому, как легко это слетело с его губ.

Убогий флирт. Джейку точно понравится.

      Ли наклонился. Шим чуть подался вперёд. Дыхания смешались — пахло сыром, тёплым тестом, чем-то пряным и честным. Они столкнулись носами — сначала неловко, даже смешно. Донхёк усмехнулся, Джейк нервно рассмеялся. А затем всё замерло.       Губы соприкоснулись. Осторожно, мягко. Словно кто-то впервые касается тёплой воды после долгой зимы. Как проба. Как обещание. Ни жарких порывов, ни спешки. Только близость, тихая, родная, как сентябрьский вечер за окном.       И вкус. Солоновато-сырный, тёплый, чуть неуверенный, но от этого — настоящий. Донхёк провёл рукой по щеке Джейка, словно боялся, что он растворится, как пар от только что доставленной еды. Джейк шумно выдохнул ему в губы. И остался. Совсем рядом.       Когда они отстранились — ненадолго, на долю секунды, — между ними повисла тишина. Не неловкая — наполненная.       — А если ты не хотел? — вдруг шёпотом спросил Джейк. — Тогда ты бы меня давно остановил, — так же тихо ответил Донхёк и провёл пальцами его по затылку. — Но ты не хотел.       — Не хотел.       И Донхёк снова поцеловал его. Уже увереннее. Уже ближе.       Пицца так и осталась недоеденной — но всё равно согревала воздух вокруг, словно знала, что сегодня ей удалось стать частью чего-то важного.       Чего-то очень, очень тёплого. И сырного.       Донхёк целовал уже по-настоящему — не как пробу, а как признание. Без слов и страхов. Ли чувствовал, как у Джейка дрожат пальцы на его запястьях, как он с трудом дышит — и всё равно не отступает. Не делает ни шага назад.       Наоборот. Приближается.  Всё ближе. Всё глубже.       Мягкая ткань футболки Джейка была уже почти влажной от их дыхания. Донхёк коснулся краем ладони шеи, провёл пальцами за ухом — Шим вздрогнул. Задержал дыхание. И сам потянулся ближе, словно хотел спрятаться в нём. Уткнулся носом в щёку, губами — в уголок рта. Поцелуи стали рваными, неуклюжими и влажными. Живыми.       Руки Донхека легли на талию, под ткань — так, словно он хотел убедиться, что Джейк тёплый. Настоящий. И не исчезнет. Кожа под пальцами была гладкой, чуть липкой от волнения. Шим вздрогнул, чуть прикусил его губу. Донхёк втянул воздух сквозь зубы.       — Ты знаешь, — пробормотал Ли, прижимаясь лбом к его виску, — я вообще-то пришёл домой с намерением умереть от усталости.       — А теперь?       — Теперь хочу, чтобы ты снял с себя эту дурацкую футболку.       Джейк не сразу понял, как реагировать. Лицо вспыхнуло, уши — тоже. Но Шим не рассмеялся привычно, не пошутил. Только посмотрел на него снизу вверх — раскрасневшийся, дыхание сбившееся, взгляд чуть затуманенный. Медленно взял чужую ладонь и приложил к своей груди, сквозь ткань.       — Сними сам, — прошептал Джейк. — Я… не очень умею делать первый шаг.       — Ты только что сделал, дурак, — сказал Донхёк и легко потянул ткань вверх.       Футболка слетела с плеч Джейка, оставив полоску обнажённой кожи, затем больше. Живот, рёбра, ключицы. Свет из окна лёг на тело мягким янтарём, словно сам вечер прикасался к нему вместе с Донхёком.       Ткань упала на пол. Джейк снова потянулся к нему — ближе, плотнее. Лёг на спину, утянув Донхёка за собой, раздвигая колени, впуская между них. Бёдра соприкоснулись — ощутимо. Тело к телу.       Воздух в комнате вдруг стал густым, насыщенным — как мёд. Липкий от желания, пульса и жара, который тягуче разливался по позвоночнику.       Руки блуждали вслепую. Один касался рёбер, другой — изгиба талии. Губы находили уязвимые места — чуть ниже уха, под челюстью, вдоль шеи. Всё дрожало. Всё казалось хрупким. Всё было новым.       Когда Донхёк вжался в него, слишком плотно, Джейк почти задохнулся, выгибаясь, обвивая талию ногами и шепча что-то неразборчивое.       Никакой спешки. Только «издевательства» Донхёка, вечер, тепло, горячие тела и это странное чувство, словно всё происходит в первый и единственный раз.       Пицца пахла лучше, чем любая другая еда. Егерь пился лучше, чем любой другой алкоголь. Джейк был лучше, чем всё остальное.

Всё по скромному мнению Ли Донхека.

      Донхёк опустился ниже, медленно, почти торжественно, словно знал: туда, куда он сейчас направляется, пускают не всех.       Он прошёлся губами по груди Джейка — осторожно, не торопясь, словно отмечал каждую точку, где кожа подрагивала от прикосновений. Лёгкие царапающие поцелуи вдоль рёбер, чуть влажные штрихи по животу, и Шим уже не пытался сдерживать стонов. Его спина выгибалась, ладони дрожали, цепляясь то за простыню, то за плечо Донхёка, словно ища опору в новом, пульсирующем ощущении.       Когда губы Донхёка приблизились к нижней части живота, Джейк судорожно вдохнул, грудь ходила ходуном, глаза были приоткрыты, но уже вовсе мутные от желания и смущения.       Ли раздвинул бёдра Джейка чуть шире, скользнул ладонями по внутренней стороне — мягкой, дрожащей, уязвимой. И только тогда заметил.       Красное кружево.       Полупрозрачные, натянутые на стройные бёдра, трусы — словно вырезанные из клубничного заката. Контрастные на медовой коже. Почти вызывающе трогательные и даже… милые.       Донхёк прикусил губу. В горле пересохло.       Ли провёл пальцами по линии резинки — медленно, с нажимом, словно наказывая за эту невинную дерзость. А может, за себя — за то, как быстро вспыхнуло желание. Как горячо защемило под кожей.       — Всё хорошо? — прошептал Ли, замерев, глядя снизу вверх, дыша в кожу, ещё не касаясь.       — Угу, — голос Джейка дрогнул. — Только не останавливайся, пожалуйста.       И Ли не остановился.       Донхёк стянул бельё вниз — медленно, с осторожностью, как разворачивают что-то дорогое. Ткань шуршала между пальцами, словно жаловалась, что её лишают тепла. Джейк вздрогнул, стиснул простыню и закинул голову назад, открывая шею. В этом движении было что-то откровенно красивое. Без защиты. Без фальши.       Ли раздвинул бёдра Шима шире, провёл ладонями по внутренней стороне — так нежно, словно играл на чём-то хрупком и очень живом. Склонился ближе, не теряя зрительного контакта, и коснулся губами тазовой косточки.       Поцелуй был мягким, влажным, ласковым. Не торопливым — изучающим. Донхёк пробовал, ловил дыхание Джейка, слушал, где оно срывается, где голос становится выше, где пальцы вцепляются в простыню.       — Донхёк… — выдох, почти жалоба.

Как же он красиво просит.

      Ли коснулся влажной промежности губами — сначала едва, дразняще. Джейк дёрнулся, грудь тяжело вздымалась с каждым вдохом.        Ли мягко провёл языком — влажно, терпеливо, чувственно. Джейк дёрнулся сильнее, голос сорвался в горячий, невыносимо искренний стон.       Донхёк продолжал — ритмично, уверенно, глубже. Ли ел его, как любимое лакомство после долгого голода. Джейк дрожал, всхлипывал, царапал простыню, повторял его имя, как молитву.       Ли усмехнулся сам себе на очередной протяжной стон и, не отрываясь, продолжал — методично, внимательно, словно учился телу заново, словно хотел, чтобы Джейк навсегда запомнил, как это — быть желанным без остатка.       Когда пальцы Джейка сжались в его волосах, когда бёдра задрожали, Ли поймал его за талию, притянул ближе и углубился — настойчиво, с напором, с тем жаром, который уже не сдерживался.       Затем резко сменил движения на лёгкие, почти невесомые касания языком. Донхёк водил по краю, обводя чувствительную кожу, едва касаясь, словно дразня. Джейк выгибался под ним, беспомощно тянулся ближе, хватался за волосы, бездумно втискивая, но Ли вовсе не спешил.       — Донхёк, пожалуйста, — срывалось с губ, голос задрожал.       Тот только усмехался, не отрываясь. Донхёк был внизу — горячий, влажный, настойчивый. Его язык пробирался глубже, давил, скользил, втягивал, снова отступал. Ли втягивал Джейка в себя ритмично, с напором, а затем вдруг останавливался и просто дышал — прямо туда, в самое чувствительное, ждал, пока тело Джейка не начнёт дрожать от ожидания и поддаваться на встречу.       — Ты почти, да? — хрипло, почти нежно.       Шим задыхался, не мог вымолвить ни слова — только едва кивнул, сжав зубы и простыню в кулаках. Джейк был близко, слишком близко. Тело дрожало, кожа горела, бёдра чуть не замыкались от напряжения — но в такой момент Донхёк вдруг останавливался.       Губы Ли были влажными, подбородок пошло блестел. Он выдохнул тяжело, смотря на Шима снизу вверх, с каким-то дикарским, выжидающим огнём в глазах.       — Ещё нет, — прошептал Донхёк. — Ты просишь слишком красиво, чтобы всё так быстро закончилось.       Донхёк аккуратно положил ладони на внутреннюю сторону бёдер и с усилием развёл их шире, открывая себе больше. Шим всхлипнул — весь раскрасневшийся, дрожащий, в мурашках от кончиков пальцев до затылка.       — Я не могу, — прошептал Джейк, — Донхёк, пожалуйста, я…       — Можешь, — прервал твёрдо, почти нежно. — Ты же хороший мальчик, правда?       Ли прижался щекой к внутренней стороне бедра — горячий, растрёпанный, с взъерошенными волосами и нежностью во взгляде. Почти как пёс, прилёгший рядом со своей добычей, довольный, но всё ещё голодный. Он шумно вдохнул, прижимаясь носом к коже.       И снова Донхёк вернулся к десерту — резко, глубоко. Обхватил, втянул. Давление, тепло, влажный ритм — снова. Джейк вскрикнул, не выдержав, бёдра подались вперёд, почти дрожащие, но Ли держал слишком крепко, пальцами впиваясь в бока, не давая вырваться.       Ли снова затягивал его к краю. Туда, где уже нет слов, только свет перед глазами и стон, срывающийся на дыхании.       И снова отступил.       Джейк почти расплакался. Бросил голову на подушку, зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Донхёк поднялся, наклонился над ним, провёл губами по щеке, шее, губам.       — Ты не представляешь, как красиво ты сейчас выглядишь, — выдохнул Ли. — Я бы хотел замедлить время. Заставить тебя быть вот таким… дольше.       — Пожалуйста, — Джейк дрожал, как от невыносимо жара. — Я не могу больше.       И только тогда Донхёк снова опустился. Влажно, глубоко, уверенно. Джейк больше не сдерживался — изогнулся, вскрикнул, прижался к лицу так, словно хотел раствориться в нём.        И в этот раз Донхёк не остановился. Он позволил ему дойти до края. И перешагнуть.       Кончил Джейк почти с рыданием — голос сорвался, бёдра задрожали, мышцы сокращались судорожно. Он сжался под ним, как натянутая тетива, и только затем рухнул обратно — выжатый, красный, трепещущий.       Донхёк остался лежать, уткнувшись лбом в подрагивающий живот, тяжело дыша, чувствуя, как Джейк гладит по волосам — дрожащей рукой, едва касаясь, но приятно.

Если именно это чувствуют щенки, когда их гладят за ушком, то Донхёк будет делать это им почаще.

      Кружевные трусы всё так же лежали на полу — как напоминание о красоте, которую Ли едва ли заслуживал. Но всё же получил.       Донхёк поднялся, провёл языком по губам, слизывая «сладкие остатки» и посмотрел на Джейка.        Шим лежал с полузакрытыми глазами, влажными ресницами и румянцем на скулах, едва соображая. Он был невероятно красив — обнажённый, растрёпанный, доверчивый.       — Ты в порядке? — тихо, почти шёпотом.       — Нет, — прошептал Джейк, не глядя на Донхёка. — Я, кажется, влюбляюсь.