Holiday lamb

Август в Риме — грубое нарушение Женевских конвенций, я уже серьёзно подумываю о жалобе. Тени от раскидистого каштана оказалось недостаточно для защиты от безжалостно палящего солнца, а пот лип к моей нежной коже, точно пчелы на мед. В итоге я сдался и, преступив гордыню, нашел убежище в одном из многочисленных домов Господних, что разбросаны по всему Вечному городу, словно в прошлом была щедрая скидка на роскошные каменные строения. Тяжёлая деревянная дверь зловеще скрипнула, и шаги эхом отдались по широким каменным плитам, когда я вошёл, омрачив своим присутствием дальний угол. Хорошо, ведь Бог должен знать, кто только что осчастливил его своим присутствием. Если Он вообще переживает. Она. Они. Оно? О, стоит ли беспокоиться, если Творцу все равно? Кажется, гендер вовсе выходит за рамки его интересов. Я нашел Иисуса в зале. Он со смешанным опасением разглядывал роскошные изваяния, очаровательно морщась при виде собственного позолоченного тела, прибитого к кресту. Кровь струится из рук, ног и груди, искусно окрашенная в алый, дабы создать живописнейшее впечатление об истинном, неподдельном страдании. — Очень красиво, — я подошёл ближе. Иисус промычал со священным несогласием. — Нет, действительно потрясающе, — продолжил я, потому что с самого утра решил выбирать насилие, а огрызаться и высмеивать происходящее было куда легче, чем бороться с грызущим чувством вины за то, что в этом, возможно, была в некоторый степени и моя вина. Одно дело — импульсивно покончить с собой в покаянии, и совсем другое — видеть, как результат твоего неправильного выбора превратился в основу мировой религии будущих поколений. Мой собственный первородный грех. — Действительно, — пробормотал Иисус. — И я не знал, что ты, оказывается, белый, — размышлял я вслух, пока мы бродили по галерее. — Ну, — неловко улыбнулся Иисус, устремив рассеянный взгляд на другой свой лик, — я тоже. — Наводит на мысль, — продолжил я, украдкой разглядывая уродливые шорты цвета хаки, которые он натянул вопреки моим увещеваниям и мольбам. — Не наводит, — решительно заявил Иисус и направился к очередному золоченому предмету интерьера и множеству побрякушек. Так мы вскоре добрались до алтаря. Даже здесь, среди высоких разноцветных витражей, он висел распятый над алтарем, со слезами на глазах присматривая за своими овцами. И шесть кубиков пресса. И чудесно короткая набедренная повязка. Я хихикнул. Мне пришла в голову богохульная мысль. Как было бы забавно, если бы наш Мессия осквернил меня на этом каменном уродстве, как жертвенного ягненка. Я раздвинул бы ноги, проклинал бы имя Господне, хватаясь за Иисуса, причиняя боль, когда он вонзает свою священную плоть в мою грешную, заполняя меня божественной благодатью. — Нет, — Иисус доказал свое божественное происхождение, прочтя мои мысли. Или лицо. Одно из двух. Или, возможно, он просто слишком хорошо меня знает. На всякий случай я добавил побольше притворной невинности. — Не понимаю, о чем ты. — Выбрось это из головы. — Зануда. Одетые и непорочные, мы направились к выходу. — Не хочешь поставить свечу? — спросил Иисус, кивнув в сторону аккуратных рядов чайных свечей,горящих в вечном полумраке церкви. — Но принесет ли это мне спасение? — спросил я. — Нет. Я задумался. — Вообще-то, да. Хочу. Иисус внес несколько монет в металлическую коробку и взял две свечи. Одну он протянул мне. Я закрыл глаза и подумал о Скиппи I–VII. Да обретут души их спасение. Или что-нибудь съестное. Для хомячков это, в сущности, одно и то же. Я зажег свечу, и она ровно замерцала среди своих собратьев. И увидел я, что это хорошо. — За кого ты ставишь свою? — спросил я, наблюдая, как он возится с фитилем. — За всех заблудших на этой земле, — произнёс Иисус с прикрытыми глазами так, словно это было истиной. Он молился, и я считал это дурацким, но подождал пять секунд, прежде чем снова прервать его. — Молишься? Иисус не открыл глаза. — Молюсь. — Ты можешь попросить своего отца простить меня? Иисус открыл глаза и посмотрел на меня. — Нет, — ответил он после некоторого раздумья. — Не можешь? — я продолжил допытываться, — или не хочешь? — Нечего больше прощать, — тихо сказал Иисус, беря мою руку в свою, без единого отверстия. Я вздрогнул, — Прощаю тебя, всё. — Но ты еще и трахаешь меня, — сказал я, игнорируя то, как у Иисуса дернулись губы, — не видишь никакой схожести с блатом? — Ага, — согласился он, — я найду тебе хорошего адвоката, если ты когда-нибудь предстанешь перед судом.

***

— Мы собираемся встретиться с новым Папой? — спросил я, уплетая шоколадное джелато и обходя перевозбужденных туристов. Солнце наконец-то опустилось за один из многочисленных холмов Рима, и существование перестало быть пыткой. — Нет, — быстро ответил Иисус с ужасным выражением лица, — Нет, никогда, до тех пор, пока мы можем их избегать. — Оу? Снова неприятности в Ватикане? — спросил я с притворным беспокойством. — А когда-то было иначе? — пробормотал Иисус, но не стал вдаваться в подробности. А я поступил как хороший парень и не настаивал ни на чем. (Хотя это грызло меня заживо. Я раз за разом задавался вопросом, как, черт возьми, кто-то мог попасть в немилость Иисуса. Я пытался годами, веками, тысячелетиями, и до сих пор пользуюсь его благосклонностью. Возможно, всё это все-таки связано с сексом?). В тот вечер он повел меня в оперу, где я два часа наслаждался Прокофьевым и Шостаковичем, в то время как Иисус тихо страдал в своем красном бархатном кресле по соседству, тяжело дыша, время от времени лениво перелистывая программу и позволяя объяснять ему, чью музыку мы сейчас слушаем. Я же, напротив, был в восторге. Все непонятное и странное всегда очаровывало меня, а мелодичная какофония, прерываемая короткими периодами гармоничного порядка, трогала душу. Я чувствовал себя оскверненным лучшим из возможных способов. К финалу мои глаза были на мокром месте, и у Иисуса хватило здравого смысла аплодировать вместе с остальными. После этого мы вошли в наш очень уютный гостиничный номер, где я убедил его попробовать более или менее успешный секс. Дух был готов, но плоть — лишь наполовину. Увы, в жизни есть вещи, на которые нельзя повлиять. Вместо этого я искупил свои грехи и отсосал сыну Божьему, будто это мой святой долг, и улыбнулся, когда он снова поднял меня и все равно поцеловал после этого. Я лежал рядом, позволяя ему нежно целовать. Губы прошлись по щеке, к шее, покрывая кожу маленькими горячими поцелуями, и с моих губ сорвался смешок. — Что? — спросил он, возвращаясь ко мне, его рука мягко гладила мои волосы. — Борода, — пробормотал я. Наши носы почти соприкасались, и я почувствовала горячее дыхание на своём лице, — колется. — Мне жаль, — сказал так, словно действительно сожалел, и я снова притянул его поближе, впиваясь зубами в его мягкие-мягкие губы. — Врешь, — обвинил я с адским пламенем в тоне. — Обещаю, что побреюсь утром, если ты этого захочешь, — сказал Иисус, старый шутник, и я имел удовольствие лицезреть, как в его глазах появилась настоящая паника, когда я начал серьёзно обдумывать его предложение. — Не, — миролюбиво провозгласил я, — Может, у тебя подбородок неважный или типа того. Иисус ущипнул меня за бок. В ту ночь я спал как ангел.

***

— Если я закажу картошку фри, ты будешь? — Нет, — я предпочел овощи, как завещала Мишель Обама, но пожалел о своем выборе, как только столкнулся с последствиями, — Если бы Бог по-настоящему любил нас, он бы вложил все полезные вещества во вкусные блюда, — говорю я, накладывая себе вкусный и питательный салат. Без гренок, соус отдельно, пожалуйста. Иисус был тронут моей жертвой, но воздержался от того, чтобы предложить несчастному страдальцу (мне) одну из своих многочисленных и обильных порций картошки. — Разве в Библии не говорится об обязательстве делиться с нищими? — это была откровенно слабая попытка. — В Библии также говорится о необходимости придерживаться своих решений и сбалансированного питания. Доедай свой салат, а потом, возможно, поедим мороженого. Спорить с Мессией о трактовании Библии бессмысленно. Поверьте мне, я столько раз пытался.