дистанция.

      Смотрит Келус точно так же, как и делает всё остальное: с полным вниманием. Каждое движение, взгляд, каждое мельчайшее изменение в выражении лица собеседника действительно важны. Он заранее знает, сколько это будет значить, если задержаться на долю секунды дольше, чем дозволено. От него пахнет сухим воздухом его комнаты, чуть прелой бумагой и мятной настойкой, которую ему вручил Вельт. Это не раздражает. И смотреть ему в глаза, наверное, тоже не должно быть чем-то невозможным, но Дань Хэн не может выстроить последовательную систему суждения, когда Келус вдруг медленно, совершенно несуетливо опускает взгляд на его пальцы, лежащие на подлокотнике. Повторяется уже не впервые, разве нет?       Дань Хэн не должен позволять себе второй раз застыть с неестественно прямой спиной, чувствуя, как всё тело превращается в тугую пружину, в полусекунду до того, как что-то точно сорвётся и станет непоправимым.       Март 7 возвращается через несколько минут, с довольной улыбкой и каким-то мелким предметом в руках, который она тут же протягивает Келусу, кажется, весь смысл её отсутствия заключался в этом жесте и в этой демонстративной передаче, после которой наступает ощутимая перемена: она уже здесь и разговор возобновляется, а воздух теряет своё тягучее, неподвижное качество. Дань Хэн это замечает сразу, потому что до этого ему было трудно дышать, а теперь стало проще, и при этом он чувствует раздражение, необъяснимо резкое, потому что не может понять, из-за чего именно ему было тяжело. Он списывает это на усталость и на накопившееся напряжение, на собственную глупость, но от этого не становится легче, наоборот, появляется желание встать, выйти, сделать хоть что-нибудь, лишь бы избавиться от этого ощущения беспомощной включённости.       Он медленно поворачивает голову, только чтобы убедиться, что Келус действительно не смотрит на него, и что Март 7, кажется, что-то оживлённо рассказывает, при этом жестикулируя одной рукой и жуя какую-то карамельку, которую выудила из кармана. Он знает, что должен отвернуться, но не делает этого, глаза приросли к затылку Келуса, к его лопаткам, к тому, как он наклоняется вперёд, чтобы расслышать. Всё это раздражает Дань Хэня не меньше, чем его собственное желание наблюдать дальше.       Встаёт резко, - движение само родилось в теле без приказа, и делает шаг к двери, притормозив ровно на том месте, где его тень сливается с проёмом. Не поворачивается и не говорит ничего, пока Март 7 не окликает его, выныривая из своего рассказа. Не отвечает ей ведь.. Не знает, что именно сказать, чтобы она перестала так смотреть. Он только говорит в пустоту: пусть закончат без него.       Дань Хэн неукоснительно соблюдал ту зыбкую дистанцию, которую сам же и воздвигал между собой и Келусом. Вымерял шаги на вес золота, опасаясь потерять контроль, - вся их связь выстроена из тончайшей паутины, на которую нельзя было дотрагиваться иначе, как осторожным дуновением ветра; следил за движением и непроизвольным вздохом, за игрой теней на лице Келуса, - через эти невесомые детали можно было понять куда больше. Слова.. они излишни. Внимание не было назойливым.       Любая попытка нарушить эту грань превратит этот тонкий баланс в осколки. Говорят, взгляд говорит многое о человеке? Когда это касалось Келуса, то во взгляде мгновенно читается невыразимая тоска по чему-то большему, что оставалась на грани недосказанности и желания.       Эта двойственность - между стремлением быть ближе и страхом быть уязвимым перед ним.       Он глазами цеплялся за Келуса, записывая каждое его движение в воображаемый дневник, в котором слова заменялись ощущениями - мягким изгибом губ, незначительным наклоном головы. Иногда Дань Хэн ловил себя на мысли, что его невидимое прикосновение к нему и есть самый сильный язык их общения - он рождается из их тел и дыхания, желаний.. таких невысказанных желаний.. потайных.       Дань Хэн подмечает, как Келус что-то шепчет Март 7 на прощанье. Играет со словами, от них уголки её губ дрогнули, и вот она уже уходит. Не желает оглядываться. После себя оставляет лёгкий шлейф духов и неразрешенное напряжение.       Келус прижимается к Дань Хэню с той дурашливой улыбкой, которая сводит с ума - беззаботной и солнечной, будто сам не понимает, какое безумие провоцирует, когда его пальцы скользят по рукаву Дань Хэня, а его колено невзначай упирается в бедро сидящего, создавая невыносимый контакт, от которого у того замирает дыхание, хотя лицо остаётся бесстрастным, как всегда.       - Ты задумчив сегодня, - шепчет Келус, наклоняясь близко к его шее так, что губы почти касаются её прямо. - Кажется, размышляешь, как бы поступить со мной, если бы мы остались одни… - и он делает паузу, намеренно долгую, чтобы дать этим словам просочиться в сознание, прежде чем добавить: - Но мы же одни, да?       Рука внезапно смыкается на запястье Келуса с рассчитанной силой, которая заставляет того слегка приглушенно ахнуть, и в следующий момент их позиции меняются - теперь это Келус прижат к стене, а Дань Хэн стоит перед ним. Обычно болтливый рот на секунду замолкает, когда пальцы Дань Хэня скользят выше, по рёбрам. Он чувствует под ними целые волны электрических разрядов, пробегающих под кожей. Затем наглые пальцы вцепляются в складки одежды, прощупывая каждый изгиб. Ныряют под одежду.       - Я всегда хотел узнать, каков ты на ощупь, - признаётся Дань Хэн, ровный голос срывается на согласных.       В последнее время он представлял, какими могут быть эти руки и пальцы.       Келус не может ответить. Дань Хэн втягивает его нижнюю губу между зубов, слегка прикусывая, затем отпускает, чтобы языком проследить оставшийся след, затем снова берёт - методично. Проверяет, на что способна чужая нервная система. Тонкие пальцы Келуса впиваются в его кожу грубо.       Интересное наблюдение - пальцы Келуса были горячими, а сама температура его тела значительно повышалась.       Он хочет сказать что-то резкое и отстраниться, но вместо этого его рука сама тянется к лицу и он с удивлением замечает, как те вьются вокруг его пальцев, не желая отпускать.       - Удивляешь, - снег выпадет на ясную погоду? Подначивает. - Что нашло на тебя сегодня?       Келус замирает, когда чужие ладони охватывают его щеки с таким трепетом, который в его сторону не проявляли до этого ранее. Да и кто, спрашивается. В глазах читается детское изумление, - что, оказывается, он был способен на такое? Дань Хэн целует его медленно и нежно. Сам не понимает, откуда в нем эта внезапная потребность в бережности - возможно, из-за того, как хрупким кажется сейчас всегда навязчивый Келус под его пальцами. Глазами замечает, как те губы под его собственными замирают в нерешительности, а потом начинают отвечать неуверенно и неловко, - и все же, за всей показной бравадой скрывается неопытность.       - Удивлен быть должен я, - заставляет по каким-то неведомым причинам Дань Хэня слегка прикусить его нижнюю губу, чтобы услышать тот особенный вздох.       Келус, кажется, совершенно потерян в этой новой для него ситуации - его руки сначала беспомощно висят в воздухе, осторожно опускаются на спину Дань Хэня, касаясь сначала только кончиками пальцев. Может, и обжечься боялся? Потом тянут за собой вниз, и когда тот ложится на спину, его волосы рассыпаются серебряно-медными волнами по полу.       - Хочу ещё, - улыбается. - Ещё и ещё.       Он ожидал, что Келус будет говорить и дальше без умолку, как всегда, заполняя пространство между ними своей привычной болтовней, но тот молчит. Тишина полностью не была ощутима. Дань Хэн кладет палец на дрожащие губы Келуса, заставляя того замолчать окончательно, и наклоняется, чтобы оставить поцелуй на его шее, прямо под ухом - в том месте, которое, как он уже заметил, заставляет Келуса содрогаться всем телом.       В голове и дальше проносится его «ещё». Хватит ли стыда завтра вспоминать эти ласки?       И он целует дальше ещё.       Ещё.       И ещё. Завтра он попытается забыть это, но Келус не даст.