Зверь

Входная дверь распахнулась тихо, без скрипа. Впустила хищника за порог. Он идет осторожно, поступью затаившегося зверя, тяжело, но бесшумно, грозно, но с ювелирной аккуратностью избегая звучных половиц. Чонгук научился его чувствовать. Чонгук научился его слышать. Даже воздух меняется, даже тишина становится другой, слишком мертвой. Тэхен вернулся. А вместе с ним — его монстр, сверкающий во тьме налитыми кровью глазами, скалящийся, не прячущий острые, рвущие все на своем пути зубы. Чонгук ждет. Сидит в гостиной на кресле, держит в руках кнопочный одноразовый мобильник с единственным контактом, смотрит в темноту коридора, где плывет напряженный силуэт Тэхена. Где крадется, подгадывает момент для прыжка. Когда тусклый свет лапами раздирает мрак, Чонгук может наконец увидеть лицо. Капли крови засохшими разводами въедаются в щеки Тэхена. Но их гораздо больше на его руках. Чонгук успевает заметить. Тэхен молчит, держит челюсть плотно сомкнутой, не мигая жжет в Чонгуке дыры красными глазами. Чонгук поднимается со своего места, оставляя телефон. С облегчением выдыхает. — Ты здесь, — нервы — струны, лопаются, не выдерживают. Ресницы укрывают мокрую пелену. Чонгук сутулит плечи, взгляд уводит вниз, злится так сильно, и так отчаянно хочет себя ущипнуть: это не сон, это не кошмар, в котором Тэхен ушел и не вернулся, исчез, словно его и не было. — Чонгук, — прищур хищника, такой дикий, жадный, становится бесконечно виноватым. Становится слишком человечным, — я… я не смог, Чонгук. Чонгук знает, что означает его «не смог». Он видит пропитанные кровью пальцы, видит испорченную толстовку, видит угрожающий оскал и голод. Чонгук срывается, хватается за Тэхена, прижимается, дышит, дышит, дышит. Только рядом с ним может дышать. Тэхен пахнет металлом, чужим страхом, опасностью зверя, холодом, но Чонгук давно привык. Чонгук давно зависим. Тэхен не понимает. Стоит ровно, даже не пошатнувшись от напора Чонгука, пусто смотрит куда-то сквозь, пытаясь склеить картинку воедино. Тэхен сорвался. Тэхен все испортил. Чонгук его держит в руках и не отпускает. Чонгук его не обнимает, Чонгук пытается с ним слиться. — Я думал, тебя забрали, — Чонгук даже произносить это боится, жмурится до боли, кулаком по спине Тэхена ударяет. Чонгук слишком хорошо знает оперативность разыскной службы. Чонгук знает, что ждет Тэхена, если когда-нибудь на его руках сомкнутся наручники. Ведь когда-то он сам хотел это сделать. Ведь когда-то именно он преследовал особо опасного преступника, горел мечтой успешно закрыть свое первое дело. Тэхен им был. Первым делом. Первым и последним. Тэхен так умело с ним играл, водил следствие за нос, разбрасывал трупы по паркам, глумился. Потрошитель, чудовище, мясник. Как только не горели заголовки, как только не пытались Тэхена задушить ярлыками. Чонгук видел каждое тело. Любовно ратерзанное, выложенное в мозайку послания, подаренное полиции и горожанам. Он тогда только выпустился из академии, был назван лучшим ее учеником. Он тогда не знал, что лицом к лицу столкнется с таким убийцей. Чонгук впервые увидел его ночью, в грязном переулке, куда его дернули звонком. Хотели успеть спасти предполагаемую следующую жертву. Спасать было некого. Чонгук направлял пистолет на человека, склонившегося над бездыханным телом. Он встретил в чужом взгляде настоящего зверя. Монстра, жаждущего продолжать. Чонгук не был готов к такому. В нем воспитывали ненависть к преступникам, презрение, соревновательность в поимке. Но он попросту растерялся под напором и дикостью убийцы. Он пропустил момент, когда затылок затрещал от удара. Чонгук не знал, кто именно захотел лишить его жизни, но был уверен, что это сделал не он. Не тот, за кем следствие гонялось уже полтора года. Размазанный мир постепенно гас. Чонгук запомнил только оглушительный крик и низкий, разъяренный рык. На утро по новостям, которые Чонгук смотрел в больничной палате, объявили об обнаружении двух тел. Очередная жертва потрошителя и предположительно его свидетель, который неудачно попался под руку и был лишен жизни тоже. Чонгук понял всё. Он мог бы заставить себя поверить в то, что убийца не пытался его защитить. Он мог бы внушить себе, что вторая жертва действительно могла знать слишком много, чтобы ее вот так отпустили. Но Чонгук не был в числе мертвых. Чонгук очнулся здесь, в стерильности и окружении врачей, с сотрясением, но живой. Потрошитель, чудовище, мясник потерял свою маску устрашающего и наводящего панику. Замешательство Чонгука и растерянность превратились в кровоточащую рану. Он впервые задумался о том, зачем вообще полиция ловит преступников и почему сначала не пытается разобраться, а кого они вообще ловят. Ненависть, которую ему пытались привить, растворилась в блеснувшем любопытстве. Таком дрожащем, неуверенном, диком, чуждом обычным следователям. Чонгук захотел понять, почему убийца, терзающий город, его спас. Чонгук больше не называл его чудовищем, не читал грубости газет и не слушал преувеличенный бред новостей. Чонгук очнулся только тогда, когда на собрании по потрошителю оборвал полковника и попросил не приписывать преступнику лишних черт, окончательно вырывающих из убийцы человечность. Он поставил невозвратную точку. А количество трупов росло. Чонгук срывался по каждой наводке, искал, искал, искал. Ему нужно было узнать правду. Ему нужно было еще раз увидеть жадность в кроваво-красных глазах, ему нужно было найти среди их голодной пустоты причину, по которой Чонгук еще дышит. Погоня длится еще полгода. Убийца стал скрытнее, изощреннее. У Чонгука появляется напарник. Назойливый мужик, считающий своим долгом вставлять в каждый разговор свои пять копеек, хвастающий направо и налево о своих заслугах и яро мечтающий отправить потрошителя на смертную казнь без преувеличения. Хрупкость скромной мысли о том, правильных ли людей ловит следствие, перестает раскалываться о совесть и мораль. Жестокими могут быть не только преступники. Жестокость цветет везде, распускается пышными клумбами, для её власти над разумом и решениями не нужно лишать кого-то жизни физически. Достаточно просто устилать свой путь осколками сердца и души. Достаточно просто быть пустым. Чонгук видел пустоту в этих диких глазах убийцы. Но она не была следствием жестокости. Она не была ее симптомом. Она была такой, как у тех, кто остался без сердца и души, которыми выложили чей-то равнодушный и бессовестный путь. Чонгук встречает убийцу второй раз. Они планируют перехват ровно два месяца. Чонгук не рад делить эту операцию со своим коллегой, но терпит, держится за табельное. Скорее ради отвлечения от болтовни напарника, чем желания защититься в случае опасности. Он ее не чувствует. Убийца действительно там, в заброшенном недостроенном здании, готовит стол с инструментами, не торопится отправляться на похищение жертвы. Чонгук заходит внутрь, пытается не наступать на камешки, не шаркает тяжелой обувью. Руки от пистолета убирает. Невольно, не задумываясь. Убийца знает, что за ним пришли. Знает, кто пришел. Чонгук не успевает встретить взгляд. Желанный им, непонятый раньше. За ним влетает напарник, кричит что-то о ФБР и задержании, поднимает оружие, уже спуская предохранитель. Чонгук успевает только сделать выпад вперед: — Нет! — Вспышка. Чонгук чувствует грубый сильный толчок и валится на пол. Он бегло осматривается, находит убийцу, уже стоящего рядом, нависаюшего коршуном, готового напасть, убеждается в отсутствии ранений, и возвращает внимание на табельное напарника. — Ты что творишь? — Кричит полицейский, — Быстро уйди. — Нет, — Чонгук повторяет, поднимается, не отшатывается от убийцы позади себя, хотя ощущает угрозу. Ощущает напряжение, звенящее в воздухе металлом. — Это препятствие работе полиции? — С вызовом спрашивает напарник. Он не понимает резкой перемены в Чонгуке, его рука, сжимающая пистолет, дрожит, хочет выстрелить, но сомневается. — Это ведь не человек, ты вообще понимаешь? Он монстр. — У него есть имя, — Чонгук и сам не знает, что происходит. Он не понимает. Не хочет понимать. И ненавидеть тоже не хочет. — Тэхен. Полицейский стреляет второй раз. Второй и последний. У Тэхена реакция оказывается гораздо быстрее обычного человека. Тэхен по своей природе был зверем. Зверем, который спас одного из тех, кто убивал. Но на остальных это благородное правило не распространялось. Заточенный топор расколол голову напарника за мгновение. Он упал навзничь перед Чонгуком. Кровь липкими лапками расползалась по бетону и вымазала подошву ботинок. Тогда Чонгук почувствовал эту тишину. Тишину, в которой даже время замирает. Ждет. Тишину, в которой хищник готовится напасть. — Почему? — Чонгук больше не смотрит на тело. Он пытается поймать красные глаза, пытается вырвать правду, разломать ребра и достать из пустоты, где когда-то билось сердце Тэхена. Он перестает дышать, не отступает назад, но и не решается подойти. Нет, он не боится быть убитым. Он боится спугнуть, боится снова потерять любую нить, боится, что следующее затишье убийцы затянется навсегда. Тэхен не отвечает. Разумеется, он не отвечает. Он отворачивается, скрываясь под капюшоном, собирает свои инструменты, без спешки, бережно, укладывает в кожаную сумку и идет к проломленной стене, оставляя Чонгука позади. Чонгук никогда не знал о чувстве самосохранения, поэтому следует за убийцей, хватает его за рукав, не решаясь дотронуться до запястья, и требовательно останавливает. Тэхен по-прежнему не показывает лица, но по окаменевшим плечам выдает напряжение. — Прошу, — Чонгук не оставляет попытки. Другой у него не будет, он знает. Через пять минут здесь будет десяток вооруженных. Он не может его отпустить. — Почему опять? Капюшон шевелится. Тэхен позволяет Чонгуку разглядеть каждое грязное вкрапление в радужке, позволяет выцепить его неутолимую жажду и разрушительность, позволяет понять самую крошечную часть его жестокой одичавшей правды. — Потому что ты единственный, для кого у меня есть имя, — голос, искаженный хрипом, так похожим на рычание. Тэхен рычал так же, когда набросился на свидетеля, вторую жертву. Чонгук думал, это рычание — гнев, ослепительная ярость. Чонгук смог услышать в угрозе надломленность и страх. — Тебя поймают, — Чонгук все еще не дает ему уйти. Он выглядит жалко и ничтожно рядом с убийцей, блеет что-то про оцепление города и все еще держит преступника за рукав, словно он не может по щелчку переломить Чонгуку пальцы и вырвать плечо из сустава. Тэхен не слушает, делает шаги вперед. Вдалеке раздается полицейская сирена. — Я не могу позволить им забрать тебя, — одна фраза. Чонгук не думает. Просто говорит. Отчаянно, надрывно, с болью. Он не может позволить им похитить последний луч света, замерцавший внутри такого жестокого и одержимого жатвой зверя. Убийца останавливается. — Я никогда не прекращу, — сухо. Без лжи. — Я всегда буду чудовищем. Мои руки по локоть в крови. Десятки унесенных жизней. Как ты будешь жить с этой виной, Чонгук? Тэхен полностью разворачивается к следователю. Смотрит грубо, отрешенно. — Как ты будешь жить с памятью о том, что все эти жертвы — твоя вина? — Тэхен говорит правду. Презирает фальшивую обертку, презирает человеческую слабость и растаптывает надежду Чонгука, как мерзкого червяка. Чонгук должен был заковать убийцу в наручники, приложить хорошенько виском, пригрозить сладким остатком жизни в клетке. Но он стоит без оружия, не обращая внимания на труп напарника, держится за потрошителя и просит сам не понимая о чем. — Мне будет больно. Но еще больнее — потерять человека внутри тебя, — Чонгук слышит скрежет гравия на улице под шинами служебных автомобилей, — ты не чудовище. Не для меня. — Я убийца. — Но ты дал мне возможность жить. В розыск объявили не только потрошителя, но и предположительно его подельника. Чон Чонгук попал в список интерпола, как сбежавший с места преступления и помогающий серийному убийце. Они сменили множество квартир и домов, жизнь превратилась в бесконечную изнурительную дорогу. В побег. Выбор был невелик, если они задержатся — их поймают, если продолжат бежать — будет шанс на еще один день существования. Чонгук уговорил Тэхена потерпеть хотя бы пять месяцев, не совершать ничего противоправного, чтобы они смогли спокойно без лишнего внимания добраться до границы. Рядом с Чонгуком зверь становился не таким строптивым, не таким диким и безбашенным. Тэхен дышал и жил своей жестокостью, своим голодом, это не искоренить, это не лечится, это не переделать. Чонгук и не пытался. Он знал, что Тэхён такой. Но он дал ему шанс. Как когда-то Тэхен — ему. Убийца не был разговорчив. Молчал о своем прошлом, молчал о мыслях, молчал о растущем голоде, молчал обо всем, за исключением дней, когда Чонгук особенно сильно паниковал из-за возникающих проблем, все боялся, что следствие выйдет на них. Тогда Тэхен обращался к нему по имени, заставлял смотреть на себя и принимал хоть и странные, но попытки отвлечь. За пару месяцев Чонгук выучил анатомию, узнал, куда нужно бить, если хочешь быстро и бесшумно, какие ножи лучше использовать, где закупаться инструментами без риска быть пойманным, что можно приготовить на скорую руку из небольших кусков мяса. Чонгука кровавые подробности и холод Тэхена не пугали. Он научился принимать это как столь необычный, но все же имеющий право на существование тэхенов мир. Один раз они даже позволили себе заглянуть в бар. Чонгук спустя два бокала захмелел, отправился за дополнительными двумя, один из которых предназначался бы Тэхену, но пьянице у стойки слишком приглянулось, как он выразился, «сладкое личико» бывшего следователя. Тэхен услышал. Чонгук как можно скорее ретировался обратно с ромом в руках, все внимательно рассматривал Тэхена, пытаясь распознать его сменившееся настроение. Он был сдержан. Как и всегда, собственно, ничего особенного, кроме ужесточившегося взгляда с пылающим кроваво-красным разливом. Домой они вернулись поздно. Тэхен смиренно сидел на краю кровати — сторожил подступающий к Чонгуку сон. Когда дремота стала глубокой и безжалостной к чуткости Чонгука, Тэхен сорвался. Так обычно бойцовый пес рвет цепи и настигает свою жертву, широко растягивая пасть и смертоносно смыкая на горле. Тэхен пропадает. Ненадолго, но этого хватает, чтобы Чонгук вскочил в беспокойстве и пытался дозвониться одному единственному контакту на телефоне. Он по-настоящему испугался. Придумал миллиарды вариантов, в которых Тэхена скручивают, уводят, а что еще хуже — подстреливают и заставляют терять литры крови в служебной повозке. Он не находил себе места, метался по гостиничному номеру, пока без сил не рухнул в кресло. И сейчас, видя Тэхена здесь, без сопровождения полиции, без пулевых ранений, Чонгук впервые за десять лет плачет. Навзрыд, истошно, дико. Жмется к Тэхену, руками сдавливает, дышит кровью. — Чонгук, — снова зовет, рукой грязной трогает мокрую от слез щеку, заставляя оторвать голову и понять подбородок, — никто никогда не заберет меня у тебя. Обычно подобное говорят с нежностью, с лаской, с напускным теплом, как все пустые обещания долго и счастливо. Тэхен говорил жадно. С оскалом хищника, с притаившейся злостью, с властью. С бесконечным, неиссякаемым обожанием. — Я без тебя не смогу, — Чонгук не может успокоиться, смотрит в голодные красные глаза, вцепляется пальцами в воротник Тэхена, совсем не избегая его пачкающих кожу касаний. — Я никому не позволю, — хрип, граничащий с рычанием, становящийся утробным диким зовом. Тэхен ладонями врывается во взлохмаченные волосы Чонгука, слепляет их кровью убитого пьяницы из бара, тянет к себе ближе, натягивая пряди у корней. — Слышишь? Рядом только я. Тэхен категоричен. Тэхен неумолим. Рядом с Чонгуком может быть только он. Смотреть на него, трогать, говорить с ним, кормить его, слышать его — только он. Всех остальных он голыми руками разорвет на куски, зубами будет вырывать крики из глотки. Он настоящее чудовище. Эгоистичное, жадное, необузданное. Чонгук только его. Тэхен целует так же, как убивает — со страстью, с голодом, с рвением забрать больше. Язык проталкивает в соленый от слез рот стонущего Чонгука, пальцами болезненно дергает его волосы, вынуждая выше вскинуть подбородок. Чонгук позволяет ему все. Лишь потому, что нуждается сам. Запрокидывает голову, вверяя свою шею в пасть хищника. Тэхен не церемонится, обнажает зубы и вгрызается в горло, вдавливает челюсть до тех пор, пока не почувствует металлический привкус крови. Он не желает его убить, но хочет похитить его жизнь, сделать исключительно своей, запереть в мрачном подвале и никому не показывать. Хочет оставить свои следы везде, чтобы Чонгук всегда помнил, кому он принадлежит. Тэхен не останавливается. Он не умеет сдерживаться. Кровавый укус появляется на плече, на груди, на животе Чонгука, мечущегося в огонии, но не сопротивляющегося. Он хотел зверя. Он хотел чудовище, безжалостно терзающего людей. Он был готов стать его жертвой. И Тэхен знал обо всем. Чувствовал, ощущал, понимал, видел. Но берег. Как мог, по-своему, жадно и жестоко. Убивал тех, кто посмел заговорить с Чонгуком, ломал руки всем, кто решался на рукопожатие, выжигал глаза осмелившимся посмотреть слишком откровенно. Тэхен любил по-особенному. Как любит дикий зверь с чудовищной силой. Голод по жертвам превратился в голод по Чонгуку. Тэхену всегда было мало. Чонгук тоже начал голодать. Начал жадничать. Смотреть на Тэхена дико, любовно, кроваво. Чонгук всегда учился быстро, прилежно, до дотошной точности, до памяти о каждой крошечной, незначительной детали. Он хранил в голове каждое слово, когда-либо сказанное Тэхеном. Убийца ненарочно стал его учителем, наставником на порочном, устланном кровью пути. Тэхен не прививал ему ненависть к людям, не вышивал у него на сердце презрение, не воспитывал в груди гнев. Люди для него не были настолько значимы, чтобы он уделял им такое внимание, помимо обычного хищного интереса. Он хотел, чтобы Чонгук умел защищаться, чтобы стал меньше переживать, был уверен в том, кто рядом с ним. Но кровожадные уроки пригодились намного раньше, чем они оба предполагали. Прежде, чем добраться до этого города, нужно было попасть в грузовик, перевозящий стекло. Все шло как нельзя гладко, без шума вечером Тэхен и Чонгук пробрались на завод, вышли на парковку для рабочих машин, где случайно наткнулись на нее. Девчонку, только устроившуюся в эту компанию. Чонгук уже тогда подумал о том, что ей стоило выбрать другую работу. Она нисколько не боялась. Приняла беглецов за рабочих. Пришлось остановиться, пришлось поговорить. Чонгук редко наблюдал такого Тэхена. Вымазанного искусной игрой в воспитанность, в любителя вести диалог со случайными прохожими. Тэхен был расслаблен, не чувствуя потенциальной угрозы от подростка, поддакивал на ее лепетание о тяжбах. Чонгук стоял рядом, за спиной Тэхена, и видел всё. Как она накручивает волосы, как пытается выглядеть милой, улыбаясь и хлопая ресницами, как кокетливо покачивается на каблуках, как смотрит на Тэхена в ответ. Она совсем не замечала ужесточившийся, алеющий взгляд Чонгука. Не замечала его блеснувший в полумраке оскал. Когда девчонка ушла перекурить, Тэхен потянул Чонгука за собой. Все, что им оставалось — ждать внутри грузовика наступления рассвета. Они оба изрядно утомились, без сна высчитывая план и подгадывая удачный день. Плотно закрыв за собой дверцы, Тэхен сложил между стеклами свои вещи, сам устроился на полу, подзывая к себе Чонгука. Он ощущал его напряжение, но не знал, насколько сильным оно может быть. Рядом с Тэхеном лег не Чонгук. А взрощенный его, Тэхена, рукой и любовью к нему зверь. Зверь, ждущий, когда сон настигнет хозяина. Тэхен мог спать в любом месте и в любом положении, Чонгук это выучил еще в первые дни побега, поражаясь змеиному спокойствию. Как и всегда, Тэхен отключился быстро. Мерное дыхание щекотало макушку Чонгука. Но составлять компанию убийце он сейчас не собирался. Оставил пригретое место быстро и бесшумно. Взял небольшое квадратное стекло, покинул грузовик. Чонгук превратился в ищейку. В опасного хищника, уже знающего исход. Девчонка собиралась со смены домой. Уже цокала к выходу. Но не успела. Ей зажали рот и затащили в ближайший туалет для персонала. Узкое помещение не позволяло совершать размашистые маневры, хотя Чонгук в них и не нуждался. Острые, заточенные края стекла впивались в его ладонь. Он загорался от кипящего адреналина, держал жертву крепко, без жалости, без сострадания. Она сама виновата в том, что ее больше не увидят живой, кокетливо подмигивающей тем, кто принадлежит другим. Ревность съедала Чонгука. Ослепляла. Он занес руку со стеклянным квадратом и с рывком воткнул в чужой живот. Жалкий, болезненный скулеж размазался по его пальцам, все еще зажимающим рот. Удар. Еще удар. Еще, еще, еще, еще. Чонгук не мог остановиться. Кровь стекала с плитки на стене, орошала потолок, пачкала рукав Чонгука, его волосы, разливалась по полу. Девчонка уже обмякла, но он продолжал, наслаждаясь своей победой, наслаждаясь утолением ярости. Тело глухо падает вниз. Стекло Чонгук забирает с собой. Так учил Тэхен. Он не сожалеет, он не сострадает. Он насыщен возмездием. Зверь успокаивается. Втягивает когти и скрывает остроту пасти. Чонгук возвращается в грузовик с дрожью. Садится у ног Тэхена, молчит. Тэхен не заметил, как он ушел. Хищник всегда бесшумен и осторожен. Чонгук тоже не ощущал, когда убийца покидал его, ведомый голодом. Но возвращение Чонгука Тэхен услышал. Отчетливо, без сомнения в том, что это именно Чонгук, а не кто-то еще. Не распахивая глаз, он уже выцепил из воздуха знакомый запах. — Инструмент забрал? — Только и спросил. Ничего больше. Тэхен слишком хорошо его понимал. Да, Чонгук не был рожден убивать, его не влекла жестокость и жажда как таковые, но в нем всегда было что-то, что обычно называется людьми простым «тьма». Только трусливый человек ее прячет глубоко внутри, запирает, бежит от нее, как заяц от лисы. А в Чонгуке она проснулась, прилипла к ребрам, пробралась в его мысли. Чонгук ее не отвергал. Чонгук от нее не бежал, не прятался. Он выбрал быть с ней, он выбрал обожать ее, он выбрал оставить прежнюю жизнь ради тьмы. И стал ей сам. — Забрал, — стекло отправляется к остальным вещам, плотно обмотанное в тряпку. Чонгук ложится к Тэхену под бок, ластится, носом клюет в шею. Просит похвалы. Прямо как и сейчас, когда Чонгук опускается на колени перед Тэхеном. Перед жадным до крови чудовищем, его личным монстром. Он смотрит снизу вверх так преданно, так покорно, почти робко, если бы не разлитая во взгляде поволока. В его спутанных волосах пальцы сжимаются сильнее, тянут ближе. Чонгук поддаётся, щекой вжимается в ширинку, дышит шумно и сбито. Он всегда был не в силах устоять перед таким Тэхеном. Одичавшим, разъяренным, увлеченным желанием растерзать. Он был готов принять от него все, был готов любить и обожать, доверять и отдаваться. Чонгук любил зверя так же до отчаянности и помутнения ненормально глубоко, как и Тэхена. Тэхен позволяет Чонгуку сделать все самому. Носом провести по шву грязных от крови джинс на бедре, распахнутыми губами мазнуть по пуговице на ширинке, наконец дрожащими руками расстегнуть ее и зацепить резинку нижнего белья. Но когда Чонгук слегка отстраняется, снова смотрит вверх и с прилежным смирением раскрывает голодный рот — Тэхен перестает держать свой контроль. Срывает тормоза и грубым толчком заставляет Чонгука давиться. Чонгук не сопротивляется, охотно двигается навстречу, плавится от жестокости и грубости. Чонгук хочет быть для зверя всем: его насыщением, его целью, его жертвой, его воздухом, его желанием. Чонгук угождает зверю во всем и всегда. Он нуждается в этом. Большой палец Тэхена, багровеющий от засыхающей крови, оттягивает щеку Чонгука, пока толчки становятся все более быстрыми и рваными. Размер его члена не предназначен для такого узкого рта и горла, но он вбивается глубже, сдирая слизистую. Тэхен не удерживает хищного оскала, когда в покорности мокрого взгляда Чонгука видит мерцание кроваво-красного. Видит желание и голод. Чонгуку мало. Он хочет еще, еще, еще. Чонгук умоляет больше никогда не сдерживаться. Чонгук умоляет никогда не возвращать контроль. Не запирать зверя, не сажать его на цепь. Чонгук готов утопить каждый город в крови, если это означает всегда видеть острые зубы и красные глаза чудовища. Чонгук готов собственными руками волочить жертвы к смертному одру, лишь бы это не заканчивалось. Тэхен сотворил собственного монстра. И у него есть имя. Чонгук.