Ненависть.

Глаза Юн Хи медленно тухнут, как уличные фонари на рассвете — те, что догорают, не дождавшись утра. Зрачки расплываются, взгляд замирает. Веки ещё дрожат. Её тело теряет вес, как будто сдувается изнутри. Мышцы обмякают, и она буквально стекает в его руки — будто ткань, будто вода, будто кто-то нажал на «выключить». Он замирает. Ладони ещё сжимают её шею. Кожа под пальцами тёплая. Она всё ещё тёплая. Но уже не отвечает. Не пытается вырваться. Уже не она. Приход был сильнее обычного. Он знал, что перебрал — две таблетки вместо одной. Жара в голове, шум в ушах, всё как в ванне, набитой током. Осознание не приходит. Оно придёт утром, но будет уже слишком поздно. Только звон в висках, пот на шее, и мысль: «Ты перегнул». Тело падает. Глухо. Как мешок с яблоками, но не мягкий — слишком человечный, слишком полный жизни, которая только что была. Грохот раздаётся по квартире, отражается от пустых стен, замирает в углу. А ведь когда-то здесь было все по другому. Смех до утра, тёплый пар от кофе, её босые ноги на деревянном паркете, в попытке скрыться от очередного нашествия щекотки. Лёгкий аромат цветочных духов и глупый брелок на дверной ручке, в виде какого-то непонятного плюшевого зверька. Они спали в обнимку на матрасе, ели лапшу прямо из кастрюли, курили, забравшись на подоконник, в открытое окно, пока дождь поливал город, а лёгкий ветерок ерошил волосы. Он даже один раз сказал, что любит. Наверное, в тот день и начался конец. Теперь — только эхо. Пепел на подоконнике. Потухший экран её телефона. Остывший кофе в чашке с единорогом. В кастрюле — плесень. Он сидит на полу, руки в её волосах, а она больше не двигается. Слишком тихо. Слишком мертво. Он открывает рот, будто хочет сказать «нет», «прости», «вставай», — но воздух не выходит.

***

В тот день, точнее, в тот вечер, когда всё началось, Юн Хи засиделась в баре с подругами с университета до глухой ночи. Музыка, шоты, смех. Когда, наконец, вышла на улицу — метро закрылось, а небо сорвалось в истерику: ветер, хлёсткий дождь, гром. Настоящий шторм. Другого выбора, как возвращаться в общежитие пешком, у неё не было. Пришлось перебегать от одного козырька к другому, прячась от порывов ветра и ливня. Она промокла до нитки, но настроение было упоительно приподнятым — алкоголь смешался с адреналином. Сначала визжит от холода, потом хохочет, спотыкаясь на мокром асфальте, пытаясь удержать равновесие. Юн Хи забегает под крышу очередного здания, выдыхает. Несколько секунд передышки — и перекур, конечно же, не помешает. Дрожит от холода, ветер забирается под лёгкий, намокший от дождя кардиганчик, вызывая новую волну мурашек по коже. Руками откидывает мокрые волосы за уши. Вытирает с переносицы капли от дождя. Ресницы сплелись. Тушь потекла, оставляя чёрные круги под глазами. Руки дрожат в попытке достать пачку сигарет из заднего кармана джинс. Разочарованно вздыхает, находя пачку насквозь сырой. Походу перекура не будет. — Твою мать, — нарушает тишину еле слышным шёпотом. — На, — раздаётся из тени. Вздрагивает, то ли от нового порыва ветра, то ли от страха. Только теперь замечает тёмный силуэт в тени. Черный капюшон, туго натянутый на голову, скрывая его лицо во тьме.В зубах плотно зажата сигарета. Он протягивает ей ещё одну, только сухую. Подкуривает. Она благодарит со смехом и дружелюбной улыбкой. Сигарета тепло разливается по телу. Курят молча. Капли бьют по крыше ритмично, почти как метроном. Огни Сеула отсвечивают на мокром асфальте, завораживая двоих. Никто не решается нарушить молчание, двое будто затаили дыхание. Докурив, крепче сжимает рукоять сумки, готовая вновь шагнуть в дождь, продолжить свой путь. Неожиданно останавливается. Он просит номер. Смотрит в упор, сверху вниз, уголки губ игриво приподняты. Решает не думать, начинает спокойно диктовать цифры. Хотя, может, и стоило? — А имя? — спрашивает он, улыбка не покидает лица. — Юн Хи, — отвечает уверенно, и прежде чем он успевает что-то сказать, подмигивает и убегает в темноту, растворяется в городском гуле. В грохоте шин, в дроби дождя по мокрому асфальту, в шорохе, от которого мурашки бегут по его спине. Оставляет его наедине с мыслями. Так и познакомились. Он — промоутер клуба «Пентагон», с синими подглазниками, вечной сигаретой, крепко зажатой в зубах, и голосом, будто натянутым на гитарную струну. Она — студентка медицинского факультета Сеульского университета, чуть младше, с разноцветными заколками в волосах и тетрадями, наполовину исписанными формулами, наполовину — сердечками. Он носит чёрное, как траур. Она — всё подряд, отдавая предпочтение более пастельным, розовым оттенкам, ярким ногтям, пышным укладкам. Он — как дождь среди ночи, с громом. Она — как воздух в семь утра, прозрачный, чуть влажный. Он был холодным, колючим. Но было ясно, что там, где-то глубоко внутри, есть тот, кто способен на любовь — просто до него тяжело добраться. Она — светлая, мягкая, будто состоит из мармелада, наивная в силу своего возраста. Но никак не слабая — просто ещё не обжигалась ни разу. Он — тьма. Пахнет кожей, табаком, тревогой и грязью. Она — свет. Запах орхидей, сладкой ваты, приторная на вкус. Позвонил на следующий день. В трубке раздался глухой, прокуренный голос: — Прогулка. Пляж. Вечером. Где тебя забрать? Звучит не как вопрос, а как утверждение. Вечер выдался сухим, редким для ноября. Песок хрустел под ногами, холодил подошвы. Волны шептали что-то непонятное. Ветер развивал волосы, пробирался под куртку. Он шёл рядом, в руках бутылка soju, смеялся её глупым шуткам и что-то сам рассказывал про забавную ситуацию из клуба. Разговор был лёгким, почти интимным, как у людей, у которых есть общее прошлое. Она чувствовала себя с ним правильно. Пока ещё не влюблённой, но будто пришла туда, где её так давно ждали. Он чувствовал себя наконец-то принятым, услышанным. Расстаться не могли. Ночь закрутилась в длинный разговор, звёзды слабо мерцали на освещённом небе, встречали рассвет на крыше какого-то жилого дома, от которой у Нам Гю был ключ. С замёрзшими пальцами, уставившись в горизонт, доедали какую-то булку с 7/11. Молча. Но в этом молчании было так много слов. Она впервые почувствовала: «Может, это он?» А он, глядя, как она уходит, впервые за долгое время подумал: «Может, не всё потерянно?» Договорились встретиться через два дня. Провожая её к метро, пообещал позвонить. Она хотела — пикник. Он — клуб. Она колебалась всего минуту, перед тем как согласиться. Это был первый раз, когда он её продавил. С этого всё началось? В клубе ей не понравилось. Свет тусклый, грязный, липкий. Давит на глаза. От здешней музыки у неё закладывало уши. Он чувствовал себя тут как дома. Прикрывал глаза от удовольствия. Закинулся таблеткой, ей тоже предложил, но, увидев испуганный взгляд — настаивать не стал. Юн Хи была тут чужая, белый лебедь, прибившийся к чёрным. Стояла отчуждённо, теребила рукав своего кардигана. Он не отходил ни на шаг, считал своей собственностью. Старался развеселить, нежно брал за руки, пытаясь вытянуть её на танцпол. Нам Гю — краснючий ред флаг, сделанный из тысячи крохотных лампочек, мерцающий в кромешной тьме. Юн Хи понимала это, приняла. Ведь каждого можно исправить, да? Общение закрутилось. Начали видеться чаще. Иногда он ходил с ней в библиотеку, делал вид, что внимательно изучает строение хребта, но тайком постоянно поглядывал в её сторону. А через две недели — приняли решение съехаться. Очень спонтанно. Остановившись посреди дороги, он просто предложил, а она просто согласилась. Смеялись весь оставшийся путь, как двое придурков, держась за руки. Нам Гю снова обрел смысл жизни. Появилась причина поскорее возвращаться домой после работы. Меньше употреблять, зависать в клубе. Больше наслаждаться жизнью. Юн Хи перестала чувствовать себя одиноко. Она была на своем месте. Место ее — это маленькая квартирка, на окраине Сеула, размером в 25 метров квадратных. Толком без мебели, но зато рядом с ним. Каждый вечер мчал, как ошпаренный, от метро к дому. По дороге срывая цветы с соседских клумб. Не разу не пойманый, но на что только не пойдет лишь бы обрадовать свою пчёлку. Она любила цветы. Не много времени понадобилось чтобы он начал называть ее «Пчёлкой». Она каждый раз искренне смеялась, как ребенок, с его рассказов и подробного описания как он на карачках ползал по клумбе, чтобы остаться незамеченным. Вскоре его квартира, на окраине Сеула, стала их квартирой. По — тихоньку обрастала ее вещами. На кухне появилась уже упомянутая белая кружка с единогом , с которой каждое утро она пила холодный кофе. Просто горячий не любила. Вещак с кардиганами стоял в углу комнаты, немного заполняя пустое пространство. Ярко розовая подушка с «Хеллоу Китти» небрежно брошена на матрас. Брелок на дверях, с плюшевым Стичем, хотя для него он всегда останется непонятным плюшевым существом. Даже кактус приташила, оставив одиноко стоять на подоконнике в кухне. В спальне, в углу стояла фиолетовая орхидея, пахла так само как ее любимый аромат парфюма. Кастрюлю, в которой частенько варили рамён — купили вместе, в магазинчике с новомодным названием , на углу паралельной от них улицы. Иногда тащил не только цветы, но и ее любимые шоколадные печенья с 7/11. Массажировал ноги, пока она старанно заучивала конспекты в час ночи. А после, долго не могли уснуть, нарушая тишину — бурными стонами, грязными поцелуями, царапинами на спине. От чего каждое утро , на двери висела записка с просьбами быть потише. Это было отличное время. Но длилось оно не долго. Что — то внутри него сломалось. А может, оно всегда было сломленно, просто прикрывалось, боясь что его увидят и уйдут. Он изменился. В моменте. В январе. В декабре — все еще заботливый , нежный, встречал после пар. Тянул в торговый центр, выбирать подарки в честь ближайщих праздников, хотя до праздников еще целый месяц. Глаза горели от желания поскорее познакомиться с её семьей. Стать еще большей частью её мира. Переживал , как подросток, боялся что его не примут. Что семье не понравится и она его кинет. От чего Юн Хи только сильнее прижимала его к своей груди, говоря что он полнейший дурачок. Что никогда не оставит его. Что будет любить до потери пульса. Наступил январь. Его как будто подменили. Начал задерживаться в клубе до поздней ночи. Не отвечал на звонки, когда она места себе не находила дома. Приходил поздно, иногда под утро. С запахом женских духов на воротнике. Постоянно говорил — что просто проводил время с Таносом. А его девки — сидели слишком близко. А она верила. Ведь думала, что знает его. Что это просто такой период. Он снова подсел. Снова Танос. Очередной срыв, но она сумеет оттогреть его своей любовью. На смену женских парфюмов — пришел отпечаток красной помады на шее, в очертании пухлых губ. Она заметила его случайно, когда он наклонился расшнуровать кеды. Промолчала. Не хотела устроивать сцену, сделала вид что ничего не видела. Встретила его с улыбкой , хотя там, где то глубоко внутри — появилась первая трещина на сердце. Она — хотела обнять, он — прошел мимо, скидывая все на усталось и тяжелый рабочий день. Сомнения о измене подкрадывались выше. Хватали за шею. Душили, перекрывая кислород. Именно тогда впервые решила залезть в его телефон, пока тот спит. Спрашивать напрямую — толку мало, все равно не признается. Но затея с телефоном не обвенчалась успехом, запароленный. Раньше пароля не было. В январе случилась первая вспышка агресии. Впервые за долгое время — захотел встретить ее после пар. Курил на обочине, выдыхал тяжелый, густой дым в сторону университета. Ждал. Даже цветы нарвал, как когда-то, давным давно. Юн Хи выходила с корпуса учебного учереждения на пару с одногрупником. Смеялась. Как когда то , давным давно, от его историй связаных с работой или с чем угодно. Её , по правде, легко рассмешить. Ведь солнцу не обязательно пылать, чтобы согревать. Она и была солнцем. Согревала каждого своим пронзительным смехом. Рядом шел какой то ботан, в очках, что то задорно рассказывал, жестикулируя руками. Нам Гю вскипел. Злость бурлила по венам, и без того натянутых как струны. Рванул к ней, букет обранил на асфальт по дороге, толкая парня в грудь. Она пыталась его остановить, оттянуть, в попыхах просила прощение у одногрупника, не смотря на страх, сковывавший движения. Никогда прежде не видела его таким. Оставшуюся дорогу шли молча. Он не проронил ни слова. Заговорил только вернувшись домой. Дорога была долгой , а его молчание — разрывало ее изнутри. Она слушала .Кивала. Соглашалась. Лишь бы он прекратил. Никаких друзей парней ? Хорошо. Только лишь бы все вернулось в норму, стало как прежде. Но как прежде — уже не будет. Так у Юн Хи появился первый запрет. Никаких друзей парней. Никаких разговоров с одногрупниками. Никакого флирта, хотя флиртом там и не пахло. Поездка к семье в январе отложилась. Он не захотел. И ее не отпустил. Сам ушел, наверное как всегда к Таносу , оставив ее одну, праздновать Новый Год в пустой квартире. Плакала долго, горько. После , в попыхах собралась и уехала к подруге. «Так не может дальше продолжаться» думала, собирая вещи. Возвращаться не планировала, точно не сегодня. Мысль о расставании впервые появилась в ее голове. Ее телефон разрывался от звонков. Видимо, он решил вернуться пораньше, заметил что ее нет. Поменялись ролями, выходит. Она долго не поднимала, решила показать ему — каково это, сгорать изнутри от волнения. Только волнения в нем не было , лишь агрессия. Когда все таки ответила — полился мат. Называл «шлюхой», «ебанной тварью», просил сказать адрес, хотел приехать. Тогда она испугалась не на шутку, сбросила и снова горько заплакала. Подруга просила ее остаться, места хватало, уговаривала пожить некоторое время у нее, пока та не сможет решить вопрос с общежитием и вернуться назад в свою маленькую комнатку на 9-том этаже. — Я люблю его, Кён Хи. — сквозь слезы, сквозь боль, шептала в пустоту. В темноту. Все веселье, музыка, разговоры — прекратились, как только раздался ритнгтон ее мобильного. Подруга тяжело вздохнула, поклала руку на ее плечо, слегка сжимая, пытаясь хоть как то поддержать. — Это не любовь, Юн Хи, это насилие. И это была правда. Юн Хи эту правду не понимала, а возможно просто не хотела ее принимать. Ведь если — принять, тогда нужно и принять тот факт что она влюбилась в монстра, который может разорвать ее на куски. Возвращалась осторожно, со страхом, не зная что теперь от него ожидать. Вставив ключ в дверную скважену, он с тяжестью прокрутился. В квартире стояла тишина. Гнетущая, вызывающая волнение. Воняло сигаретным дымом, перегаром. Было темно, как в аду. Он сопел пьяный на матрасе. В одежде , в которой уходил. Пускал сплюни на ее декоротивную подушку с «Хеллоу Китти». Слегка подергивался от холода, ведь окно было открыто настеж, а на дворе как никак зима. Закрыла окно. Переоделась в доманюю пижаму. Накрыла его одеялом, сама лягла рядом. — Ты вернулась… — сладким сонным голосом протянул, без намека на злость , которой его речь была пропитана всего пару часов назад. Подтянул ее ближе к себе за талию, зарываясь носом в волосы, вдыхая цветочный аромат полной грудью. — Я люблю тебя, ты же знаешь, правда? Она знала. Февраль выдался более менее спокойным. Она — ходила на пары, пыталась учиться. На смену разноцветным заколкам — пришли черные. Взгляд помрачнел. Старалась держать осторонь от всех в универе. После последней ссоры, Нам Гю стал нежнее, готовил завтраки, снова целовал в макушку. А потом попросил не общаться с Кён Хи и остальными, так как «тё девчонки тянут тебя на дно». Она послушала. Снова смиренно кивнула. Он — нырял в мир наркоты все глубже. Мысли мрачнели. Разум не функционировал как раньше. Перед глазами все плыло. Частенько ловил панические аттаки, пытался справиться с ними с помощью таблеток. Сначало помогало. Недолго. А когда перестало — впервые укололся. Не понимал причину своего поведения. Ведь только недавно смысл жизни — снова был обретен, а теперь рассыпался, как пепел на ветру. Она — старалась избегать подруг, пряталась во время перерыва между парами, то в библиотеке, то в туалете или в буфете. Нервно теребила край своего платья. Много думала. Думала о том, как может все исправить. Он исправлять ничего не хотел. Все начало катиться в пизду . На третьий месяц нового года — стало хуже. Когда деревья потихоньку начали оживать, после зимней спячки, ветер становился на пару градусов теплее, а день длинее. Юн Хи гнила внутри. Учёбу закинула, погрязла в долгах. Ругались чаще. Громче. Она кричала, пытаясь достучаться до него. Крик не помогал. Он не слушал. Билась в конвульсиях, как бабочка бьется в закрытое окно. В отчаянии. От безысходности. Он просто игнорировал. Закрывался в себе, молчал подолгу , а после резко подрывался, хватал куртку и уходил. Оставляя ее одну. Она постоянно собирала вещи, грозилась уйти, говорила что «устала» и «больше так не может». После чего он подолгу извинялся, приносил любимые печенья, падал на колени, хватаясь на волосы, умолял остаться. — Ты не можешь уйти… Без тебя я пропаду… Она разбирала чемодан. На некоторое время все приходило в «норму». Потом снова собирала. И снова разбирала. Апрель. Воздух стал еще теплее. Куртку теперь можно оставлять дома. На пары все еще ходила. Просто для галочки. А после подолгу ездила в метро. Часами. Потому что возвращаться домой не хотелось. Её там никто не ждал. Наблюдала за целующимися парами в вагоне. Всматривалась в их лица. Радовалась их счастью. И горько завидовала. За окном шли двое — седые, медленно прогуливаясь, держались за руки. Ее сердце разрывалось на куски. Горько глотала обиду, ноющую внутри. Нам Гю приводил Таноса и всю свою компашку домой. Они часто закидывались чем то на кухне. Подолгу курили, что — то обсуждая между собой. Проводить время с Юн Хи — перестал. Иногда просто брал ее — когда ему хотелось. Грубо. Быстро. Без близости. Ее тело больше не принадлежало ей. Хватал за волосы, оставлял синяки на бедрах, запястьях. Засосы на шее, что были отчетливо видны на бледной коже. Это уже не было любовью. Это даже был не секс. Это было принуждение. Они погрязли в руните. Перестали слышать друг — друга. Отдалялись все дальше. В доме уже не осталось целой посуды, на стене красовалась вмятина. Жили вместе, уже не как влюбленные, а как соседи. Когда она пыталась возмущаться по поводу постоянных тусовок в их квартире — он посылал ее нахуй. Грубо. Бил кулоком об стену, до крови на костяжках. Она снова в слезы. — Как же ты заебала… — протягивал по слогам, убирая волосы с лица, потерая переносицу. Уходил. В мае он впервые поднял на нее руку. За то что она выкинула его наркоту в унитаз. Потому что надоело. Заебало. После снова падал на колени, хватался за голову, плакал. Умолял простить его. Стелил, мол не знает что на него нашло. Что этого больше никогда не повториться. Нежно гладил по опухшей щеке, сладко шептал на ухо что никого так не любил раньше. Что она сводит его с ума. И вот думает: Вот оно. Теперь точно пора уходить. Но остается. Прижимается к нему сильнее, отдает тепло своего тела, вытерает слезы с его глаз. Смотрит с болью, долго вглядывается, пытается разглядеть остатки того Нам Гю что встретила в ноябре. Сидят на полу еще долго, обнимая друг друга. Держаться за руки и плачат теперь уже вместе. За нож схватилась впервые в июне. Не для нападения, а для защиты. Когда он пришел поздней ночью, явно обдолбанный чем то. Доебался к яркому макияжу, который сделала впервые за долгое время. Никуда не ходила, нет, просто хотела почувствовать себя снова немного красивой, живой, как раньше. Начал с оскорблений. Называл потаскухой. Говорил что красную помаду носят только шлюхи. Тогда она не выдержала, припомнила ему отпечаток на шее. Он двинулся на нее, с явной целью — ударить. Юн Хи рванула на кухню за ножем. Увидив эту картину он рассмеялся ей в лицо. Подошел ближе. — Ты серьёзно? Блядь, ты ещё глупее, чем я думал. Ну давай, окей, убей меня. Смех разошелся эхом по квартире. Она смотрела на него с ненавистью во взгляде, аж скулы сводило. А ведь недавно в этом взгляде читалась только любовь. — Я ненавижу тебя. — Я сильнее, пчёлка. Нож выпадает с рук. Падает на пол с глухим звуком. Смех прекратился , повисло гробовое молчание. Он наступает, переступает через лезвие и заключает ее в свои объятья, крепче прижимая к себе. Целует в макушку. Ее руки обвивают его талию, слез больше нет. Она все выплакала.

***

13 июня. Это был обычный, летний день. Жара на улице стояла невыносимая, дышать было трудно. Понедельник. Лето для Кореи — самое худжее время года. Делать что то — невозможно. Только перебиваться с одного места с кондиционером — в другое. В их квартире такой роскоши не было. Окна были открыты настеж , легкий теплый ветерок бродил по помещению. Обдувал ее лицо, ерошил волосы. Юн Хи долго вглядывалась в свое отражение в зеркале. В ней что — то изменилось. Как будто всю жизненную энергию высосали. На чистом , когда то имеющим персиковый оттенок, лице — появились темносиние круги под глазами. Кожа стала бледной, напоминающей фарфор. Глаза пустые. Губы обветренные и обкусаны до крови. Попыталась улыбнуться своему отражению — вышло криво. Глаза начали слезиться. Вдруг пришло осознание что пора заканчивать. Выбираться от сюда. Сначала нужно просто собрать свои вещи и уйти. А дальше решать проблемы по мере поступления. Каждый раз когда пыталась это сделать — он был рядом, останавливал. Но сегодня его не было дома. Ушел с самого утра, а она уже давно перестала спрашивала куда. Дрожащей рукой набрала такой знакомый номер. Кён Хи. Они не разговаривали так давно, что Юн Хи даже подумала, что та не ответит. Но она ответила. Ее голос был приветливый, дружелюбный, такой родной. Дамбу прорвало и первые минут 5 подруга просто слушала плач, больше схожий на рык раненного зверька. Она схватила рюкзак, начала сбрасывать туда все вещи первой необходимости, а именно — зарядки, документы, пару футболок, шорт, нижнее белье. Понимала что времени осталось у нее не так много, он мог вернуться в любую секунду и как обычно, остановить её. Пальцы дрожали, держась за ручку входной двери. Она уже собиралась толкнуть ее, чтобы выбраться от сюда. Вдохнуть полной грудью. Восстановиться. Вернуться в нормальную жизнь. Не тут то было. В дверном проходе стоял он. Осмотрел с ног до головы, заметил рюкзак на плече. Взгляд был пустой , очрежденный. Молчал. Она замерла, как овечка загнанная в угол, потихоньку попятилась назад. — Ты куда собралась? Очки разбились осколками внутрь. Надежды покинуть эту квартиру медленно покидали ее. Ведь он здесь. Тут. Ее снова затянет. Поверит любым словам что скажет, как только встретяться взглядами. Он был на удивление спокойным. Что пугало ее еще больше. Ответить на вопрос — не смогла. Ком застряг в горле. Молчала, тупо кося взглядом на него. По телу пробежал рой мурашек. Нам Гю не спеша переступил порог, не торопясь , захлопнул двери, углубляясь в глубь квартиры. Смотрел долго, в глазах читалась боль. Ее молчание , будто подливало бензин в огонь что сбурлил внутрь него. — Ты опять это делаешь да? Снова делаешь из меня ебанного монстра ? Когда то она любила эту хрипоту от сигарет в его голосе. Сейчас только больше подчеркивало его образ. Она осознала что никогда его и не знала. Этого парня, что сейчас просто стоит перед ней. — Сука, ты что разговаривать разучилась? Блядь, ответь мне нахуй! Голос срывается на крик. Он нависает над ней, смотрит с вверху вниз, давит морально, физически, показывая свое превосходство. В очередной раз доказывая — что деваться ей некуда, что будет так как он захочет. Толкает ее в плече. Рюкзак глухо падает, отбиваясь об деревянный пол, как когда-то, пару месяцев назад нож за который она так отчаянно хваталась. Сил бороться с ним больше нет. Он уничтожил ее до конца. Снова толчок. Двумя руками, прямо в плечи, отчего она пятиться назад, еле держась на ногах. Он глухо бьет по лицу, по щекам, хлопки разрывают тишину. — Я хочу чтобы ты ответила мне Юн Хи. Это начинает напоминать истерику. Его руки перемещаются на шею. Хватает сильно. Начинает трясти, как будто хочет выбить с нее ответ. Когда пальцы сомкнулись на её шее, он не думал. Просто делал. Не чувствовал ни боли, ни страха — только злость, глухую, животную, как будто его душу снова зажали в кулак. Его опять бросают, бросают как бросали в детстве. Его что так сложно просто любить ? — Зачем ты меня доводишь?…. — голос будто детский, истерический, слезы катяться с его глаз — Почему?…. Я ведь тебя…. я тебя…. Сначала она пыталась вырваться. Ярость овладела ней. Царапалась , как котенок, ногтями впивалась в его подбородок, пыталась дотянуться до щёки. Все впустую. Он держал крепко, не отпускал. Движение стали медленее. Ноги больше не упирались. Пальцы, цепляющиеся за его лицо, обмякли. Он чувствовал, как через её кожу, под подушечками его пальцев, проходит дрожь. Как замирает пульс — едва уловимый, словно жизнь, утекающая сквозь пальцы. Губы приоткрылись, будто в безмолвной мольбе о воздухе. Или прощении. Или — о нём самом. Ресницы дёрнулись в последний раз и замерли. Голова опустилась набок, дыхание стихло. Тело обмякло. Она лежала на деревянном паркете. Странно мирная, будто заснула. Румянец медленно покидал ее щеки. На шее неспеша проявлялись багрянные тени от его пальцев. Он посмотрел на неё: волосы в беспорядке, на щёках виднеються синяки, от его ударов , губы обветренные, как в тот день, когда она впервые ему улыбнулась. Она казалась невероятно хрупкой, почти живой. Он наклонился. Вдруг провёл пальцем по её скуле — осторожно, будто боялся потревожить. Смотрел. Ждал. Думал что она притворяется, пытается его пранкануть. Что вот-вот и ее глаза откроются. Она очнется. Он начнет просить прощение, как обычно, она простит. Скажет , что все хорошо. Это всего лишь наркотики. Просто трип. Это же не может быть реальностью?

Клетка захлопнулась, птичка никогда не окажется на воле.

У любви есть зубы. Любовь кусается. Любовь наносит раны, которые никогда не затянуться. И никакие слова не помогут ранам затянуться. В этом противоречии есть истина: когда заживают раны от любви, сама любовь уже мертва.

Он убил ее потому что сильно любил?

Или так сильно любил — что убил?