Симбиоз: Поглощение

Отсутствие давило на черепную коробку. Отсутствие… всего. И гнетущее присутствие. Такое, будто кто-то заполнял пространство собой, своим широким биополем. Пахло пылью, затхлостью и металлом. И ещё чем-то… неправильным. Воздух густой и тяжёлый. Мутно. Непонятно. Темно. Перед глазами пол, решётка и вытянутая рука. Холодно и сыро. В нос ударил запах свежей крови. Голова раскалывалась. Взгляд, наконец, окончательно сфокусировался. Джон кое-как собрал своё тело, отодвигаясь от решётки. За ней — непроглядываемая тьма, но наверняка интерьер ни капли не изменился. Что произошло? «Я же должен быть мёртв.» Очередной кошмар? Галлюцинация? За решёткой никого не видно. Только дужка очков тускло красовалась на стороне пациента. Пальцы потянулись к очкам. Да, это всё была галлюцинация. Смерти не было. Или… Все мысли мигом оборвались. Из-под края халата была видна грубая полоса, что загадочно тянулась с запястья под одежду. Решив взглянуть на кожу, Харрису мигом пришло осознание, что это всё — не сон, не больная фантазия воспалённого мозга. Белеющий шрам расположился одним решительным движением. Разрез острый, резкий, без капли жалости о содеянном. Нет, он уже ничего не понимал. Он всё-таки умер? Смерть не состоялась? Или состоялась, но не так, как должна была? Шрам — напоминание о реальности происходящего, но в голове совсем ничего не вязалось, будто вместо мозгов — мелко нарубленный протухший фарш. Он тут не один. Харрис мигом прибрал очки, отползая от решётки. Картинка стала чётче, но никак не яснее. Он зажмурился до цветных пятен на чернильном фоне. Домой. Хочу домой. В свою постель. Лечь спать и забыть. Сквозь закрытые веки блеснуло что-то светлое. Оно вспыхнуло и осталось. Как резкая смена кадра. Свет ударил по глазам, привыкшим к темноте — почти больно, но… приятно. Перед взором знакомая комната. Аккурат напротив заправленная постель, что сейчас кажется куда мягче, чем обычно. Слева от кровати привычно стоял деревянный стол, на нём выключенный монитор компьютера. Клавиатура лежала неправильно ровно, как по линеечке; книги убраны на полки вместе с дисками, а какие-то блокноты и тетради сложены в аккуратную стопку на краю стола, рядом с лампой. Чуть выше — приоткрытое окно, где занавески ласково трепетали под лёгким, тёплым ветерком. Взгляд сместился на шкаф для одежды, а рядом находилось зеркало. Поверхность отражала тьму, хотя за спиной Джона должен быть комод. Дверь из комнаты приоткрыта, но что за ней — непонятно. Что-то белое, но точно не коридор дома. Пересилив себя, Харрис всё же обернулся. Медленно, но с явным желанием понять, что тут, чёрт возьми, происходит. Решётка. Тьма. Как густой туман. И это пространство… разделено надвое. Знакомая комната и не менее знакомая камера. Два разных мирка смешивались на границе в растянутый градиент, что плыл, словно желая смешаться воедино. Это просто сон. Нужно проснуться. Лампа над решёткой прерывисто замигала, привлекая к себе внимание. Мерцание неяркое, тяжёлое. В кресле, около решётки начал проглядываться знакомый силуэт с книгой. — Забавная попытка бегства, Доктор, — голос Эбардо прорезал тишину, с едва заметным отзвуком удовольствия. — Наблюдать как Ваш мысленный оазис тает. — Он сделал задумчивое лицо: — Почти поэтично. Голос Эбардо мертвецки-спокойный, пронизывающий голову насквозь. Джон обернулся назад, на светлую комнату. Её очертания начали мутниться и заплывать, постепенно растворяясь, не в силах выдержать эту хрупкую иллюзию. Цвета смешивались, становились серыми, неприглядными, уродливыми, а граница постепенно темнела и расползалась всё больше, поглощая светлую часть. — Что происходит?.. — задал вопрос Джон, но понимал, что, скорее всего, ответа не получит. Не прямого уж точно. Он обернулся к решётке. Эбардо оставался неподвижной фигурой, только глаза знакомо бликовали в полумраке. Лицо бесстрастное, почти ледяное. И это крайне разнилось с чертыхающимся сердцем Джона. — Всё ещё ищете логику? — мужчина небрежно скинул книгу на пол, что глухо шлёпнулась на бетон. — Вопрос места, Доктор? Или... состояния? — Эбардо медленно поднял руку, разглядывая пальцы, будто впервые видя их. — Вы наверняка ищете точку отсчёта. Здесь её нет. Я потратил... неизмеримый отрезок на поиски ответа. Напрасно. — Сколько времени прошло? — Джон, наконец, поднялся на ноги. Мужчина безразлично пожал плечами: — Почему это беспокоит Вас сейчас? Боитесь опоздать? В груди уколол комок ядовитых шипов — чужих, с обидой. Будто Джон упустил что-то важное. Всё это казалось по-прежнему нереальным и реальным одновременно. Эбардо повернул голову, взгляд скользнул по Джону, задержавшись на руке, спрятанной в рукаве халата. — Или... — в голосе мужчины разила насмешка. — Надеетесь, что это всё ещё кошмар? — Он медленно поднялся с кресла, подошёл к самой решётке, не касаясь прутьев. — Здесь нет смены дня и ночи. Нет голода, жажды, усталости... тела. Лишь ощущения. И мысли. Очень... живые мысли. Эбардо отстранился от решётки на полшага. — Условно говоря, это не похоже на Ад или Чистилище. В обычном представлении, — стал размышлять он, решив пройтись вдоль решётки. — Чистое пространство, гибкое, но очень уязвимое. Взять то, что мы сейчас увидели. Попытка бегства оттуда, откуда нельзя сбежать. — Эбардо остановился аккурат напротив Джона. Их разделял метр и неумолимая решётка. — Хотя, признаться, Ваше бегство было предсказуемым, Доктор. — Почему мы здесь? — Джон выдохнул, спиной почувствовав, как его временная комната почти полностью растворилась, оставив лишь призрачные очертания мебели на фоне наступающей тьмы камеры. Эбардо склонил голову, изучая Джона со стылым любопытством энтомолога, разглядывающего редкий экземпляр. — «Почему»? — он повторил слово мягко, почти ласково. — Всегда это навязчивое «почему» и «зачем» с Вами, Доктор. Почему я? Почему здесь? Почему не конец? — Эбардо замолк, давая словам достаточно времени, чтобы осесть в сознании. — А Вы никогда не задумывались... для чего? — он отступил на шаг, его фигура снова начала терять чёткость, сливаясь с густой тенью. — Пространство отвечает на запрос. Ваш запрос был... убежать. Мой… — голос стал тише, удаляющимся. — ...знаете, мне комфортно в этой камере. Думать о Вас. О нашей... неразрывности. О том, — голос стал шёпотом, но громким, каждое слово било по нервам, — почему именно Вы, Доктор Харрис, оказались достаточно пластичны, чтобы стать частью вечности? Слова повисли в густом воздухе, как ядовитый туман. Часть вечности. Достаточно пластичен. Достаточно пуст. Сосуд, по капле вбиравший Истину с момента появления в этой камере. Камера, что стала домом и тюрьмой. Вечный договор на крови. Нерушимый. Ужасный. Необратимый. Джон потерянно опустил взгляд на свои руки. Те самые, что записывали наблюдения в блокнот, те, что гладили сестру по голове, те, что… лишили единственного друга возможности так называться. — Лололошка… — едва прошептал он. Не покаяние, а осознание: окончательное и бесповоротное. Тошнота. От себя, от своего выбора. Выбор ли это был? Глубокий шрам уродливо выглядывает из-под рукава. Клеймо. Пространство дрогнуло с небольшой вспышкой. Холод бетона сменился пыльным паркетом. Знакомым. Крошечная комната оказалась пуста — никаких привычных бумажек и ярких постеров. Только пустота стен и потолка, чернеющего в бесконечном нигде. Ни дверей, ни окон. Как выбор без выбора. Воздух тяжёлый, спёртый. Помимо пыли, в этой комнате застоялся запах неумолимой печали. И единственный предмет в этом запустении — диван со сжавшейся фигурой на нём. Почти настоящая, но в то же время — как дышащий манекен. Паркет предательски скрипел под подошвой, а звук гулко разносился по пустоте. — Я… — тускло, тихо начал Джон и оборвался. …что? Не хотел? Абсолютная ложь. В тот момент он хотел именно этого. «Прости» вовсе звучало бы абсурдно и почти издевательски. Как плевок в лицо. — Зачем позвал? — тускло спросил Ло. — Я не звал… Просто вижу тебя. Ты же… правда здесь? — Здесь? — приглушённо, но с нажимом повторил Лололошка. Голос лишён привычной теплоты. Как запись, искажённая помехами. — А где мне ещё быть, Джон? Ты ведь сам захотел, чтобы я остался здесь. А это… твоё новое увлечение? Убивать друзей. Невысказанная обида висела в воздухе якорем на леске — вот-вот и сорвётся. — Ты знал, Джон. Ты сам выбрал это. Фигура на диване неслышно шелохнулась, почти нерешительно. Спутанные волосы небрежно скатились с плеча, падая на поверхность дивана. Глаза у Ло пустые, лишённые жизни. Зрачки подвижные, но в них нет чего-то… человеческого? Опуская взгляд ниже, Джон наткнулся на вспоротую грудь. Рана проглядывалась неаккуратная, почти свежая. Кровь всё это время стекала водопадом, поэтому сторона тела, прислонявшаяся к дивану, изуродована бордовым цветом. Из-под края раны проглядывался обломок ребра. — Теперь мы оба пусты. Только моя пустота честная. Свою… ты выбрал сам. Лололошка с печалью взглянул на рану в своей грудине: — Ты даже не постарался сделать это красиво. Плохо… Но, надеюсь, твой муж оценил. Вкусно было? Достаточная плата для вашего счастливого брака в этом бесконечном нигде, Джон? Харрис не ощущал себя. Вся целостность разрушена. Вина, стыд и ужас сковали его по горлу — парализован от вида, голоса, присутствия того, кого предал. — У меня хотя бы было сердце, в отличие от тебя. Глаза Лололошки чёрные, бездонные, без блика живости. Погасшие. — Ты опоздал быть человеком. Взгляд его устремился в бескрайний чёрный потолок. Из раны что-то булькнуло и звонко хрустнуло напоследок. Губы сухо зашевелились: — Приятной вечности, Джон. Фигура мигом исчезла с шорохом и резкой помехой в пространстве. И в это же время Харрис ощутил тень. Слишком близко — это привлекло внимание. Комната кинопроката приняла привычный облик. Он видел себя со спины, чуть дальше — уже споткнувшегося друга, чьи глаза судорожно-безысходно метались по предметам, а лицо искажено истинным, диким ужасом. Лезвие бритвы опасно бликнуло в свете фильма на экране телевизора сбоку. Заевшая плёнка повторяла одну и ту же фразу, давя на черепную коробку изнутри. Джон знал, что сейчас произойдёт. Он не хотел смотреть на этот осколок воспоминаний. Он мигом развернулся спиной к происходящему, пытаясь заставить это всё замолкнуть, но наткнулся на Эбардо прямо перед собой. Его вид не был слишком заинтересован в самом Харрисе, скорее наблюдал за тем, что происходило за его спиной. И, кажется, воспоминание начало таять под гнётом острых мыслей их владельца. — Даже не взглянете? — с притворной обидой поинтересовался мужчина, возвращая взгляд на собеседника. — Нет, — судорожно выдохнул Харрис, слыша как воспоминание стало жалобно булькать и проваливаться. — Жаль, — пожал он плечами. — Вышло у Вас… достойно. Красиво. Для первого раза — превосходно. Джон поджал губы. Повисло молчание. За спиной воспоминание жило само по себе, даже без зрителя, пока не растворилось. Как кино, которое никто и никогда не пересмотрит, хотя плёнка жалобно пылится. Эбардо сократил дистанцию на полшага. Звуки воспоминаний стали меркнуть в глухой пустоте. Силуэты призрачны, растворялись в белизне пространства. — Это было необходимо, — продолжил мужчина, приблизив ладонь к собеседнику запредельно близко. Это ощущалось иначе. Больше нет решётки, что всё время разделяла их даже во снах. Мертвецки-холодные пальцы коснулись щеки чуть ниже скулы. — ...Как скальпель, — подвёл итог Эбардо. — Болезненно, но очищающе. И хирургом были Вы. Не без моего чуткого руководства, но… Ваши действия были решительны. Похвально. Большим пальцем он огладил кожу, чувствуя чужой, мнимо-тёплый воздух, что соскользнул с уст. — Суета воспоминаний действительно утомила Вас. Может быть, отдохнём? — предложил мужчина, направив рукой в сторону буквально на сантиметр, тем самым приковывая взгляд Харриса к образовавшейся камере. Знакомое тёмное убежище. — Пойдёмте. Там тихо и нет призраков прошлого. Эбардо отпустил его и отступил на шаг, взглядом маня за собой. Он казался более материальным, к нему страшно тянуло. Он казался маяком, что светил и направлял — и будет дальше. А Джон чувствовал себя самым ужасным образом — ему так хотелось поддаться. Как мотылёк, что стремится к свету. Даже если он обжигал и впоследствии убивал. Даже если этот «свет» — тёмная камера и решётка. Даже если там пахло гнилыми яблоками. — …и я не стану Вас осуждать, — отчётливый шёпот Эбардо проник в самую голову. Шаг навстречу. Шрам кольнуло.

***

— Взгляните же. Эбардо требовал. Не послушаться — будто и незаконно. Мужчина расположился в кресле вальяжной фигурой, но голос твёрд. Нет. Не смотреть. — В нашей камере весьма скучно. Я всего лишь решил добавить небольшой акцент. В углу, рядом с решёткой, откуда из остального пространства ярко лился белоснежный свет, расположился силуэт. Такой знакомый и болезненный. Фигура в белом худи с зияющей дырой меж обломков рёбер. Голова безжизненно свисала, а тело держалось на согнутых локтях, будто пригвождённые к стене. Ноги пола не касались, волосы закрывали пустое лицо, но Джон чувствовал. Осуждение. И даже если собственное тело Харриса эфемерное, но сердце отчётливо заколотилось болезненнее. Хватит. Не смотри так! Уйди. Исчезни. Не напоминай мне. Я знаю! Ты уже мёртв, перестань! Безжизненная фигура неествественно дрогнула, затрещала по краям и поплыла. Мрачные краски смешивались словно под струёй воды, совсем стирая силуэт из того угла. Остался только запах пыли. Харрис почти неловко себя чувствовал из-за наблюдателя. Эбардо лишь беспристрастно взирал на сцену, анализируя. — Отрицание — единственная сила, что в Вас осталась, Доктор? — задумчиво задал вопрос мужчина. — Способны ли Вы на обратное? Остаток ярости окончательно погас в Джоне. — Создайте что-нибудь, — отозвался Эбардо, подпирая ладонью подбородок. — Простое, без эмоциональной нагрузки. Цветок, допустим. Белый. Как символ чистоты и… нового начала. Просьба казалась абсурдной до жути. Джон взглянул на свои руки с едва уловимым ужасом — они запятнаны фантомной кровью. Такой, что казалась реальной. Харрис чувствовал эту горячую, мокрую текстуру, тяжесть капель и необратимость поступка. Правда, глаза не видели этого. Он не стал закрывать их, чтобы сосредоточиться — не поможет. Цветок. Бархатный стебель, продолговатые листья, плотные лепестки и коричневые тычинки. Лилия. Она была мятой, рваной и в слое пыли. Выглядела так жалобно, словно её подняли с проезжей части. Воздух вокруг цветка сгустился до бесформенного серого пятна и опал пеплом на коже. — Плохо, — без тени эмоции констатировал Эбардо, находившийся до сих пор в позе наблюдателя, теперь решил встать и подойти ближе. Тон голоса стал убедительнее, почти ласков: — Поработаем с тем, что есть… Воскресите воспоминание. Не кошмар, а что-то более тёплое. Тёплое. Это слово обожгло сильнее, чем Джон мог бы подумать. В голове всплыли моменты со школы, радость Лололошки от оставленного в наследство кинопроката, совместные прогулки с собакой; Саша, что звонко смеялась во время игр, моменты, как они с энтузиазмом помогали маме. Теперь оно всё ядовитое. — Не могу, — Джон почти виновато увёл взгляд в сторону. — Не хочу. Эбардо не смел настаивать, лишь склонил голову, наблюдая за реакцией. — Тогда, надеюсь, Вы не будете против, если мы взглянем на моё воспоминание. Заглянем в момент, когда судьба начала плести паутину с Нами. Джон рефлекторно закрыл глаза, когда пространство дрогнуло и резко распахнул их в тот момент, как услышал до боли знакомый детский голос. «У-у! Да, там водятся призраки, Лололошка! Снимай-снимай, потом посмотрим на них!» «А-а..! Ты струсил, да? Я так и понял. Давай, догоняй!» «Ты чего так побледнел, будто реально призрака увидел, а?» Они находились среди часовни. Ещё не такой покинутой, если судить по фигуре Эбардо — более молодого, чей взгляд был крепко прикован к мальчишкам. Так хищники смотрят на добычу. Нездоровое любопытство. И вместо нападения он решил быстро спрятаться в подвале, чья крышка совсем сливалась с полом. Джон видел себя маленького, не заметившего силуэта за тьмой щели. Джон видел того Лололошку, что накрыла неконтролируемая паника и дикий ужас в неподдельном страхе за жизнь друга. Ло замер в шаге от часовни с камерой в руках, прислушиваясь ко звукам: можно заметить его беспокойный взгляд, полный отчаяния. Он же видел здесь человека! И стоило тому Джону выпрыгнуть и напугать юного оператора, сцена замерла в этом моменте. Харрис остекленённо взглянул на своего эфемерного коллегу и в выражении лица в профиль читается благоговейное удовлетворение. От гнетущей тишины заложило уши. Это не случайно. Он следил. Джон понял: весь его путь от учёбы до возвращения в родной город и работы в этой проклятой лечебнице — структура. Сложившаяся логичная цепочка чудовищным образом сжала лёгкие. Резко и неумолимо. Не он пришёл к нему сам — Эбардо привёл его к себе. Вернул как изначально предначертанное. — …Почему? — от увиденного у Джона онемел язык. — Почему не убили тогда, когда это было так удобно? Эбардо удосужился воссоздать полноценный зрительный контакт и в лице не менялся — блаженная улыбка застыла на устах. Он наслаждался эмоциями Харриса, впитывая их себя как необходимость. — Это так… обыденно, Доктор, — тон голоса мягкий, любезный. — Смерть банальна. Убив Вас тогда, я бы получил лишь миг удовольствия, а Вы оказались весьма дорогим, глубоким и податливым материалом. Во взращивании кроется огромное искусство, — Эбардо приподнял свою ладонь на уровне глаз. По холодной коже медленно полз жук-олень, усики которого с любопытным рвением изучали пространство. — Позволить убежать, чтобы Вы приползли обратно, дать Вам волю думать, что это только Ваш выбор — весьма занимательно. Смерть ничего не дала бы мне. Ваша жизнь сделала Нас. Нашу вечность. Симбиоз, — закончил он шёпотом, пронизывающим до костей. Джон стоял недвижимо, парализованный абсолютной Истиной этих слов. Она трансмутировала в нечто большее. Холод проник в самую сердцевину его существа и застыл, сковывая движения на долгие-долгие минуты, если они тут есть. — Наша вечность началась не с того ритуала, — продолжил мужчина. — Она началась с того взгляда. Вы приняли это место здесь, ведь другого предназначения у Вас просто нет. Эбардо не менялся в выражении лица. В этом было нечто жуткое. Жук на его руке смиренно оставался на месте, изредка дёргая усиками. — Вижу, хотите что-то спросить, — благосклонно отозвался он. — Вы говорили, что прощаетесь с «Любимым»… Было ли что-то настоящее в этом? Или это было лишь очередным инструментом, чтобы сломать меня? Харрис осторожно коснулся своего шрама, не сводя пытливо-растерянного взгляда с собеседника. — Это слишком низменное слово, чтобы описать то, что было между нами. — Было? — Было, — похоронно повторил Эбардо. — Вы ведь сами видите, где мы оказались. Вряд ли у кого-либо была связь настолько крепкой, чтобы остаться в подобной вечности. Вы наслаждаетесь ею? Нет. Совсем нет. Пластичное окружение дрогнуло, как плохой кадр. Оно исказилось, стало смешиваться как растёкшаяся под дождём акварель на непригодной бумаге. Серо. Грязно. — Да.

***

В камере снова царила тишина. Темно, ни проблеска. Только лампа над решёткой тускло освещала происходящее. Джон вжался спиной в металлические прутья койки, устроившись позади кресла, где Эбардо с упоением наблюдал за собственным воспоминанием. Он знал, что Джон смотрит. Знал, что не отвернётся. Перед решёткой, в полушаге, создавая иллюзию дистанции, находилась фигура Эбардо. Фантом из глубин сознания был таким же реальным, как и тот, что в кресле. Тот, впереди, держал расслабленную позу, вложив одну ладонь в другую за спиной. Он владел и всегда будет владеть ситуацией. Его недвижимость несла концентрированную угрозу перед человеком за решёткой. За предательской белой линией виднелась женщина средних лет в халате. Не доктор — санитар. Лицо искажено ужасом. В её бледной руке зажато нечто острое. Клинковая бритва. Лезвие блестело тусклым, больным бликом под мерцанием лампы. Между этими двумя фигурами висела незримая паутина. Эбардо не просто наблюдал — он плёл острейшие лески из её же собственных страхов и тревог, что запросто смог вытянуть. Страх одиночества, отчаяние перед неизлечимой болезнью матери и скорой её кончины, финансовый крах, давнишний постыдный поступок. Эбардо затачивал до бритвенной остроты её беспокойство и натягивал в пространстве между решёткой и белой линией — ей даже не нужно переступать черту. Лезвия сами вонзятся в её горло и вскроют; не физически — метафорически. Вскрывая душу наизнанку. Окончательно. Санитарка чувствовала себя менее свободной, чем чудовище за решёткой. Владеть чужим разумом — вот, что такое свобода. Голос Эбардо звучал в её голове, пусть уста недвижимы. Не слова — вибрации шёпота, что разрастался до громких обвинений и пророчеств.

Ты уже мертва. Сгниёшь в одиночестве. Твоя мать умрёт, презирая тебя. Умрёт в муках из-за твоей жадности. Все знают, что ты украла.

Женщина истошно закричала, вдавливая в уши костяшками пальцев, силясь продавить в черепе вмятину, чтобы осколки вонзились в мозг и подарили долгожданное забвение. Это всё невыносимо. Собственный разум оказался ловушкой. Голос мужчины был внутри, он ввинчивался в саму сердцевину сознания, создавая вокруг себя тугой вихрь пронзающей боли. И тут санитарка одёрнула ладони от головы и взглянула на бликующее лезвие. Выход — вот он. Не убить его. Убить ловушку в своей голове, чтобы заткнуть пылающий голос ненависти и презрения. Женщина крупно вздрогнула, затем взвыла: низко, как зверь, загнанный в ловушку. Бритва взметнулась в воздухе. Истеричными, рваными порезами она размашисто начала полосовать себе уши. Кровавые лоскуты мочек горячо окрапили плечи халата. Выше — завитки раковин, по которым сталь скользила с хрустом. Кровь хлестала из увечий, ярко разливаясь по белому; впитываясь в черноту пола, парой брызгов украсив черту. Боль была ослепляющей, но не такой невыносимой, как голос в голове, сравнимый с чем-то хуже различных пыток. Голос не стихал, только настойчивее пронзал искалеченную плоть и душу. С последним судорожным усилием и пузырящимся клокотанием, женщина решительно вонзила острое лезвие в ухо насквозь. Бритва вошла в слуховой проход, скользнул по кости и вынырнул кровавым остриём у виска. Глаза остекленели, а тело вздрогнуло в бессмысленной конвульсии. Она глухо шлёпнулась на пол бесформенным мешком плоти, а бритва со звоном отскочила по полу за белую линию, оставляя за собой блестящий, кровавый след. Эбардо перед решёткой следил за последними судорогами тела лишь молчаливыми поворотами головы. Он неспеша присел, присваивая инструмент обратно, но взгляд скучающе проскользил по подобию человека за решёткой. Теперь ему это неинтересно. Единственный интерес и правда — на острие клинка, которые он попробовал на вкус. Харрис чувствовал это. Благоговение, абсолютное удовлетворение от увиденного — от того, что был наблюдателем в кресле. И чувствовал ещё кое-что, что стало таким знакомым и родным. Глухую боль от шрама на предплечье — печать того же мастера. — Красиво, — наконец, произнёс Эбардо тихо и задумчиво, оценивая тонкость недавней работы. Он склонился так, чтобы иззади был виден его задумчивый профиль, хоть напрямую он и не смотрел: — Вам никогда не хотелось заставить молчать голоса прошлого? Те, что нашёптывают Вам вину и отделяют Нас? Джон не ответил сразу, немигающий взгляд прикован к растворённой фигуре мужчины перед решёткой, к тающему силуэту мёртвой женщины, а где-то на периферии зрения он ощущал ещё одно присутствие. Свинцовые слова застряли в горле. Разум казался выжженной пустошью. Харрис осмелился взглянуть вглубь камеры, в тёмный угол, куда мерцание старой лампы едва ли касалось очертаний. Ссутулившийся силуэт Лололошки в стыке мрачных стен изменился — с механической помехой сдвинулся в сторону и на его месте предстала другая фигура со знакомой дырой чуть ниже груди, с обломками рёбер. Спутанные волосы Саши прикрывали то же осуждающее лицо. Она должна была стать первой и последней. Воздух сгустился до сладковато-гнилостного запаха, почти приторного. Силуэт снова вздрогнул, отдавая место истинному сгорбленному воплощению вины с безжизненными руками, что раскинулись по полу петлями. — Да… — утомлённым шёпотом отозвался Джон, не отводя взгляд от механически сломанных смен фигур. — Они мешают. Эбардо уселся в кресле, как и прежде, кажется, удовлетворённый этим поражением. Вместе с этим у него возникла идея и губы тронула предвкушающая улыбка. — Я могу Вам помочь избавиться от них. Не переживайте, здесь невозможно умереть снова, — заговорщически произнёс мужчина. — Боль можно перенаправить. Если Вы позволите, я приму её на себя. Для меня это незначительная тяжесть, а для Вас, Джон, наступит настоящая тишина. Мгновенное согласие, как проблеск надежды в пучине небытия, негласно заполнил пространство. Эбардо только протянул руку к подлокотнику кресла и пригласительно, неслышимо, похлопал по текстильной поверхности. Джон понял этот намёк. На ватных ногах он поднялся и неслышимо приблизился к креслу, усаживаясь на подлокотник. Взгляд Эбардо был прикован к чистому инструменту, что держал меж пальцев, прокручивая его, будто впервые изучая. Он задержал сложенный клинок в одной ладони, другую выставил перед Джоном в ожидании. Тот безмолвно вложил свою руку. Эбардо взглянул. Не на Джона — на запястье, где проглядывалась тонкая полоса как начало решительного действия. Покой. Это слово крутилась в спёртом воздухе густо, как патока, и ядовито, как цианид. Долгожданно и так нежеланно — чувство вины он определённо заслужил. Забирают собственное наказание. Эбардо медленно сжал запястье и оттянул край халата повыше. Он провёл носом по шраму, опаляя холодом губ самую сердцевину следа. Это действие отозвалось в Джоне жуткими мурашками и чем-то на грани головокружения. Послышался тихий щелчок — бритва раскрылась, обнажая острейший клинок. Эбардо отстранился, а лезвие неумолимо приблизилось к краешку шрама, застыв на долю секунды. Он оттянул кожу в нужном месте большим пальцем. Инструмент разрезал эфемерную плоть, из раны медленно сочилась кровь. Боль слабая, пульсирующая, живая. Подрезав кожу ещё немного, мужчина увидел тонкую, полупрозрачную нить, похожую на тончайший нерв. Бритва грохнулась на пол. Пальцы Эбардо осторожно зажали кончик живой нити, тягуче-медленно вытягивая. Пронзительная боль поразила Джона как разряд тока, что болезненно впился в мозг хищным паразитом. Ощущения такие, будто душу выворачивают наизнанку. В эту нить вплетены острые, угловатые укоры и фразы презрения, что раздавались не чужим голосом, а в самом черепе. Нить живая, цепкая, яро спротивляющаяся извлечению. Каждый микрон, на который Эбардо вытягивал её, отзывался невыносимой, рвущей связки болью, что эхом распространялась по телу; сжимающей мысли в тиски и в то же время простреливая плоть ревущим визгом из смешанных, обвиняющих голосов. Джон был на грани задохнуться, тело содрогалось в конвульсиях. Ногти впились в ладони до крови. Но он терпел, не мог позволить себе болезненный стон или всхлип — акту очищения непозволительно быть слышимым. Харрис ощущал, как нить цеплялась за извилины мозга, за каждую клеточку, хранившие в себе воспоминания о предательстве. Эбардо не спешил. Он вытягивал нить так медленно, как только мог, не прерывая процесс, но и не давая пациенту передышку. Он наслаждался агонией. Уста тронула жестоко-ласковая улыбка, а в глубине глаз мерцало сосредоточенное удовольствие. Когда конец влажной нити, казалось, тянущийся из самых глубин сознания Джона, показался из-под кожи, рука Эбардо вытянулась вперёд, с гордостью показывая то, через что пришлось пройти в процессе извлечения. Нить вздрагивала и слегка гудела неразборчивыми отзвуками голосов. Пульсирующий нейрон-паразит, сотканный из вины и страданий. Эбардо решил сделать нечто неожиданное и чудовищное. Вместо того, чтобы вшить эту нить под свою кожу, он откинул голову назад и медленно опустил её на язык, дегустируя чужую-свою боль. Поглотил. Без лишних движений. По лицу скользнула тень глубокого, экстатического удовольствия, пока Джон, зажимая большим пальцем рану под шрамом, абсолютно ошарашенно глядел на произошедшее. Скривленная полоска сжатых губ слегка дрогнула. Связь с голосами болезненно исчезла вместе с навязчивым силуэтами в углу камеры. Леденящая прожилки пустота. Боль от неё режет сильнее обвиняющих голосов. Опустошение захватило разум. Теперь нет этих голосов — незаслуженно, так быть не должно. Следующее осознание вдарило не сразу: теперь его мучения внутри Эбардо. Он вытянул душу, саму её суть и человечность, и скормил себе. Унизительная близость.

Теперь это Наша боль.

Вы её помните, я — чувствую сейчас.

***

Налёт тяжёлой апатии накладывался слой за слоем. Звенящая тишина в голове не облегчение, а наказание. Джон сидел на краю койки полубоком и спиной к решётке, но чувствовал присутствие Эбардо сильнее, чем когда-либо. Оно было физическим. Ближе, чем физическим. Эхо собственных мыслей отзывалось раньше, чем он успевал сформулировать несвязное в связное. Их связь углубилась, стала интимнее. Ужаснее. Голос Джона был тихим и скипучим, как ржавые петли: — Что Мы теперь? Я — Ваше продолжение? Или… Мы стали чем-то третьим? Он поднял голову вверх. Бескрайний чёрный потолок, где тает пространство, будто не позволяя покинуть эту Вечность. Тишина была настолько плотной, что, казалось, лопнут барабанные перепонки. Раздался мягкий шелест ткани, как будто Эбардо выпрямился в своём кресле. — Продолжение? — голос мужчины низкий, обволакивающий, словно просачивался не через уши, а в саму черепную коробку. Напрямую. — Слишком простая попытка объяснить Нашу сложность. Тишина. Она пропитана пустотой. — Третье… — задумчиво просмаковал Эбардо. — Гораздо ближе. И дальше, чем можете себе представить. — Его голос стал звучать намного ближе, но приближающихся шагов не было слышно. — Мы не стали — Мы становимся. Вы — не моё продолжение. Мы — две части общей составляющей, где один симбионт не способен существовать без другого. Мы — вечный процесс взаимного переплетения. Джон медленно, нерешительно, преодолевая бойкие остатки ужаса, развернулся всем телом. Эбардо находился в полушаге. Лицо бесстрасное, словно чистый холст, испачканный лишь двумя бездонными колодцами глаз. В них мерцало ожидание — глубокое и умиротворённое, но не терпящее возражений. Неспеша, с невозмутимой грацией, он протянул обе руки. Ладони обращены вверх, а пальцы слегка согнуты — в этом жесте не находилось жестокости или очередного извращённого ритуала. Предлагал вложить свои руки в молчаливом согласии Истины; будто руки Эбардо были чашей, готовые принять Джона целиком — всю его сущность. Это не согласие, а акт веры в Их общую Вечность. Джон смотрел на эти руки. На симметричный его собственному шрам. Он взглянул в добродушные зелёные глаза. Это утверждение не вызвало в Харрисе отторжения. Он поднялся, ладони вздрогнули, нависнув над чужими. Запах пыли, затхлости и гнилых яблок ощутились иначе. Знакомо. Близко. По-родному. Как должно. Взгляд опустился. Джон стоял на краю, глядя в бездну протянутых рук. Ощущение желанного, кровного, правильного холода на коже. Это не приговор. Истина.

Процесс.