Голос в пустой комнате

Небо висело над городом свинцовым саваном, затянутым тяжелыми, несущими влагу тучами, уже успевшими пролиться на землю мелким, назойливым дождем – не первым и не последним в эту холодную, не по-весеннему жестокую апрельскую неделю. За огромным, во весь рост, окном на втором этаже дома Холи Джостар царил промозглый мрак быстро сгустившихся сумерек; соседние дома уже зажгли желтые квадратики окон, обещая тепло и жизнь, но здесь, в этой комнате, тьма была абсолютной, нарушаемой лишь призрачным отблеском уличного фонаря на мокром асфальте, слабо проникающим сквозь стекло. Высокая, подчеркнуто прямая фигура стояла вплотную у холодного окна, её ладонь – широкая, сильная и почему-то сухая, сейчас казалась лишь тенью былой мощи, лежала на ледяной поверхности стекла, словно пытаясь удержать что-то снаружи или внутри. Длинная, темная, почти растворившаяся в полумраке тень падала от неё на скрипучий старый паркет и тянулась к центру комнаты, к пустому пространству, где ничего не должно было быть. Её отсутствующий взгляд был прикован к одинокой ели за окном, чьи ветви яростно метались под порывами ветра, бившегося о стены дома с тихим, настойчивым воем. Холод веял даже сквозь грязное стекло, пробирая до костей. Он был не снаружи, он шел изнутри, из этой непроглядной тьмы комнаты, из самой груди стоявшего у окна. – Джотаро! Быстро спускайся вниз, – грубый крик мужчины с первого этажа манил мальчишку к семейному столу. – Холи старалась, обед стынет! Ни звука в ответ. Ни малейшего движения, кроме почти незаметного сжатия пальцев на стекле. Он продолжал наблюдать в это манящее взгляд окно. – Проклятый дед, – тихо шипит себе под нос Куджо, закрывая глаза и доставая одну спрятанную сигарету – длинную, белую. Из левого кармана школьного пиджака. Маленький и резкий щелчок зажигалки нарушил тишину. На миг в комнате вспыхнуло крошечное, дрожащее солнце, осветив напряженное лицо, резкие скулы, тень от козырька фуражки, падавшую на глаза. Затем – лишь тусклое тлеющее пятно на конце сигареты и тонкая струйка дыма, медленно растворяющаяся в холодном воздухе. – Я останусь тут с тобой. В последнее время чего-то совсем нет этого чертового аппетита. – Снова куришь? Мы же договаривались, что рядом со мной ты этого делать не будешь, – голос возник где-то позади, негромкий, мягкий, но отчетливый, как удар. Джотаро не обернулся. Он знал позу. Нориаки Какеин сидел на краю его собственной, неубранной кровати, в нескольких шагах от брюнета, отодвинутой в самый угол, где сходились тени. Он сидел непринужденно, одна нога слегка согнута, руки, вероятно, сложены на колене или лежат рядом, но всё это угадывалось лишь по смутному очертанию в кромешной тьме, вне зоны даже слабого уличного света. Лишь чувствовался его взгляд – пристальный, пронзительный, словно физически ощутимые иглы впивались в затылок Джотаро. – Да, ты прав, договаривались… – Джотаро сделал медленную, глубокую затяжку. Дым выдохнул струйкой в холодное стекло, где он тут же расплылся и исчез. – …но ведь тебя рядом нет, Какеин. Тишина. Та же, что последовала на ласковое приглашение родственника. Густая, тягучая, наполненная лишь воем ветра и навязчивым скрипом паркета под ногами черноволосого. Слова повисли в воздухе, наткнувшись на невидимую стену. Они будто ошеломили того, кто сидел на кровати, вогнали в немой тупик. – Но где-то я есть же, Джотаро. Пускай я, может, сейчас не здесь и не рядом, но я чувствую. Я чувствую твой запах сигарет, едкий и горький. Твой запах на простыне, на которой я сейчас сижу.. он въелся в ткань. Как шрам. Пауза растянулась. Джотаро стоял неподвижно, лишь тлеющий кончик сигареты подрагивал в его пальцах. Он собирался с мыслями, с силами, чтобы произнести нечто важное, нечто, что копилось в нем неделями, месяцами ледяного одиночества в этой комнате. – Нориаки, – начинает Джотаро. – Ты так же, как и я, не любишь родных. Ты так же злишься на них за то, что не ждали тебя после твоего похода в Египет. Дед.. – Он резко оборвал себя, сжав кулак, не занятый сигаретой. – Он до сих пор делает вид, будто ничего не произошло. Будто тебя и нет, Какеин. – Джотаро резко повернул голову, бросив быстрый, яростный взгляд в сторону лестницы, откуда доносился приглушенный смех и звон посуды. – Дешевые мысли, фальшивые рты. Эти жалкие, сочувственные взгляды. Будто я сумасшедший и моя печаль по тебе какая-то болезнь. Он сделал шаг от окна, поворачиваясь всем телом полубоком к темному углу с кроватью. Тлеющий огонек сигареты выхватил из мрака жесткий блеск глаз под темным козырьком. Голос зазвучал тише, но с нарастающей, холодной яростью, шипящей, как ветер за окном: – В плен их. Давай посадим на цепь в этой светлой и радостной кухне, свяжем их распущенные руки, заткнем грязные рты. Лишим света и звука. Сломаем. Как они сломали нас. Я научу их, как жить надо, и я не шучу, Какеин. – Последние слова сорвались на выдохе, сдавленные, почти беззвучные, как последний стон. Он замер, ожидая реакции на свое безумное, отчаянное предложение. – Джотаро, – голос Какеина прозвучал с той же точки в темноте, но в нем не было ни страха, ни гнева. Лишь бесконечная, усталая печаль и естественная для Нориаки разумность.– Что за бред ты несёшь? Всё, что вы сейчас наговорили, лишь ваша собственная фантазия, мистер Куджо. Не надо же так дичать совсем, они же близкие люди как-никак. Да и пойти на такое ты не сможешь. А даже если ты и решишься на эту жалкую затею, то дорога потом будет одна. Либо в колонию, либо в тот же самый дурдом. На эмоциях можно выкинуть много чего лишнего. Так что не разбрасывайся зря подобными словами, это не в твоём стиле. Ответ был убийственно предсказуем. На лице Джотаро, слабо освещенном тлеющей сигаретой, мелькнула тень чего-то – не улыбки, нет. Скорее, горького и кривого понимания. Он медленно повернулся обратно к окну, к беснующейся ели. Пальцы привычным жестом поправили козырек фуражки, натянув её еще ниже на глаза. – Не напугал, – тихо произнес Куджо, почти шепотом, обращаясь больше к стеклу, чем к тому, кто сидел за спиной. Дым струился из уголка его рта. – Твой ценный совет я ни во что не ставлю. И к слову… – Он сделал паузу, втягивая ледяной воздух, наполненный запахом дождя и табака. Голос стал абсолютно плоским, мертвым, констатирующим страшную истину, которую он давно знал, но отчаянно отрицал: – тебя вообще нет, Нориаки Какеин, ты только здесь. – Он стукнул костяшками пальцев по своему виску. – Выдуман мной, моей тоской, больной любовью. Так что все твои слова и твои разумные доводы.. – Он швырнул недокуренную сигарету на подоконник, где она вспыхнула последним коротким огоньком и погасла, оставив лишь горький запах гари. – ..Для меня фактически ноль. Это всё я говорю себе сам. Стоя тут, совсем один. У этого старого, холодного, бесполезного окна. Тишина сомкнулась окончательно. Никакого дыхания за спиной. Никакого присутствия на кровати. Только ветер, все яростнее ломившийся в стекла, выл за окном, раскачивая темную ель, чьи очертания сливались с ночью. Апрель дичал по-настоящему, и холод проникал уже не в кости, а в самую глубь души, в ту пустоту, где когда-то был свет, а теперь оставался лишь призрак, порожденный безумием тоски и ледяным дыханием ненастного апреля. Внизу, на кухне, звенела ложка о тарелку, смеялась Холи – звуки теплой, обыденной жизни, которая больше не имела к нему никакого отношения. Он оставался наедине со своей тьмой и с невыносимой ясностью: призраки утешают, но они не могут согреть.