Человечность

Хотелось того или нет, но морозный, пробирающий до костей холод не покидал даже стены внутри дворца. Устрашающе нависая, мраморные колонны венчались позолоченной лепниной, разросшейся изящными завитушками ꟷ подобно панцирям крохотных улиток ꟷ по всему просторному бальному залу, описывая круг и замыкаясь там, где начиналась. Гобелены, обвитые стукко, создавали колоннам ещё большие габариты, служа не только источником освещения, но и внушения страха и замкнутости пространства. С дворца никто не сможет уйти раньше назначенного времени до окончания мероприятия, не побеспокоив при этом пронзительный надзор Её Величества. Её Величество не столько любили, сколько страшились ꟷ и держались подальше. И сама Царица держалась вдалеке от народа. Весь этот бал был не более чем мероприятием ради безжалостной диктовки власти, такой уже потрескавшейся и изношенной в цепких руках Крио Архонта. Даже если тот маленький шарик уже давным-давно распадался на кусочки, Её Величество продолжала цепляться за него ловкими и податливыми пальцами, бережно каждый раз склеивая, но совсем не заботясь о новых появившихся трещинах. И когда Крио Архонт перед сотнями лиц, пришедших в бальных пышных платьях и до идеала отглаженных чёрных фраках и костюмах-тройках, с резким стуком о деревянную шахматную доску, властным и отточенным движением установила две новых шахматных фигуры ꟷ два полученных Сердца Бога от Дендро и Электро Архонтов ꟷ зал разошёлся возгласами и криками, похожими на громкий рёв в хлеву свиней. Всё это выглядело смехотворно, наигранно, словно крик ради крика, когда в то же время в душе ꟷ скрипящее до износа сердца желание, чтобы всё это поскорее закончилось. «Делец» скучающе покручивал перстни на пальцах, с презрением окидывая зал оценивающей искрой хитрого, тусклого янтаря. Он смотрел на те Сердца Богов, возле которых сейчас так бережно стоял «Шут», а ещё часом ранее над ними возвышался строгий и элегатный силуэт Её Величества. Регратор качнул головой в сторону, будто отмахиваясь, и вздохнул, продолжая приторно и наигранно усмехаться прохожим рядом. Всё ꟷ как одна огромная игра, которую «Делец» вмиг подхватывал, как и остальные Предвестники, глубже зарываясь в тёплую шубу, служившую им панцирем, за которым пряталось что-то жуткое и ужасное. Никогда «Делец» и подумать не мог, что высокий статус Предвестника может приносить столько проблем его регулярной работе. Каждое мероприятие, каждое собрание забирало драгоценные минуты, и мысленно он ненавидел своих подчинённых за то, насколько те радостно сбегали со своего места под разными предлогами для отгула. О нет, отгул давался не всем. Если и давался, то после ꟷ подчинённого больше на своём месте не видели, если и видели вообще. Но таких были единицы, потому что под прессом удушающей удавки Регратора никто шелохнуться не смел. Хотя всё же иногда в нём проскальзывали эти глупые и ненавистные ему нотки: где-нибудь прогуляться или отставить все надуманные проекты прочь. Иногда он даже начинал понимать «Доктора», который никогда не сунулся на такие мероприятия, посылая свои, так называемые, аугментации. От значения того последнего напыщенного словечка, о котором он так напряжённо сейчас раздумывал, вдруг стало смешно. Его притворная усмешка расползлась ещё шире, когда взгляд упал на «Доктора». Нет, совсем не на того «Доктора», а как раз на ту самую аугментацию ꟷ его «расширение», которого видел ещё на похоронах бывалой коллеги. И даже на празднование собственного успеха после экспедиции в Сумеру Второй Предвестник не удосужился прийти, предпочитая отправить сегмента на очередное «задание», с которым тот без каких-либо сомнений справиться, ꟷ просто стоя где-то вдалеке, отстраненно и отчужденно, смиряя всех своим анализирующим, таким же мерзким и презрительным взглядом через воронью маску. Не сказать, что этот сегмент чем-то отличался от самого «Доктора». Такой же нарциссичный псевдоинтеллектуал, что всегда стоит в стороне и никогда сам не действует ꟷ всё что-то выжидает, как хищная птица. Язык такой же острый и колкий, и в то же время в меру шутливый и насмешливый. И всё же к ним Регратор никогда не сунулся, потому что ему это было не нужно и не выгодно. «Делец» ещё раз глубоко про себя выдохнул, а янтарь постепенно потухал всё сильнее, никак не найдя себе хоть какой-то забавы. С людей ему не было как смеяться, потому что было всё равно. Нет, по поводу человечества его терзали совсем другие мысли: к ним он чувствовал едкую несправедливость, которой закармливали Боги и Архонты. Судьба этих людишек была полностью в их руках, и это раздражало. Хотя скорее раздражала несправедливость никак не к обществу от этих существ ꟷ его злила эта несправедливость к нему самому, к тому, что его таланты и ум не признавались, и что судьба когда-то была в их цепких кандалах. «Делец» был не тем, кто способен думать о чувствах других или вовсе о ком-то. Если что-то не касалось его ꟷ то зачем тогда это всё? Может быть, этот вечер Регратор желал провести за разговорами и смехом, но явно не с гостями, ум которых не превозмогал отметку девяносто, что ему сразу начинало наскучивать. Не желал говорить о сегодняшней еде, о сегодняшних нарядах, а свои отзывы о экспедиции в Сумеру решил оставить для кое-кого другого лично, чем их бы услышал каждый второй и пересказал потом такой же свинье на ухо. Осмотревшись в последний раз «Делец» без какого-либо зазрения совести тронулся с места, свободно проходя через расступившуюся в миг перед ним толпу. Люди танцевали, но тут же смещали свои движения в другую сторону, стоило Предвестнику пройти мимо. Он мило улыбался им, здоровался, а в янтаре не читалось хоть что-то хорошее: только скука, презрение и лицемерие. Пройдя рядом с лакеем, ничего на его лице не проскочило. «Делец» с грубостью выхватил один бокал красного сухого вина на подносе, даже не поглядев в сторону мужчины, будто терпение Регратора заканчивалось. Длинная меховая шуба тянулась за ним следом, и широкие плечи уже научились выдерживать ту грубую тяжесть. За этим своим последним жестом последовал негромкий глоток вина, от которого губы тут же поморщились, а затем скривились в тонкой линии. «Делец» вышел из комнаты, и белая шуба Предвестника тут же затерялась за углом массивных дверей из оттёсанного дуба. Коридоры были пустыми, тёмными и холодными. Стекло арочных окон укрылось морозными узорами, закручивающиеся и расходящиеся в острых линиях, как всякие чудаковатые растения из Сумеру. Доподлинно «Делец» никогда их вживую не видел, но были у него на руках самые базовые знания и даже рассказы. Это странное сравнение в голову ворвалось совсем нечаянно и настолько своевольно, что Регратор резко отмахнулся, пронзая огромные потолки глухими стуками мужского каблука о красный ковёр, ведущий по коридорам и далее на парадную лестницу. В руках он держал всё тот же бокал красного сухого вина, который после первого глотка отпивать не спешил. И хоть утончённый полуфрак, воротники которого отбивались элементами ромба чертополохового оттенка, был чёрного цвета, пролить на себя алкоголь казалось немыслимым. Тем более ещё и появляться в таком виде, наведываясь совсем не по графику и спонтанно. Резко «Делец» даже задался интересным вопросом: насколько унизительно это бы выглядело, и какая колкая шутка могла проскочить прямо в лоб, сбивая с ног своей язвительностью и желанием задеть за живое? Обычная мысль, которая могла проскочить в голове у каждого. Вот только Регратор сваливал всё на то, что это «Доктор» так влиял своей «великой» интеллектуальностью, заставляя теперь ко всему ставить разного рода вопросы, иногда даже до жути раздражительные и идиотские, несущие в себе лишь чистый интерес, а не выгоду и знания, способные сокрушать хрупкое сознание, а не утолять первобытное любопытство. Двигался «Делец» уверенно, потому что не было сомнения, где сейчас находится «Доктор». Уж если он ему был нужен, разум сам подсказывал, где тот может быть. Может, он бы побрёл в подземный сектор под Заполярный дворец, а, может быть, и вовсе покинул место мероприятия, запросив у дворецкого и лакеев поскорее доставить в «нужное место» ꟷ в целом, любое, где мог бы только оказаться Второй Предвестник, и Регратор прекрасно знал эти места. Но вместо этого Девятый Предвестник вышел к парадной лестнице и поднялся на этаж выше, и шуба распласталась по укрытых мягким красным ковром ступенькам, пока не пронеслась по самой последней, снова оказавшись на прямой поверхности, перестав касаться пола. Коридоры здесь ничем не отличались, только если не становились всё темнее и мрачнее. Здесь не было ни единой души, и только шаги «Дельца» рассекали гробовую тишину Заполярного дворца. Изредка до ушей доносился женский, вперемешку с мужским, смех и снова заигравшая музыка в бальной комнате, где сейчас разыгрывалось самое настоящее торжество в честь успеха. Но Регратор танцевать не любил. Может быть, заигрывать с молоденькими дамочками ещё могло хоть как-то принести удовольствие и потешить самолюбие, но это совсем не утишало, потому что «Делец» знал, к чему были все те заигрывания. Не встретилось ещё той женщины, способной коснуться сердца. И вряд ли встретится, потому что оно было таким черствым, что даже перестало биться из-за тяжести той плесени в нём. Девятый Предвестник не церемонился, как только увидел нужные двери, которые совсем не отличались от остальных. Он просто запомнил, где они находились, и не более. Регратор спокойно дёрнул ручку и нисколько не удивился, когда дверь легко скрипнула и раскрылась всего на несколько сантиметров ꟷ потому что он знал, что его ждали. Из щели донёсся тусклый свет, и «Делец» проскользнул внутрь, будто гибкая тень, сливаясь с тем непроглядным мраком внутри. Сначала ꟷ тупая и резкая тишина, врезавшаяся в уши до физической боли, и глаза слегка прижмурились, привыкая к едва ли освещённому помещению. Регратор покрутил бокал в руках с лёгким чувством предвкушающего ожидания, когда появится главная персона всего этого представления. За письменным столом, возвышающимся у стены перед «Дельцом», где сосредоточились все свечи, придающие свет этому месту хоть немного, никого не было. Только одиноко лежащие исписанные о чём-то несколько бумажек рядом со стопками чего-то личного, и баночка с чернилами, куда воткнулось своим пишущим острием перо, добавляя почти единую завершённость всей этой картине. Огонь в свечах вздёрнулся, будто по ним прокатился завивающий ветер, а затем ощущение чьих-то глаз позади только усилилось. Но Регратор не разворачивался, потому что это означало разрушить начало всей игры. ꟷ Такая концентрация скуки уже переходит в клиническую плоскость, Панталоне. Подозрительно напоминает легкую форму социопатии с аффективным обеднением. Хотя... стоит ли говорить об аномалиях, когда сама норма давно стала аномальной? ꟷ прозвучал колкий смешок позади и машинный голос сразу был опознан Регратором. «Доктор» стоял позади и вдруг зашевелился, а вслед за тем раздались лёгкие, едва слышимые шаги. Второй Предвестник молниеносно обошёл Панталоне и наконец дополнил недостающий элемент в той картине, которую всё это короткое время рассматривал «Делец». Да, определённо, теперь она была закончена. Тусклый свет тут же бросил свои лучи на острие вороньей маски, заканчивающейся прямо посередине линии тонких бледных губ, с каким-то странноватым синеватым оттенком, как у трупа. Но всё это сейчас казалось не более чем игрой света из-за светло-голубых передних прядей, спадающих на скрытое за маской лицо. «Доктор» упёрся локтями о деревянный стол, скрестив пальцы в крепкий замок, создавая опору для уложившегося на него подбородка. Голова слегка склонилась вопросительно ближе к плечу, будто этот жест в одно время спрашивал причину визита, и в тот же час приглашал составить компанию без каких-либо допросов. Панталоне снова отмахнулся, слегка встряхнув головой в сторону, а затем медленно, ничего не говоря, прошёл немного ближе к дивану напротив, предварительно оставив шубу на вешалке едва ли не наощупь. Сложно было рассмотреть материал ткани и цвет, но, присев на него с невиданной наглостью, закинув одну ногу на другую, отметил, что он, как всегда, был мягок. Даже немного пружинил. Что ж, оно и было ожидаемо, почему. Потянувшись, Регратор уложил бокал на край чужого стола, и «Доктор» на это выгнул брови под маской, оставляя свою реакцию заметной только себе самому. Но он сразу это воспринял, кажется, с большей серьёзностью, чем даже нуждалось. ꟷ Ах, диагнозы. Всегда был поражён, как ты изящно прячешь личные обиды под латынью, ꟷ тут же уколол Панталоне. ꟷ Твои эффектные появления меня уже нисколько не заботят. Но у тебя, кажется, возникла привычка. «Делец» исподлобья взглянул на Дотторе, словно оценивая, и усмешка вновь воцарилась на его лице ꟷ только ещё более хитрая и ещё более скользкая. Поза нисколько не выдавала закрытость ꟷ она была наглой и достаточно деловой: закинутая нога на другую, одно плечо упёрлось в спинку дивана, а вторая ꟷ в бок, полностью открывая вид на корпус и грудь, кидая этим явный вызов, будто говоря ею: «попробуй задавить, я весь во внимании». «Доктор» это тут же считал, но не обратил должного внимания, обозначив за второстепенный и высокомерный фактор. Он больше был зациклен на том бокале, который Панталоне протащил сюда аж с бальной комнаты. ꟷ Устраивать распой у меня в кабинете ꟷ не самая лучшая идея, ꟷ безразлично прокомментировал Дотторе, наконец сменив позу: пальцы разомкнулись, скользнув в обратную сторону друг от друга; первая осталась возле лица, подперев щёку, а вторая аккуратно уложилась на столе, изредка начав выстукивать краткий ритм указательным пальцем. ꟷ Но, тем не менее, ты освободил место напротив дивана от своих бумаг, в которые ты зарываешься, словно медведь в берлогу, ꟷ Панталоне показал на «Доктора» пальцем, будто таким образом подтверждал свои слова, что он говорил именно о такой его манере. ꟷ Твои привычки ничем не отличаются от моих, Регратор, ꟷ среагировал Дотторе. ꟷ Ты знал, что я приду. Откуда? ꟷ У меня свои методы. На этом «Доктор» умолк, а Панталоне прищурился. Он прекрасно знал, что это за «методы», точнее ꟷ глаза и уши, которые точно и чётко передавали каждый клочок информации. Дотторе, конечно же, был в курсе всего мероприятия, даже отсиживаясь здесь. И «Делец» это знал. Было приятно построить дурачка и продлить этот диалог на жалкую долю секунды или какую-то полминуты. И, конечно же, «Доктор» знал эти мотивы Регратора ꟷ просто никогда не признавался и продолжал подыгрывать, будто между ними огромная непостижимая тайна и выстроенная субординация. Всё это не более чем детективная и немного детская забава, в которую они любили поиграть и поиздеваться друг над другом. Главное ꟷ чтобы только со стороны это казалось самой злейшей враждой, переливающейся в вынужденное или даже желаемое сотрудничество. ꟷ Зажги, наконец-то, эти свечи, ꟷ цепочка очков отдала металлическим бряканьем, и оправа поползла вверх ближе к переносице. ꟷ Я превращаюсь в самого настоящего крота в твоём кабинете. Такими темпами ослепну, а экономика Снежной полностью рухнет без меня, и только тогда все осознают масштаб трагедии. И ответственность за это я повешу на тебя, ꟷ с упрёком шутливо продолжал Панталоне. ꟷ Как великодушно. Но для меня это не комплимент, ꟷ просмеялся «Доктор» и дёрнулся, поднимаясь с кресла, перед этим подхватив какую-то коробочку с ящика. Он схватился за бокал вина со своего стола и начал покручивать им в ладони, подмечая пронзительный и следящий за ним взгляд Регратора, будто тот и вправду приглашал таким образом выпить. Но стоило задаться вопросом, почему тогда «Делец» не взял два бокала. Хотя, возможно, эти двое и сами могли разобраться, что именно им нужно. ꟷ Интересно было бы узнать исход таких фантастических событий, и насколько обвинения со стороны влиятельного искалеченного человека подействовали бы на восстание народа и Её Величества против меня, ꟷ снова просмеялся про себя Дотторе. ꟷ Ты никому не нужен. Тебя будут готовы изгнать с ножами и вилами при первой же возможности, ꟷ с язвительностью усмехнулся Панталоне, делая сокрушающий удар. «Доктор» немного остановился и приблизил бокал вина ближе к лицу, к своим губам, принюхиваясь к опьяняющему запаху вина Снежной ꟷ такого ему неродного. Затаилась гробовая тишина, которая Регратора ничуть не испугала. ꟷ Значит, и мне укажешь на выход? Какая дерзость. Я, признаться, надеялся на привилегии, ꟷ Дотторе не приподнял маски, чтобы отпить алкоголя. Вместо этого поставил на тумбочку возле незажжённых свеч у дивана. А на конец ухмылка растянулась шире, словно говорила о заинтересованности в диалоге. ꟷ Ты на слишком многое надеешься, ꟷ с той же насмешкой продолжал Панталоне. Между ними повисла пауза, пока «Доктор» что-то доставал из кармана брюк, и «Делец», воспользовавшись паузой, едва слышимо добавил: ꟷ Может быть, и не зря надеешься. Дотторе снова замер на некоторое время, кинувшись в раздумья, пока между пальцами наконец не проскользнул коробок спичек. Он тут же вернулся в реальность и потряс им перед лицом Регратора. ꟷ Надеюсь, ты не возражаешь, если в кабинете разнесётся запах гари? Не хочу смущать, ꟷ намекал «Доктор» на присутствие божественного благословения у Панталоне. ꟷ Возражаю, ꟷ тут же отрезал «Делец» и с отвращением скривил выражение лица. Но в миг они снова затихли, пока Дотторе зажигал первую свечу. Вверх покатился белый лёгкий дымок, а в нос ударил горький противный запах, из-за которого начало першить в горле ꟷ как от противной сигары с некачественным табаком. Свеча тут же осветила одежду «Доктора», и в глаза бросилась синяя рубашка с дерзким, вызывающим прикреплённым жабо, которое славилось своим предназначением для праздничной атмосферы. То ли у Дотторе каждый час был праздником, то ли это такой дресс-код, как у пёстрой птицы-самца. Рубашку прикрывал чёрный жилет, строго выглаженный и застёгнутый на две пуговицы, широко расходясь на воротнике, делая акцент на груди и позволяя жабо чувствовать себя свободно и не щипать шею. Панталоне что-то поводил взглядом, наблюдая, как зажигаются две последние свечи, и вдруг ему что-то зачесалось во рту. С груди вырвался смех: не ехидный или злобный, а по-странному самый обычный ꟷ когда что-то рассмешило. Дотторе, ненавидящий любое проявление резких и необъяснимых эмоций, должен был сделать по этому поводу тактичное, с лёгкой надменностью и высокомерием, поучительное замечание и дать наставление, где бы устроил двухчасовую лекцию о иррациональности и неэффективности. Но он сам занялся смехом. Это было нечто среднее между пыхтением и попыткой захлебнуться. Он давил смех, словно эмоция была угрозой, пытаясь вернуться к своей привычной строгости. С Панталоне это получалось, но ненадолго. Дотторе закончил смеяться первым ꟷ если это вообще можно было назвать именно таким словом ꟷ а за ним, наконец, стих и Регратор. «Доктор» не забыл про вино: он снова подхватил его и протянул «Дельцу», пока коробочка спичек обратно спряталась в глубоком кармане чёрных брюк. Панталоне принял алкоголь с чужих рук и отпил второй глоток за сегодняшний вечер. Оно не опьяняло. Дурманило, расслабляло, пробивало оковы, но не опьяняло. Уж такая маленькая доза ꟷ точно. Но, кажется, этого вполне хватило, чтобы глухая, мёртвая тишина внутри начала прерываться краткими, слабыми стуками где-то глубоко. Они были болезненными, острыми, и выносить их было сложно. Дыхание сделалось прерывистым, неспокойным, но внешне лицо оставалось невозмутимым ꟷ апогеем самой настоящей мужественности, если говорить более грубо. Рука дрогнула и потянулась к воротнику фрака, где ярким бликом отбивала фиолетовая брошь, очерченная металлическим обрамлением в виде отдалённо напоминающего человеческого сердца. Панталоне, казалось, просто поправил тот воротник, который слегка съехал немного в сторону из-за небрежных движений. Но ладонь задержалась, кончиками пальцев проскальзывая по украшению ꟷ как по собственному сердцу. На самом деле оно ничем от него не отличалось. Металлическое и твёрдое, под прочной бронёй, которое пробить было невозможно. А если тронуть ꟷ то обрушался неистовый и животный гнев, как защита своей собственности и чего-то личного, к чему было запрещено касаться любой ценой. Так было со всеми драгоценностями, и вряд ли бы кто-то позволял кому-то так открыто прикасаться, к примеру, к своим серёжкам, кольцам и дорогому колье. Не из жадности, а потому что эта роскошь позволяла прикрыть за образом что-то настоящее. Так, возможно, было и с Панталоне. И боль в дыхании была острой, как у астматика, потому что внутри броши что-то сбросило оковы, а теперь билось о то стекло выпуклого украшения, разбивая его вдребезги, тем самым вызывая жгучее мучение. Пить вдруг перехотелось, поэтому Регратор с резкостью отставил бокал на письменный стол и поправил очки, цокнув раздражённо зубами. Спереди раздались приглушённые шаги, и «Делец» приподнял голову, заглядывая, что происходит в этой тусклой комнате. Вроде бы «Доктор» и добавил ещё освещения, но лучше явно не стало. Вместо этого теперь два расплывчатых чёрных силуэта виднелись позади на стене, как в самом настоящем театре теней. Дотторе оглянул ту тень, обходя Регратора, пока медленным движением не присел поодаль на диван. Усмешка уже успела сползти с его лица, сосредотачиваясь на изменении ритма шейной артерии у Панталоне. Даже в тусклом свете «Доктор» не переставал прекрасно «видеть» все детали через эту воронью маску. Это казалось странным, хотя в контексте Дотторе нельзя было применять это слово. Всё, что казалось странным, «Доктор» выворачивал наизнанку и показывал, что всё в своей степени являлось нормой. И даже некую аморальность эти руки научились извращать так, чтобы выдать за нечто существенно нормальное ꟷ для благих целей. А это правда оказывалось таким. То ли мышление у него было настолько нестандартным, то ли люди вокруг были настолько глупы. Как сам и говорил Дотторе: у него свои методы, глаза и уши. «Доктор» знал, что «Делец» не любил, когда он садился возле него или стоял слишком близко, потому что так за ним ему было легче наблюдать и что-то подмечать для своего «псевдоинтеллектуального извращенства» ꟷ так, вроде бы, назвал это Панталоне на прошлом деловом ужине. ꟷ Пришёл ты явно не просто так, «Делец», ꟷ сквозь тишину прорезались резкие слова. ꟷ Твои пальцы вряд ли потянутся за дело, в котором твой мозг не может подсчитать и одной ценной монеты или выгоды, ꟷ тон стал тише и мрачнее, снижаясь до шёпота. Панталоне безразлично и задумчиво, не смотря на «Доктора», протянул лёгкое мычание перед своим ответом. Думалось ему, что всё и так слишком прозрачно, но раз уж Дотторе любил растягивать правила этой игры подольше, то и подыгрывать дальше не составляло труда. Тем более она продолжалась, потому что сухие, синеватые губы даже не посмели коснуться и краешка бокала. Перстни на пальцах уже начинали обжигать руки, как и металлическая брошь у сердца. Хотелось это всё содрать, оголить руки, но янтарь в глазах только раздражённо вспыхнул. Всему виной было это вино, которое уже слегка спутывало сознание. ꟷ Глупый вопрос, Дотторе, ꟷ комментировал Регратор с той самой раздражённостью и лёгким презрением. Он помолчал некоторое время, заметив, как помрачнел «Доктор», так ненавидящий это слово в свою сторону. «Глупый». Панталоне про себя усмехнулся, когда ему удалось задеть во второй раз и нанести ещё один удар. И сомнения не было, что Дотторе увидел эту ухмылку, засчитывая Регратору ещё одно выигрышное очко. ꟷ Я пришёл повеселить душу, если ты не заметил, ꟷ «Делец» осмотрел перстни на пальцах и сморщился, когда жжение накатило новой волной. Он снова затаил паузу. ꟷ Хочу провернуть авантюру. На этот раз ꟷ уловить рыбу покрупнее, если ты понимаешь, о чём я. ꟷ Наконец янтарь снова вернул свой оценивающий взгляд на Дотторе, а на слове «авантюра» в радужках проскочила краткая вспышка. ꟷ Что-то криминальное. Что-то жестокое. Прорыв. Дотторе задумчиво вслушивался в каждое слово, ритмично постукивая указательным пальцем по мягкой ткани дивана. Хотя, совсем нет. Он не слушал ꟷ только отрывчато улавливал, но мозг тут же осмысливал интуитивно, так что как бы Второй Предвестник ни старался не прислушиваться, всё равно знал, что ответить и как ответить. Мыслями где-то глубоко впечаталось ему это вино. Он знал тот намёк, и Панталоне специально это делал, потому что по-другому никто из них не мог. Этот «намёк» появился ещё давно между ними, но для всех это был не более чем самый обычный бокал вина, о котором впоследствии даже не вспомнишь. Как именно у них это зародилось ꟷ понять, а самое главное, осознать было очень сложно даже такому интеллектуалу, как «Доктор». Не потому что это было что-то поистине глупое. Нет. Было бы оно глупым ꟷ за такой маленький эксперимент он точно не взялся бы. Скорее, оно стало его второстепенным, но и важным центром исследования. Под тем вином ꟷ и не только под ним, а и под любым алкоголем ꟷ что-то менялось. Нисколько не внешне или в каком-нибудь другом проявлении. Что-то внутренне. Как когда-то сказал Панталоне: ꟷ Это «что-то», Дотторе, будто сбрасывает оковы. Оно не веселит душу. Оно успокаивает. Всё это было сложно осознать только потому, что оно нисколько не затрагивало логику. Оно затрагивало что-то глубинное ꟷ то, что откидывалось всегда на задний план. Потому что всё это «глубинное», как описывали фанатичные романтики в балладах, было не более чем проявлением нейробиологических реакций, набором гормонов и быстрых автоматических реакций организма на значимые стимулы, направленные на поддержание выживания, и зарождающееся в подкорковых структурах мозга. Никогда это ничем большим не было. И это было самым низом, что и считал «Доктор» за отделение между Богами и человечеством. Но, по его мнению, человечество могло взойти на планку выше ꟷ на этап, так называемого, «сверхчеловека», Бога. Он считал себя тем «сверхчеловеком» и знал, что его руки однажды сотворят самое настоящее Божество, сравняв эти два несправедливых мира воедино, где человек больше не был подчинённым кому-то. Но эти уязвимые нотки ꟷ и тот же бокал вина ꟷ вызывали у него раздражение, когда приходилось снимать воронью маску, как главный фундамент самоконтроля и сравнение себя с Божеством. И в то же время эта маска ужасно жгла, из-за чего хотелось этому «что-то» дать вырваться из оков. Дотторе усмехнулся, подмечая: ꟷ Садизм ради садизма? Великодушно, Панталоне. Предполагаю, твой план состоит из поставок вина? Нововведение, новинка. Люди всё больше сходят по нему с ума, экономика и власть ослабевают, пока народ спивается, а Снежная вырывается вперёд. Так насмешливо и высокомерно, наверное, не звучали ещё никакие слова. На это «Делец» цокнул зубами, едва видимо закатив глаза, но это даже как-то его порядком позабавило. Может быть, где-то внутри даже рассмешило. Он посмеялся. Но тот смех не был искренним ꟷ колким, едким и ядовитым. Как будто и забыл, как это ꟷ смеяться. ꟷ Чего ещё ожидать от учёного, что не смыслит ни в чём, что хоть немного переплеталось бы со значением «банковское дело»? ꟷ Регратор поправил очки, прикрыв глаза, и снова просмеялся язвительным лёгким смешком себе под нос. ꟷ Я устраиваю геноцид экономики. Хотя, может быть, не против и людей тоже. Но тогда я оставлю эту часть дела тебе. «Доктор» дал вырваться до жути таинственному и лукавому смешку из своей груди, прежде чем умолкнуть. Вдруг он привстал с дивана, и тот режуще заскрипел, выдавая своё недовольство. Нужен был новый. Да, определённо ꟷ новый. Дотторе прошёл к своему столу, встал напротив бокала, и вдруг пальцы скользнули по острию вороньей маски. Сначала неуверенно, прошлись только по краешку, а затем остановились, не продолжив пробираться дальше. Рука опустилась, замерев, а Панталоне, наблюдающий, затаил дыхание. Чужой янтарь перестал, наконец, тухнуть ꟷ напротив, он потемнел после того жеста. Потемнел, стал стеклянным, будто утерялось всякое доверие к Дотторе. ꟷ Заметь, ꟷ начал «Доктор» своим машинным и бархатным тоном, ꟷ ты начал наведываться чаще. Насколько тебе понравилось ощущать себя в самом низу? Снимать кожу? ꟷ Он не оборачивался, но тон прозвучал так надменно, что уже совсем не походил на те странные пустословные насмешки ранее. Где-то в глубине его голоса слышался упрёк, недовольство, но вместе с ним заговорило и то самое «что-то». Панталоне нахмурился, махнув головой, и цокнул зубами. С каждым разом этот «намёк» давался ему всё сложнее из-за чужой непреклонности. Что-то зашуршало, будто снимали элементы образа. ꟷ В отличие от «кое-кого», я никогда и не снимал свою настоящую кожу, ꟷ Регратор ехидно улыбнулся, зная, за какую нить следовало дёрнуть. «Доктора» было слишком легко выучить, каким бы непредсказуемым тот ни казался. ꟷ Это ты всё прячешь её за маской. Так стыдно за свою шкуру, в которой рождён? Диван позади Дотторе скрипнул, и вдруг на стол упали чёрные перчатки, а серебряные перстни раскатились металлическим звоном по всей деревянной поверхности. Над ухом навис чужой поганый рот, что шептал не менее ужасные слова. «Доктор» сцепил зубы, а сокрытое лицо побледнело так, что на минуту показалось, как он сейчас взорвётся. Но Дотторе держался твёрдо и непоколебимо. Только усмехнулся в ответ. Игра забавная, и на какую-то долю секунды он вдруг задумался: насколько много он продвинулся в этом маленьком эксперименте? И точно ли он уже являлся таковым? Казалось, что он разросся в самую настоящую опухоль, от которой началась зависимость. И если ту жажду было не утолять ꟷ то тело бросало в горячку, и кости дрожали от бегающих по ним мурашек. Эксперимент «Намёк» стал самым настоящим разрушительным ядром, которое теперь нельзя было уничтожить никаким из известных Дотторе способов. Ни подавить, ни контролировать его уже было нельзя. Это «что-то» нашло другой выход ꟷ как вырываться из оков. Оно не слушалось, как бы ни мешало перейти человеку на свой следующий этап Божественности. Оно мешало каждому, и это было не более, чем врождённая нейронная ошибка в мозге. И если избавиться от неё ꟷ всем было бы лучше. Самая настоящая гадость. Эта человечность. ꟷ Для смелости, ꟷ тихо шепнули над ухом. Да, этот эксперимент «Намёк» разрушил всё, к чему шёл этот учёный. Человечность заставляла повиноваться. И Регратор намеренно её будил. Не потому ли, что сам стал зависим? Хотел чувствовать себя живым? Дотторе снова скользнул пальцами к маске и ухватился за неё крепко ладонью. Сначала неуверенно и медлительно он начал её снимать, пока пальцы не вжались в жёсткий пластик и не содрали с себя плоть, оголив настоящую и так ненавистную ему кожу. Огонь в свечах отдавал рубином, что засветился во мраке, и Панталоне, порядка немного выше «Доктора», победительно усмехнулся шире. Оголённые руки от перчаток, будто змеи, только что сбросившие кожу, обвили корпус, и чужая грудь прижалась ближе к спине Дотторе. Да, для смелости. Пальцы «Доктора» цепко ухватились за бокал и поднесли к синеватым губам, тут же приклоняя край к ним наискосок. Вино полилось горлом, и лицо скривилось в мерзкой гримасе, ведь по такой уж доле случайности ему досталась большая часть алкоголя, который от резкости тут же ударил дурманом в голову. Спутал сознание, завёл в самый настоящий тупик, где человечность, закованная в кандалы, вырвалась. Больше не было той маски, являющейся препятствием к так желаемой свободе. Человечность всем своим естеством высматривала наружу с тех рубиновых глаз, которые так тщательно скрывались всё это время. Спина, то ли осознанно, то ли по рефлексу, вжалась в грудь позади, пока чужие пальцы коснулись двух пуговиц на жилете. Они скользнули, надавили и продели сквозь проделанные для них дырки в ткани, распахивая жилет, оголяя рубашку. Две тени, осветлённые свечами, виднелись на огромной голой стене, никак не заставленной мебелью, укрытой тусклыми, уже выцветающими бордовыми обоями. Тень, сантиметров ниже так на пять или даже больше (в темноте было слишком сложно определить), наконец развернулась к другой лицом, накидываясь. Хотя нет, совсем нет. Так оно просто выглядело. На самом деле ладони аккуратно легли на раскрасневшиеся щёки Панталоне, и нижняя губа рывком проскользнула внутрь чужого рта, утягивая к себе. Тени слились, затанцевали, а огонь в свечах задрожал и дёрнулся. Не теряя момента, ладони обвили талию, проскользнули слегка вверх, сминая мягкую ткань синей рубашки, помогая откинуть уже ненужный жилет. Он упал с лёгким плюхающим звуком на пол, а руки «Доктора» рефлекторно пожелали вернуться на своё прежнее место. Очки Панталоне задрались, и уста на минуту разорвались. Пальцы Дотторе, стремящиеся возвратиться ему на щёки, сами потянулись к оправе, позволяя очкам мирно покачиваться на цепочке. Вспыхнувший янтарь, наконец переставший темнеть, заполнялся вспышками и самыми настоящими молниями, пробегающими короткими интервалами. Он смотрел долго, едва ли не утомительно, в бегающие по его лицу налитые кровью глаза, пока его губы снова не нашли чужие во мраке. Едва притихший огонь снова забрыкался, а тени вновь танцевали. Танцевали, танцевали, пока где-то об ту стену эхом не отбивались дерзкие, тяжёлые вздохи и лёгкое причмокивание. Тени разрывали ту кожу, пробиваясь к настоящей плоти, откидывая кандалы в сторону. Пальцы Дотторе спустились ниже ꟷ к груди, к чёрному, укрытому линиями чертополохового цвета в виде ромбов воротнику фрака. Они что-то нащупали: металлическое, холодное, черствое. Как настоящее сердце, которое больше не бьётся. Ладонь сжала брошь, и Панталоне поморщил нос, сжав его тело в своих руках сильнее. Будто схватились за его уже мёртвый орган, который ещё был прикреплён к трепещущим от жизни сосудам, ꟷ и пытались оторвать. И его оторвали. «Доктор» содрал ту брошь и откинул эту едкую плесень с брезгливостью и небрежностью ꟷ так, что по всей комнате раздалось эхо от бряканья холодного металла. Панталоне болезненно сощурился и простонал Дотторе в губы, слегка навалившись на него весом, перехватывая власть в этом танце. Пальцы хватались за слегка пошарпанный воротник фрака с левой стороны ꟷ от сорвавшейся броши. И там, где-то ближе к лёгким, что-то забилось: давно дремлющее, но в миг расплывающееся теплом и густой вязкостью внутри груди. Оно передавало это тепло через тугую ткань фрака, пробиваясь и через перчатки «Доктора», заставляя почувствовать в подушечках пальцев лёгкую пульсацию. Дыхание сбивалось, и в живот хлынула густая, бодрящая кровь, накапливаясь там и отдавая режущей болью. Нижняя тень отстранилась в этом маленьком театре на стене и схватила рукой другую за волосы на затылке, подталкивая и сбивая с ног своим напором. Она сливалась с ней. Животно, страстно. Раздавался громкий скрип дивана, огонь рвался во все стороны, не сбивая ритм танца. Фрак переплетался с синей рубашкой на полу; где-то лежал недалеко скомканный чёрный жилет, и на нём ꟷ шёлковая молочная рубаха. По левый бок дивана отлеживалась первая пара чёрных брюк, а за долю минуты на неё уложилась вторая, размером меньше. Очки аккуратно раскинулись цепочкой на письменном столе. Огонь слегка притих, пока Панталоне упирался лопатками о мягкий, слегка изогнутый подлокотник дивана, нащупывая пальцами мягкость чужих бёдер. Он всё ёрзал, подыскивая себе более удобную позу, и тем самым слегка затрагивал правую нижнюю сторону мошонки едва эрегированным членом, создавая лёгкое трение. От этого «Доктор», сидящий на Панталоне, поджал губы, приклоняясь ближе, руками уперевшись о подлокотник, расположив руки по обе стороны от головы Регратора, нависая над ним. Но это трение только усилилось, и лицо искривилось. Всё тело накрыло пронзительным жаром вместе с лёгким ощущением щекотки, которую желалось продолжить. Панталоне не переставал ёрзать уже совсем не ради позы, покусывая нижнюю губу. На какое-то время тени пропали со стены. Только едва слышимые вздохи продолжали отбиваться глухим эхом. Губы искали друг друга. Искали дорогу через тот тусклый свет, пока не находили, впиваясь со всей дерзостью и желанием. Эксперимент «Намёк» всегда заходил так далеко ꟷ и находил для себя с каждым разом Дотторе то, что не объяснялось. Может быть, сам Панталоне это всё откидывал, ведь сердце ему заменяла металлическая побрякушка, что даже не билась. Но Дотторе, хоть и был просякнут идеей машинности намного больше, был не тем, кто пропустит даже самый маленький сбой и вспышку в механизме. О, он прекрасно знал, как всё зародилось. Он вспоминал это только в моменты близости, когда оковы откидывались далеко и надолго. И как только маска надевалась снова ꟷ он терял то воспоминание. Как же всё началось? Панталоне, не желая медлить ни минуты, пока вино одурманивало и заставляло оголять свою настоящую плоть, утянулся ниже к паху, тонкими пальцами обхватывая в цепкое и крепкое кольцо чужой член. Огонь дёрнулся куда-то вправо так же резко, как и едва приподнявшаяся плоть ꟷ совсем ещё не налитая кровью. Огонь снова метнулся, словно от внезапного дуновения ветра в холодное дождливое утро, пропитанное сыростью. Так вздрогнули и мягкие бёдра под свободной левой ладонью Панталоне, что продолжала поглаживать стеклянную бледную кожу. Свечи рвало, разрывало в клочья: вправо-влево, вправо-влево. Так же, как и рука Регратора двигалась взад-вперёд, пока пальцы не обхватили сразу два члена в руку. Сердце трепещет, рвётся, и мысленно тот сравнивал эту плоть в своей ладони: его ꟷ тонкая, элегантная, со слегка вздёрнутой красноватой головкой вверх; а вторая ꟷ грубая, широкая, и синеватые линии тянулись вдоль ствола, извиваясь в витиеватой паутине, становящейся с каждым разом всё больше, набухая от накатывающего прилива крови, болезненно сдавливающей живот. Дотторе сжато вздыхает, сцепляет зубы, ногтями впиваясь в ткань дивана. О, он видел, как в темноте тот янтарь становился всё ярче, всё больше разрываясь от неугомонных молний. Он пылал, разрастался огнём, а с левой стороны ближе к грудине стучало ꟷ громко, непрерывно ꟷ сердце, разбивающее последние оковы льда в нём. Так проявлялась человечность? Так должна была чувствоваться жизнь? Сердце должно было биться, вырываться, жить. А рубиновые глаза хотели смотреть с жалостью, с желанием и той вспышкой, что так мимолётно проскакивала в чужом янтаре. Как всё началось? Ты помнишь? Дотторе навалился весом, хватаясь рукой за плечо Панталоне. В стену ударяются приглушённые вздохи сквозь сцепленные челюсти, а огонь всё дёргается: Вправо-влево. Вправо-влево. Носом «Доктор» ведёт по уровню челюсти до тех пор, пока не спускается ниже, подрагивающими ноздрями вдыхая чужой запах, зарываясь в шею лицом ꟷ всем своим естеством. Рот приоткрылся, застыв в воздухе припухшими губами, от которых куда-то начинала уходить та странноватая синеватость, а взамен бледности возвращался розоватый оттенок, ярко контрастирующий с тонкой и стеклянной кожей. Как всё началось? Ты знаешь. Только вспомни. Ногти впились в грубоватую кожу, и губы нащупали пульсирующую венку на шее, обвивая. Язык ласкал, уста брали с новой силой, как пламя захватывало всё вокруг от одной лишь вспышки. Щёки пылали, краснели, от чужой руки кружило голову, заставляя бёдра подрагивать в неистовой пляске и пробегать тысячи мурашек по позвонкам. Огонь перестал вздрагивать, всё стихло. И только вздохи, только причмокивания от мокрых поцелуев в шею, а далее ꟷ в ключицы, спускающиеся ниже, к груди, к трепещущему от жизни сердцу. Ты помнишь. Свечи вспыхнули с новой силой, огонь разросся, набух. Внутри ꟷ что-то пульсирующее, горячее. Тень показывается на стене, вернувшаяся дать окончающее представление. Она то взлетала, то опускалась обратно, запрокидывая голову назад. Эхо стало громче, возрастая: от вздохов ꟷ до надрывной животной песни; от причмокиваний ꟷ до самого мерзкого чвяканья; от тишины ꟷ до громких, повторяющихся шлепков. Тень взлетала медленно, и опускалась так же. А затем её затягивали вниз, в цепкие объятия за талию, где ногти до царапин драли лопатки, где глухие шлепки становились звонкими, страстными, до жути животными. И огонь не успевал за тем ритмом: Влево-вправо. Влево-вправо. Влево-вправо. Пока диван поскрипывал от резких движений. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Всё началось тогда, за тем самым деловым ужином: когда Регратор, так изнемогая от скуки, умолял «Доктора» провернуть очередную авантюру. Тогда были вино, идеально приготовленная говядина, деловые беседы, что быстро перетекли в философские, а затем и дискутирующие. И чем больше вина было пролито в бокалы, тем сильнее накалялись те разговоры. Они пылали, становились резче, доходя до самых ужасных насмешек. Что же сказал Панталоне? «ꟷ Это "что-то", Дотторе, будто сбрасывает оковы. Оно не веселит душу. Оно успокаивает». А затем дурман. «ꟷ "Что-то"? Кажется, я начинаю замечать, как ты начал мыслить непригодной ни к чему метафоричностью». Он тогда посмеялся. «ꟷ Это "что-то" ꟷ тёплое, нарастающее. Неужели так нравится сидеть зарытым в эту кожу, "Доктор"?» Ещё раз ꟷ дурман. И тогда это тепло разрослось, набухло. Ему нравилось поддаться тому жадному инстинкту, нравилось вспыхивать от эмоций, нравилось опускаться в самый низ, нравилось жить, нравилось чувствовать свой член внутри Регратора. Наверное, как и «Дельцу» страстно обожалось брать желанного им коллегу. Раздался последний громкий шлепок, рваный вздох ꟷ и затем вспышка. Только обвивающие, как змеи, руки вокруг талии приводили в давно затуманенный рассудок. Бёдра немели, поясница гудела, член от недавней эрекции подрагивал, пробираясь электрическим покалыванием. В барабанные перепонки отчётливо отдавало глубокое дыхание. И громкий стук в левой стороне груди, на которой лежала голова. Непрерывный. Тёплый. И дрожащий. Где-то из того мрака доставали только странные шорохи, которые всё никак не переставали ударять по чувствительным ушам. Тело отдавало слабостью, и разомкнуть веки казалось чем-то ужасно непосильным. В нос ударил запах жара, пота и чего-то сладковатого, отдающего горчинкой, с неприятными нотками, оседая на кончике языка. Ресницы сначала неуверенно задрожали. Потом заметно дрогнули. И только затем медленно, аккуратно приоткрылись. Дотторе совсем не заметил, как по собственной случайности и из-за момента уязвимости задремал. Но в груди не трепетало что-то лёгкое, тёплое и спокойное. Оно, напротив, обжигало омерзением, ненавистью и жутким осознанием, что его тело снова посмело поведать очередной опыт этой грязи, этого низа и ужаса, так всё больше отдаляющего от той высокой планки, поставленной себе за идеал. Маску хотелось натянуть как можно скорее, будто так открывался способ снова забыть это всё и никогда к нему не возвращаться. Всё это ꟷ неминуемая слабость, которой предавался «Доктор» из раза в раз. Нет, ему было совсем плевать, в какой позиции находиться: снизу, сверху ꟷ хоть бы уже и сбоку, или наискосок строго по диагонали. Это всё было животными порывами, порывами страсти, чего-то глубокого по отношению к кому-то, а значило, что и проявлением тех самых реакций на «стимулы», которые он давно научился избегать и подавлять, создавая непоколебимый идеал в голове. И он достигал его, а затем падал, пока снова не нацепит маску, продолжая взбираться на вершину. Он давно знал, что Панталоне это наблюдать очень полюбилось ꟷ из чувства садизма. Вот только после всех этих случаев он молчал ꟷ не смеялся, пристально и проницательно смотря на Дотторе как на что-то ему непостижимое и до которого не дотянуться. «Доктор» тоже наблюдал, но только издалека и со всей своей безразличностью, что в нём накопилась. Оба что-то открывали рты, что-то друг другу говорили, но язык не поворачивался дальше прояснять свои мысли ꟷ так и замолкая, закрываясь на замок. И это круговорот, в котором оба продолжали вместе кипеть, не желая изменить хоть что-то ꟷ из чувства гордости и из-за собственных идеалов. Возможно, им даже нравилось смотреть друг на друга как в зеркало, находить общие черты, но ничего с этим не делать, продолжая любоваться и разглядывать, находя в этом что-то красивое в своём извращённом понятии. Дотторе устало моргнул и с тягостью повернул голову в сторону своего письменного стола. Свечи ещё горели, хоть и тусклее, но они всё равно давали рассмотреть через ту темень белую кожу Панталоне, мирно сидящего за его рабочим местом. Тот даже не оделся и бесцеремонно просто вычитывал бумаги на нём из скуки. Социопатия с аффективным обеднением... ꟷ вдруг ударилось о стенку мозга Дотторе, и это почему-то улыбнуло, заставив уголки губ приподняться и выдавить из себя краткий смешок. Это принудило, кажется, Панталоне вырваться из раздумий и, наконец, вскинуть краткий взгляд исподлобья, заметив во мраке две рубиновые радужки, смотрящие прямо на него. Цепочка очков слегка пошатнулась, когда Регратор встал с кресла, обойдя стол, показавшись полностью голым. Дотторе ни капли не смутило это, а в груди что-то вспыхнуло, но было тут же задавлено тяжёлым желанием поскорее снова избавиться от этих реакций на «стимулы». «Делец» медленно подошёл ближе, и его руки вдруг опустились по обе стороны от головы Дотторе, а ногу он закинул на диван, выпрямившись в спине, повиснув над «Доктором». Он больше не делал никаких движений ꟷ только смотрел. Так же оценивающе и беспристрастно. Губы слегка приоткрылись, а затем заторможенно зашевелились: ꟷ Я желаю видеть тебя на следующей неделе во вторник на ужине. Ровно в семь вечера, ꟷ констатировал как факт Панталоне, ничего больше не спрашивая. Дотторе промолчал, но ответа Регратор слышать никакого не желал. На этом он отпрянул от «Доктора», и это «что-то» снова послушно надело кандалы, зарываясь куда-то глубоко и не показываясь. Исследование вновь ничего не дало и снова ꟷ без результата, который не объяснял ничего, что между ними происходило. Это должно было привести «Доктора» в бешенство, но отнюдь ꟷ в нём не проскочило ничего, что могло хотя бы издалека напоминать неудовлетворение. Наоборот, лицо было безразличным, спокойным, а в голове, как и в груди ꟷ пустота. На этом так всё и закончилось. Одежды были прекрасно уложены, словно и не срывались в животной страсти. Сердце Панталоне снова перестало биться, спрятавшись за той металлической брошью, перстнями и чёрными перчатками. Дотторе стоял к Регратору спиной, наконец нацепив свою маску, взобравшись оголённой плотью в твёрдую кожу, как рак-отшельник, нашедший свой панцирь. Может быть, что-то они бы и смогли однажды сказать друг другу. Но сердце «Дельца» было настолько черствым, что никто в нём и доподлинно не мог поселиться. «Доктор» же сумасшедший фанатик, однажды сгинувший от собственного помешательства на Божественности.