Поедание живьем.

Спину пронзает резкая и весомая боль, недостаточно сильная, чтобы потемнело в глазах, но из рта выходит тяжелый вдох. Это даже как-то настольгически неуютно, две сильные руки держат за плечи, вжимая в стену, либо чтобы я не пытался сбежать, либо не давая сползти на пол, удерживая меня на ногах. Когда мои колени перестают трястись, чужие пальцы приподнимают мой подбородок, фиксируя так, чтобы видеть испуганное лицо. - Не моргай так часто, я хочу посмотреть в эти прелестные глазки, когда тебе страшно. Надменный и уверенный тон, противно сладко тек в уши, которые хотелось закрыть руками и ничего больше никогда не слышать, но приэтом сердце учащенно стучало не от ужаса или чего-то подобного, а от желание вырвать язык говорящего и засунуть тому глубокого в глотку, чтобы подавился. От этой мысли было приятно до головокружения и слабости в ногах. Я снова летаю в облоках, папе это всегда не нравилось, но и идет он к черту. Мы давно уже оба схлынули, поэтому контролировать себя ужасно трудно, поэтому я делаю резкий рывок, зубами кусая шею Снайдера и металитический вкус крови оседает на языке. Он лишь слегка морщится, а затем на губах расцветает улыбка, обнажая клыки. Ему это нравится, очень нравится. Поэтому следом уже его рот на моей шее и мне становится хорошо. Хорошо от такой боли, что воздух будто испарается и я в вакуме своих же чувств. Тело само начинается прижиматься к нему, жаждая крепких ударов или удушья, а руки хватают его за воротник, удерживая на месте. Если поджег, то не дай пожару стухнуть. - Знаешь, мои предки ели таких как ты на завтрак. Чужие руки обхватывают за талию, она явно не настолько тонкая как женская, но похоже ему на это все равно. Мне тоже. Телу нравится тепло и чувство, будто он может сжать настолько сильно, что переломает ребра, а разуму, что я его укусил и Снайдер явно от этого возбудился. Ври себе сколько хочешь, но меня ты не сьешь, подавишься. - Ты слишком смелый для того, чья переполненная хламом квартира может легко сгореть за несколько минут, стоит только бросить спичку ночью. Словно мысли читает, но на то, он и змей. Мучает жертву перед тем как засунуть в свою прожорливую пасть. Это заставляет сдавленно просмеятся, дом давно уже как клетка, так освободи. Мои руки тянутся к его бедрам, вонзаясь когтями и приблизая ближе. Кто кого здесь хочет сьесть еще под вопросом, хотя никто его и не задавал. Жаль, что на лестницей площадке, так и хочется содрать лишный слой, может и кожу тоже. Из-за возбуждения фильтр мыслей отключился, поэтому они становятся рванными и комками. Он бьет куда-то в плечо, высокомерный ублюдок. Обидно, что в глаза не смотрю? Так поплачь. Мои руки продолжают его откровенно лапать, а он меня. Ни говорим, ни слушаем, лишь смотрит и трогаем. Все же лучше, когда он говорит. Давай же, скажи какую-то пошлую мерзость. Не стой столбом, это моя роль. - Язык проглотил, живоглот? Я никогда не думал, что буду говорить такую глупость, но ему явно от этого не плохо. Ведь крепкие руки сжимают все также сильно и приятно. Ногой бью в голень, и он, сдерживая вскрик, шипит, точно змея. Снайдер не заслуживает такую прекрасную жизнь, как и я тоже. Только вот онау него есть. Своя машина, хорошая карьера и красивая внешность. Мужественная и высокая. Это не мой рост, что кое как привышает женских, не пухлые щеки или глупые глаза. Ладно, глаза не глупые, ведь он на них на смотрит так, будто в этом что-то есть. А может у него ужасный вкус на мужчин. - Дыши давай, а то задохнешься. Это что? Забота? Или ревность, что умру не от него? Забавно. - Эй, пока ты жив, я точно не собираюсь умирать. Кто-то должен плюнуть на твою могилу. Ответил я, снова его кусая. - Оу, а у кого-то есть зубы? Не боишься, что зубы выбью? Снайдер на это раз не морщится, лишь лыбыться.