Бес.контрольный

You've got that power over me! my, my

The only one I know, the only one on my mind

      — Я осмотрелся на месте, в том дворе ничего не получится. Всё на камерах, в одном из подъездов ЧОП, все с оружием. ГНР в норматив укладывается, — Паша сидел, сгорбившись, сцепил руки в замок. Ничего глобально нового для себя он не узнал, сам ведь еще утром сказал Фоме, что в этом деле помочь не сможет.       — Какие предложения? — вкрадчиво произнес Фома, расслабленно полулежавший в своем кресле.       — Нет никаких предложений, Фома! — Паша для него кто, волшебник? Иллюзионист, способным хитрым фокусом отвлечь оперов, конвойных и украсть у них Пармезана? — Если мы туда сунемся, мы устроим бойню.       — Ну, Паш. Все от тебя зависит. Не вытащишь Пармезана — будет бойня, — из уст Фомы это звучало как предупреждение, которым и являлось. Паша повернулся к нему, сам не зная, что хотел возразить, но замер, увидев, как Фома скользил пальцами по своему галстуку. Вверх — и вниз, разглаживая и без того идеально ровную ткань. И смотрел он при этом Паше в глаза.       — Перестань, — Пашин голос предательски сел, буква «р» получилась звучной, гортанно-длинной, ему тут же захотелось откашляться.       — Что именно? — Фома склонил голову набок и невинно заморгал.       — Галстук свой отпусти, — у Паши внизу живота потеплело, пока он наблюдал за сильными мозолистыми пальцами, перебирающими тонкий шелк галстука, что заставило Пашу подняться со своего места и обойти стол, оказываясь перед Фомой.       — А, ты об этом, — своего занятия Фома, естественно, не прекратил. — Успокаивает, знаешь?       — А ты нервничаешь? — поинтересовался Паша, ощущая, что еще немного, и тонкие костюмные брюки не смогут скрыть его всколыхнувшуюся фантазию.       — Нет, — Фома смотрел на него с кривой полуулыбкой. Паша успел только подумать «сученыш», когда притянул его к себе за этот самый галстук и поцеловал, на что Фома ответил с таким напором, что Паша едва не подавился чужим языком и застонал в губы Фоме, который, не отрываясь от Пашиного рта, умудрился за долю секунды поменять их местами, усадив Пашу в свое дорогое кресло из кожи несчастного теленка, или кого там было модно натягивать на мебель. В таких тонкостях Паша не разбирался, однако нисколько не сомневался, что сейчас натянут его самого, судя по настрою Фомы, успевшего снять с Паши туфли и бросить их под стол; следом он стащил его брюки и белье, но не остановился на этом. Паша и глазом моргнуть не успел, как оказался полностью обнажен, ни нитки на нем не было, Фома не оставил ему даже носки. Поднял его, голого, из кресла и жадно вцепился в губы, руками оглаживал по всему телу от паха до шеи — Паша только заныл, когда его туго сжавшиеся соски оказались стиснуты шершавыми подушечками пальцев. Нагой, возбужденный до приятной боли, Паша хотел было привычно облокотиться на стол, но Фома придержал его и сам развернул лицом к стене — с огромными фотообоями с видом на ночную Неву. Они трахались стоя буквально пару раз в прихожей квартиры Фомы, когда были чересчур взвинченными и нетерпеливыми, чтобы идти до спальни — Паша тогда едва не сломал ногти, царапая твердую поверхность двери. Перед стеной же в кабинете стоял длинный комод, но сбоку от него было достаточно места, к которому и оказался прижат Паша. Несмотря на прохладу паркета под ногами, ему было жарко, с щек на шею пополз румянец — и Паша едва не застонал в голос, когда Фома отпустил его.       — Замри, — велел он, голос у него стал раскатисто-низким, грубым; Паша всегда был слишком отзывчивым на такой тон, и член у него дернулся, выдавая степень возбуждения. Фома дошел до двери и повернул замок, запирая их обоих изнутри: и он вернулся к столу, выдвинул верхний ящик, чем-то щелкнул — Паша уловил насыщенный запах антисептика, которым Фома всегда обрабатывал руки, если они трахались вне дома и не имели доступа к раковине или в душ. Больше оставлять Пашу одного Фома не был намерен и прижался обтянутой рубашкой грудью к Пашиной спине — раздеваться до конца он, очевидно, не планировал, — и подтолкнул голени Паши своей лодыжкой, заставляя расставить ноги шире. Повернул ключ в замке второго ящика комода и вытащил из-под бумаг полупустой уже тюбик со смазкой. Паша успел подумать, что стоит пополнить запасы, но все лишние планы вылетели из его головы, когда Фома одной рукой — правой, — обхватил его поперек живота, а средним пальцем левой ввинтился между ягодиц. Паша был чуть расслаблен с ночи, но всё равно нуждался в нормальной подготовке — как будто Фома хоть когда-то ею пренебрегал. Долгие минуты он всегда разминал мышцы в нескольких сантиметрах от входа, прежде чем толкнуться глубже. Паша чуть подавался навстречу, насаживаясь — что стало гораздо удобнее делать, когда Фома надавил ему на поясницу, заставив сильнее прогнуться и выпятить задницу. Паша, стремительно заалевший щеками от смущения, послушно подчинился, отдаваясь гладящим и тянущим его пальцам. Фома непрестанно двигал ими вперёд и назад, снова и снова, до последних фаланг, до самых костяшек. Нажимал на плотную маленькую железу, ощутимо массировал ее, заставляя Пашу сжиматься вокруг пальцев от ощущения горячей липкой волны, прокатывающейся внутри него до самого члена, и фантомного чувства, что он вот-вот обмочится — этого, естественно, не должно было произойти, с мокрой головки капал на пол один только предэякулят, Паша опускал глаза и видел маленькую чуть мутноватую лужицу, собравшуюся у его ступни. Фома не признавался, но ласкать Пашу руками он любил больше любого другого занятия, каждый раз находя все новые и новые способы довести его до безумия поглаживаниями внутри. И Паша не удивился, когда почувствовал более тонкую фалангу мизинца, толкнувшуюся в него, растянутого до неприличия. Паша знал, как выглядят сложенные вместе пальцы Фомы, в обхвате это был немалый размер, идеально годившийся для того, чтобы после подготовки Паша не испытывал ни малейшего неудобства, принимая в себя член. Никакого дискомфорта на самом деле не было, но Паша всё равно вздрогнул и тонко заскулил, представляя, как покрасневшие, влажные и блестящие от смазки мышцы входа растягиваются вокруг этих пальцев — совсем недавно Фома взял его перед зеркалом, поэтому картинка была яркой; Паша тогда с ума сходил от стыда и собственной бесстыдной открытости, наблюдая, как подготавливавшую его руку Фомы постепенно заменил член, натянувший Пашу так, словно доставал, как минимум, через задницу до желудка, и ощущался в тот раз так же. Сейчас было не хуже, Паша постанывал от растянутости и заполненности, Фома горячо дышал ему в шею, толкаясь четырьмя пальцами и намеренно сильно задевая простату, пока не удовлетворился достаточной Пашиной мягкостью внизу, и только после этого рванул зубами маленький фольгированный квадратик с резинкой. Фома снова щелкнул смазкой, размазав ее поверх надетого презерватива, и подхватил Пашину ногу, заставляя поднять ее вверх и согнуть колено, давая больше доступа к себе и пространства для активных действий. Для Паши такая гимнастика не была привычной, в их паре у одного Фомы все было нормально с гибкостью, но он не стал протестовать, уперся только сильнее ладонями в стену, совершенно не боясь упасть — знал, что этому не позволят случиться. Фома чуть согнул колени, скрадывая их небольшую разницу в росте, и толкнулся внутрь, сначала до половины, после чего чуть отстранился, помазал головкой между ягодиц, собирая потеки смазки, и снова вошел уже до конца. Паша сдавленно ахнул, судорожно сжался и расслабился, от чего Фома негромко выдохнул ему в шею свой стон. В кабинете была звукоизоляция, но слишком расходиться все равно не стоило, что было нелегко: Фома держал и Пашину ногу, и самого Пашу поперек груди, награждая его славными длинными толчками; он ни разу больше не вышел полностью, оставляя внутри головку, и въезжал обратно, заставляя Пашу захлебываться от наслаждения и глушить стоны запястьем. Кажется, кто-то стучал в кабинет, у них обоих звонили телефоны, но Фома ни на секунду не останавливался — они с Пашей были слишком на взводе, чтобы пытаться в медленный темп, жадно вжимаясь друг в друга и давясь тихими хриплыми вздохами и едва слышными постанываниями. Фома не выдержал первым, толкнулся глубже и стиснул зубами Пашино надплечье, когда кончал, но выходить не стал, по инерции двинулся еще несколько раз, доведя до края и Пашу: тот кончил, ни разу не прикоснувшись к члену, но в последний момент догадался подставить руку, чтобы не оттирать потом стену. Оргазм был таким сильным, что заставил Пашу зажмуриться и прикусить губу, едва не вскрикнув от острого удовольствия. Фома аккуратно отпустил его ногу, погладил по бедру, поднялся выше до талии, к плечам, повернул Пашину голову к себе за скулу и поцеловал, мокро и сильно, облизав его рот изнутри. Паша с трудом ответил, теряя последний воздух в этом поцелуе, и уткнулся лбом в стену, стоило Фоме выйти из него — после такого правильного ощущения крепкого члена внутри внезапная пустота оказалась даже чуть неприятной, мышцы входа продолжали сжиматься, не смыкаясь до конца, а Паша не был в силах и шагу ступить и только ждал, пока Фома вытирал его между ягодиц и в промежности, собирая всю смазку до капли, очистил другой салфеткой Пашину липкую ладонь со стекающим по пальцам семенем и разобрался с его бельем, помогая продеть ноги в черные боксеры, неприятно обтянувшие чувствительную кожу. Фома отстранил Пашу от стены, мягко поцеловал в многострадальный лоб и помог устроиться в своем кресле — без его помощи Паша бы, наверное, упал, он даже сидеть ровно не мог, мягкий, как тряпочка: сполз пониже, упираясь затылком в спинку. Сердце гулко билось о ребра, кружилась голова: не то Паша настолько устал в целом за день, не то Фома превзошел сам себя в умении довести до бессознательного почти состояния одним оргазмом. Паша, словно в полусне, чувствовал, как Фома промокнул его влажное от пота лицо и мокрую грудь и присел на колени перед креслом, бережно поглаживая Пашу по бедрам и дожидаясь, пока он немного не придет в себя. Паша не брался предположить, сколько прошло времени, когда его наконец-то стало отпускать: прояснилось в мыслях и глазах, у окружающего мира оказалась резко выкручена яркость и четкость. Фома, сидевший подле него, выглядел так, словно и не втрахивал никого в стену: он только рубашку переодел, но оставался в том же идеально чистом костюме без единой лишней складки, ни один волос не выбился из идеальной укладки, только щеки были чуть румяными.       — Пармезана мне вытащишь, завтра — крайний срок, — голос у него был спокойным, взгляд — теплым, но то, как он говорил, заставило Пашу поежиться и захотеть немедленно пойти искать способы отбить киллера у конвоя, избежав при этом сопутствующих человеческих потерь. Но подняться с кресла Фома ему не позволил, придержав за запястья.       — Сиди, ты весь дрожишь, — он покачал головой, наблюдая, как мышцы на Пашиных руках и ногах, и на подтянутом животе продолжали часто и мелко сокращаться — не от холода, в кабинете была достаточно комфортная температура. Долгий, нервный день, идиотский сценарий, Максимов со своими тайнами — Паше больше всего на свете захотелось прижаться к Фоме, заботливому и ласковому, и ему это было позволено. В углу кабинета, возле двери, стояло другое кресло, более широкое и устойчивое, в которое и сел Фома, сразу притянул к себе Пашу, все еще практически обнаженного, в одном белье — он устроился на коленях Фомы, накрывшего Пашу его же пиджаком и обнявшего поверх ткани. Вокруг них шумный офис посреди рабочего дня продолжал гудеть, словно рой растревоженных пчел, за окном сигналили машины, но мерное, ровное дыхание Фомы, его спокойное сердцебиение и то, как размеренно и монотонно он гладил Пашу по спине, сделали своё дело. Паша согрелся не физически, но где-то в душе как будто льдинка растаяла, и дрожь прошла. Теперь Паша был готов жить дальше. Одеваться не хотелось, прижиматься к Фоме всей кожей было куда правильнее, но тот сам помог Паше привести себя в порядок и разобраться с костюмом. Один из шкафов в кабинете скрывал зеркало на внутренней стороне двери, особенно пригодившееся сегодня.       — Ты злишься? — зачем-то спросил Паша, наблюдая в отражении, как Фома завязывал ему галстук — и не банальным четвертным узлом, а более сложным, Паша и названия не знал. Ведомая пальцами Фомы ткань податливо принимала нужную форму, хвосты словно сами собой продевались в петли, пока под Пашиным горлом не был затянут аккуратный симметричный узел. Фома закончил с галстуком, поправил воротник Пашиной рубашки и только после этого ответил.       — Я не злюсь, Паш, — он бережно погладил Пашу по щеке, мягко поцеловал в затылок. — Но мои приказы не обсуждаются. И если уж ты работаешь на меня, то будь любезен соблюдать субординацию. Паша прекрасно знал, как Фома ненавидит делать последнее китайское предупреждение, но сейчас это определенно было именно оно. Следовало прикусить язык и наизнанку вывернуться, но притащить Пармезана живым-здоровым. В конце концов Паша всегда любил сложные задачи. fin.