с любимыми не расставайтесь

но если я безвестно кану

за звездный пояс, млечный дым?

             — Денис Олегович, к Вам посетитель, — слышится голос секретарши, и, прежде чем Денис успевает зажать кнопку на переговорнике, чтобы ответить отказом в приёме, она добавляет: — Интернет-портал…       — Я никого не жду, — устало перебивает её Титов. Он уже перерос переработки и ночёвки в офисе, и единственное, чего ему хочется в вечер пятницы — это скорее оказаться подальше от Сити. Упасть в такси неприлично дорогого тарифа, ползти по вечерней Москве в свою двушку на Таганке. Несколько часов переговоров с иностранными инвесторами, больница, звонки мамы — и всё в один день; Денису оставается лишь гадать, что может сделать эту пятницу окончательно невыносимой.       — Молодой человек очень настойчив, говорит, что Вы должны его знать. Отдать охране? — Титов слушает её фоном, словно чьё-то голосовое сообщение, и лишь на последней фразе непроизвольно усмехается, но тоже вымученно, устало. «Отдать охране», словно куском мяса кинуть молодого человека в клетку дикого зверя. — Представляется Максимом Сергеевичем Кольцовым, интернет-портал «Моська-ру».       Денис и последнюю фразу изначально воспринимает равнодушно — кто только не пытается до него дорваться — о каждом его не оповещают, значит, есть в этом, сейчас так навязчиво наседающим на секретаршу, ещё не отданным на растерзание охране «молодом человеке» что-то особенно занимательное…       Кольцов? Максим?       — Денис Олегович, — чужой голос возвращает себе внимание Титова в двойном количестве, но неожиданно Денис ощущает слишком мало воздуха даже на самый короткий ответ. Он думает, что ему послышалось. Какой бред — он не вспоминал о Максе уже несколько лет, будучи полностью уверенным, что полностью отпустил всё, что было, но одно лишь упоминание заставляет растеряться его, тридцатилетнего мужчину, уже добившегося в жизни всего, что только можно представить; заставляет растеряться его, как маленького ребенка. Может, правда послышалось? — Денис Олегович? — но нет, вот вновь его зовёт Аня, а в унисон ей отдалённо звучит знакомый, пусть и чуть изменившийся, возмужавший голос. Требовательный, настойчивый, даже настырный; Кольцов был таким всегда и именно у него перенял эти качества Денис, когда стал старше, когда не стало рядом Макса и приходилось защищать себя самому.       — Пусти его, — выходит задушено и глухо, но Аня слышит, повинуется, отвечает Денису тишиной.       Он прикидывает, сколько Максим будет подниматься к нему — на такую высоту с вечно занятыми, перегруженными, не успевающими отдыхать лифтами. Хватит времени, чтобы спрятаться?       Бред, какой бред, думает Денис. Он хочет и не хочет видеть сейчас Макса. Денис ещё со своей нежной юности взял себе за правило аксиому том, что мосты после себя нужно сжигать — этому его научил сам Максим. Если разошлись, то навсегда, без возвратов и вторых шансов; как же иронично, что именно Макс сейчас нарушает это негласное устройство жизни Дениса, а тот будто снова ничего не может сделать. Становится беззащитным, как и всегда и во всём, если дело касается Кольцова. Денис ловит себя на этой мысли и пресекает её на корню — ему уже давно не шестнадцать, он не ведомый, а Макс здесь и сейчас возникнет перед ним лишь потому, что Денис сам это допустил, это была его воля. Его разрешение.       Денис хочет видеть Максима — здесь берёт верх в первую очередь любопытство. Кольцов для него столько лет был особенным и недосягаемым, был объектом, к которому заведомо нет доступа, потому что ясно — где доступ, там и хлынувшие воспоминания прошлого, и мысленные диалоги с ним, надежды, возрождённая нежность. Этого никак нельзя было допустить. Однако оказавшись в легко преодолимом доступе к Максиму, Денис не выдерживает, нет времени думать, нет сил сопротивляться самому себе. Ему интересно хоть на пару минут взглянуть на Макса, даже если это холодная встреча, даже если после трёх фраз он выставит Кольцова за дверь и возненавидит за всё былое с новой силой.       Он не простил, но всё негативное и острое уже притупилось; Денис знает — это своеобразная забота мозга, ведь если бы он помнил всё разрушающее и болезненное, то давно бы сошёл с ума. Чувства остыли, остался холодный, трезвый рассудок, который напоминает: тебя предали, Денис. Он тебя предал.       Среди шороха множества шагов Денис как-то узнаёт его поступь — лёгкую, как у барышни; правда — за матовым стеклом возникает силуэт, сомневается лишь долю секунды, а затем стучит и врывается в этот идеально выстроенный Денисом новый мир, не дожидаясь ответа или разрешения. Титов прячет взгляд в ноутбуке, волнуясь встретить Максима глазами первым.       И… блять. Не послышалось и не показалось — это действительно он. Денису хочется заскулить.       — Привет? — и всё тот же возмужавший, но знакомый, выученный, скопированный барабанными перепонками голос, так много ночей ставленый на репит в голове Дениса, не позволяющий спать.       Титов позволяет себе помолчать, оценивая Макса и показать ему, что он сейчас словно экзаменуемый. Денис не помнит и не ощущает, что сам вырос, но одним своим видом Кольцов подсказывает — мы с тобой до жути взрослые теперь, Дениска, ты сам не в шоке? На Максиме часто встречаемая печать обывательской усталости — помятость, темнота под глазами, изрезанное морщинами лицо, и даже (будучи когда-то буйными) кудри не отсылают к яркости былой юности. Щёки покрыла суровая и в то же время изящная щетина, и Денис признаётся себе, что возраст Максу к лицу, хоть и круто изменил все ласковые детские черты.       Максим не тот совершенный и возвышенный образ, который бережно хранил в своих воспоминаниях Денис. Он возмужал, устал от многого, стал неидеальным, но сохранил в себе привлекательность. Не оставил вместо себя стареть портрет, пусть кое-что и осталось неизменным: взгляд, который бередит Денису душу. Взгляд, сохранивший в себе огоньки юношеского озорства, свободы и непобедимость; уверенный настойчивый взгляд, которым так восхищался Денис, когда Макс был ему близок, и который он возненавидел, когда они отдалились.       — Привет, — негромко, спокойно, сдержанно отвечает Титов, позволяет себе формальную улыбку, кивает на кресла за столом перед собой. — Проходи. Не ожидал видеть тебя, — говорит, сам не понимая, откуда взялось в нём столько выдержки. — Что привело?       А сам не может наглядеться на Максима и поверить, что тот сейчас действительно перед ним — живой, взаправдашний, возникший здесь так неожиданно. Чужой взгляд не менее любопытствующий. Кольцов проходит вглубь кабинета.       — РБК читал. Думал, показалось, что фамилия знакомая, а потом понял, что нет, — в своей непоколебимости Макс не уступает Денису. Либо же, о чём сразу же задумывается Титов, его спокойствие совершенно не напускное. Причина дурацкая, Денис хочет этим уколоть, но Макс успевает быстрее. — Ты так изменился.       Может, обман слуха то, что на последней фразе голос Кольцова звучит тише и мягче? Денис сам уже не понимает.       — Ты тоже, — отвечает ровно.       — Я хотел тебе написать сначала, ну, респект за позицию и всё такое, а потом вспомнил, что ты меня заблокировал везде. — На лице возникает улыбка, если уж не грустная, то натянутая и неестественная явно. Максим садится на стул, и вот их взгляды примерно на одном уровне, но Денис всё равно в своём начальничьем кресле ощущает себя вдруг мелким и незначительным.       — Так хотел респекнуть, что завалился в офис и напугал мою секретаршу? — Денис тоже изображает что-то похожее на улыбку.       Ему хочется верить, что Максим оказался здесь, действительно влекомый прошлыми чувствами, пусть это и делает всю ситуацию в разы сложнее. Однако он понимает, что это слишком надуманно — всё между ними оборвалось слишком быстро в своё время, а после они не искали друг друга пятнадцать лет; Денис, потому что старался забыть эту болезненную и разрушившую его первую любовь, определившую навсегда вектор всех его отношений, а Максим… С Максимом всё всегда не до конца понятно, но Титов почти уверен, что чувств в нём нет.       — Ага, неловко получилось. — Кольцов улыбается чуть естественнее. — Хотел поговорить с тобой, на тебя посмотреть, — говорит Макс, и Денис снова улавливает в чужих словах то, что не даёт расслабиться. После скандального и почти героического протеста против давления со стороны спецслужб и этого несчастного комментария РБК его имя действительно с новой силой прогремело на всю страну. Однако оно также громко звучало и полтора года назад: после презентации масштабного обновления ТруТока в обеих столицах. Немалая популярность приложения выросла почти в полтора раза, ожидаемо, как и медийность Дениса. А несколько лет назад, когда ТруТок только увидел свет? Денис думает о том, что не мог Макс всё это время не замечать его фамилии в интернет-пространстве и наткнуться на неё только сейчас. Значит — замечал. Не приходил, потому что раньше не нужно было.       — Мне сказали, что ты из «Моськи» — интересный выбор для независимого журналиста. Как там дела? — Становится ясно, что Макс не рассчитывал на такую осведомлённость со стороны Дениса — улыбка слетает, взгляд соскальзывает вбок. «Моська» и её реноме — почти позорное клеймо, но понимают это лишь те, кто когда-либо связывался с этим новостным сайтом или его редакцией. Видимо, Максим думал, что Денис не в курсе подобной репутации; для Титова, у которого рука всегда на пульсе, это почти смешно.       — Да порядок. Я вот как раз насчёт «Моськи»… — чуть суетно начинает Кольцов, и Денис понимает, что угадал. Предчувствие не подвело: никакой нежности по былому, а лишь холодный журналистский расчёт двигает сейчас Кольцовым.       — Нет, извини. Рабочие дела я обсуждаю в рабочее время, а на сегодня оно у меня закончено, — неосторожно и холодно прерывает он Кольцова.       Кинув сумку на плечо и прихватив ключи, Денис выходит из кабинета, а Максим послушно перебирает следом, и от этой близости становится дурно. Многие обращают на них внимание — прощаются с Денисом, а затем переводят взгляд на высокого и крепкого Макса за его спиной, шествующего за Титовым, словно всё правильно и так и должно быть. В полном лифте совсем сложно — Максим так рядом, и Денис наполняет запахом его парфюма полные легкие и признаётся себе, что будет тосковать по этому запаху, когда они разойдутся. Аромат не тот резковатый, что из юношества, как будто сейчас Максим нашёл для себя идеальный парфюм и научился наносить его правильно, а не подтаскивает у отца полупустые стеклянные флаконы, подаренные матерью на двадцать третье. Денису становится тяжело дышать.       — Одно небольшое интервью, прошу, — слышит он, когда они выходят на первом этаже — тут уже прилипают заинтересованный взгляд Ани и той охраны, которой Максим не был отдан на растерзание. Как думает Денис — зря. — По цене…       — Нет, Макс, я не собираюсь давать интервью тебе или кому-либо ещё из твоей конторы, — перебивает Титов и вдыхает поглубже, когда оказывается на свежем воздухе, оставляя всё суетное и рабочее за спиной. Вечер теплый и майский, в воздухе устоявшийся запах свежести и весны, которая не опаляет жаром, а даёт время для обновления.       Денис утыкается взглядом в телефон, вызывая такси; рядом с экраном возникает пачка сигарет. Максим угощает, и Денис так не вовремя вспоминает — что-то словно возвращает его назад, в прошлое, в последний день его десятого класса, когда они с Максом сидели на какой-то кошмарной заброшке, курили, разговаривали и смеялись о чём-то. Тогда всё было проще — не чувствовалась ещё скорая разлука, о которой Денис всё же подозревал, не было и мыслей о том, как будет больно после. Они курили, Максим читал Пелевина, а Денис, кажется, по чуть-чуть влюблялся тогда.       Он принимает сигарету. Макс по-прежнему курит ужасный красный Винстон.       — Слушай, может тогда… — Приложение говорит о том, что машина подъедет чуть больше, чем через одну медленно выкуренную сигарету. Денис убирает телефон в карман и вскидывает на Максима проницательный и непроницаемый взгляд, отчего тот слегка сбивается. -…выпьем кофе? — и, увидев, как взгляд Дениса вмиг становится скучающим, быстро добавляет: — Без разговоров о работе и прочем, хорошо? Ни слова об этом. Просто обсудим то, что было.       Денису физически становится тяжело удерживать непоколебимость на своём лице, когда внутри слишком много чувств и понимание, что их подавление выйдет боком. «То, что было». Титову хочется смеяться. Хочется истерично хохотать, потому что им обоим очевидно — поздно уже обсуждать. Не нужно ворошить прошлое. Словно прочитав его мысли, а возможно, считав всё с дрогнувшей на лице непоколебимости, Максим произносит:       — Знаю, нужно было раньше, но я не смог. Я вернулся домой летом после первого курса и не нашёл тебя.       Денис словно сердцем вздрагивает — закусывает губу почти до боли, затягивается до возможного обморока и прикрывает глаза. Он кивает, но не спешит что-то говорить; Макс продолжает:       — Сколько раз к тебе приходит, стучал — никто не открывал. Окна завешаны, свет не горит по вечерам. Не знал, что думать, — признаётся Кольцов, и это звучит искренне. Денис понимает, что на самом деле драмы было в разы меньше, чем в рассказе Макса сейчас. Измучившись экзаменами, разослав документы по разным вузам, Денис, понимая, что оставаться в их небольшом городе — это бесконечно ворошить воспоминания прошлого лета, полостью посвященного Максу, почти два месяца провёл вне дома.       Мать получила отпуск в конце июня, и они поехали в Петербург на две недели. Имея хорошие результаты экзаменов, Денис подал документы в два московских университета, в один петербургский, в казанский и екатеринбургский. У него и у матери не было сомнений в том, что в августе он уедет и уедет далеко, потому поездка в Петербург вдвоём не была лишней, скорее, даже необходимой. На обратном извилистом пути Денис остался в Уфе у отца — идея была непредсказуемой, они не виделись несколько лет, но встреча прошла гладко, и месяц Денис провёл у него. Так и получилось, что почти весь июль их квартира пустовала — затем вернулась мать, а после уже он сам — ближе к середине августа, уже подавший согласие на зачисление в Бауманку.       — Ну, хочешь, на ТруТоке своём проверь, что в моём предложении выпить кофе нет никакой коммерческой подоплёки, — приняв чужое молчание за позу, произносит Макс.       Денис, может, и так бы согласился — слишком уж он слаб. Слаб и понял это уже в тот миг, когда разрешил Максу подняться к себе в кабинет, когда позволил ему вихрем внестись в свою тихую и размеренную жизнь. Сейчас сопротивляться не столько глупо, сколько поздно. Однако мысль о том, что Максим пытался найти его, когда вернулся следующим летом, когда Денис уже безоговорочно считал его предателем и уверенно вычеркнул из своей жизни. Мысль эта греет, она действует даже сильнее колючего осознания, что последующие четырнадцать лет Макс не пытался искать его вовсе, хоть Денис и был значительно ближе.       Просто кофе. Это всё ещё жизнь Дениса, и он сможет уйти в любой момент, если Максим сделает что-то не так.       — Я напишу тебе. — Титов отправляет окурок в урну; подъезжает такси. Максим выглядит удивлённым, словно не ожидал согласия. Он говорит что-то ещё, но уже в спину; Денис садится в машину и смотрит на Макса через затонированное окно. Тот не двигается с места, будто ощущает чужой взгляд и потому смотрит в ответ: руки по карманам, сигарета меж губ. Дурацкая растянутая кофта цвета хаки. Красивые кудри.       Денис откидывается на сиденье и прикрывает глаза — и так слишком мало сил на жизнь и работу, а сейчас Кольцов — возникает из ниоткуда, нагло просит об интервью, а после отказа приглашает на кофе, словно для него это означает спуститься на ступень ниже. Это почти смешно; Денис всё ощущает наоборот — лучше бы Максом двигало желание отхватить кусочек от его известности, чем намерение «обсудить то, что было». Первое объяснить проще и оно не посягает на чувства, не предполагает ворошение прошлого и раскопку бывших ран.       Домой влечёт лишь усталость — раньше Денис никогда не бежал от работы и регулярно перерабатывал, но сейчас, пусть и считает ТруТок своим детищем, почти не перерабатывает. Раньше-раньше-раньше. Сейчас подкашивает усталость, мигрени. Вырывается раньше домой он не из-за планов, встреч или событий — этого нет, это большая редкость. Денис отчаянно одинокий. Вырывается домой, потому что тяжело работать.       Высотка на Котельнической набережной встречает его непреклонной величественностью. Денис не мог поверить, когда в первый раз отдал ощутимо кусачую сумму, что небольшая, но светлая квартира с потолками в два его роста на семнадцатом этаже — теперь его дом. Не может и сейчас порой поверить, когда возвращается сюда каждый вечер и видит перед собой небоскрёб с остроконечными башнями, протыкающими плакучее московское небо. Белая чистота, которая почти слепит, люстры под высокими потолками, славно и замысловато закрученные, похожие на серебристых паучков, вид из окна, в котором малышка-Яуза сливается с Москвой-рекой. Всё это и — неожиданно одиночество и тревога. Денис ведь почти привык к мысли, что у него никого нет и вряд ли теперь уже будет, как вдруг появился Макс и заставил ощутить эту совершенно дурацкую волю к жизни.       Завтра Денис обязательно сходит куда-нибудь — с Сашей, с Ниной. Поймёт, что жить можно, и что Кольцов лишь напомнил ему об этом, а не стал смыслом.       Проходят выходные, заканчивается новая рабочая неделя, а Денис, обещавший написать, молчит, пусть и не может не думать. Снова возникает эта лазейка — вот, ты ускользнул от него, а теперь молчи и таись, а если вновь нагрянет в офис, то теперь уже не будет такого любопытства — просто скажи, чтобы не пускали, и всё в порядке. Денис не может. Пытается отрицать, что к Максу его тянет, но звучит неубедительно даже для самого себя. С другой же стороны, кому он ещё должен это доказывать? Никого это больше не касается. Почему бы и не шагнуть ещё раз в эту пропасть, если в итоге больно будет лишь ему? Много ли он теряет?       Интересно, а Максу может быть больно? Денис действительно надолго задумывается над этим.       titovd: чё там насчет кофе?       Пишет Денис в утро пятницы — ровно неделя с того дня, как Максим снова начал рушить его жизнь, и ни дня без мыслей о нём.       maksssim_koltsov: в силе! давай завтра? я выберу место.       titovd: давай лучше я выберу. встретимся с утра? у меня после планы.       У Дениса нет планов — он хочет скорее увидеться с Максом и любит утро и бранчи в разы сильнее, чем вечера и ужины. Максим соглашается.       Прохладный ветер озорливо играется с его кудрями, солнце не припекает, воздух свежий, и всё кажется легче и приятнее. Денис пытается увидеть со стороны — на кого они похожи? Максим в нестрогих брюках и черном худи то ли молодится, то ли пытается выглядеть солиднее без ухода в крайности. Денис — по-хипстерски: темно-красная рубашка в клетку, джинсы, которые приходится затягивать ремнём все чаще, для намёка на конспирацию — солнцезащитные очки и кепка. И всё же — на кого? Вряд ли в них можно разглядеть бывших любовников, для друзей, кажется, далеки, для просто знакомых слишком близко знакомы. У Дениса в голове целая стихия неугомонных мыслей, вызывающих грубую мигрень, и причина этого мучения сейчас учтиво открывает для него дверь.       Они завтракают в кофейне в Сити — недалеко от офиса ТруТока; Денис часто ходит сюда на обед и любит это место тем, что крайне редко ловит здесь заинтересованные взгляды. В утро субботы кофейня в офисном и деловом Сити почти пустует. Она пропускает много солнечного света через большие и витиеватые окна, белеет, как Денисова квартира, звучит тихой спокойной музыкой и пахнет выпечкой. Титов понимает, на кого они точно с Максом не похожи — на двух провинциалов, выросших в закупоренном городе, едва не испорченных алкоголизмом или наркотиками лишь потому, что всегда тянулись к светлому и были относительно хорошими мальчиками. Эта хорошесть в них затмевает происхождение из глубинки и хтоническое роднение с вымирающей провинцией.       Денис всё гадает, будет ли Макс нарочно незаметно съезжать разговорами в работу и задумает ли он разбор полётов из их прошлого. Кольцов начинает плавно — расспрашивает у него о том, куда он пропал в то самое лето, выслушивает с интересом и даже смеётся над самим собой из-за излишней драматичности. Он рассказывает про свою учёбу в институте, и получается так естественно, что их даже можно принять за друзей. Денис слушает, иногда кивает, а про себя отмечает с тоской, что Максим безошибочно относится к тому типу людей, для которых студенчество в жизни — ярчайший взрыв, отблеск падающей кометы, после которой — пустота. Работа в паршивой редакции, круги под глазами, необходимость вваливаться в кабинет человека, которого и помнить не желал, лишь только для того, чтобы выполнить рабочее задание, получить интервью и какую-то чисто символическую премию. Максим голосом, взглядом и улыбкой всё тот же, но неспособность воплотить свои самые заветные мечты вовсе лишила его амбиций.       -…помню, познакомился на четвёртом курсе с театралами, отдал им пьеску, которую писал как задание по драме, а они потом по ней какой-то учебный спектакль поставили, я даже смотреть ходил, — заканчивает Максим и обрывисто смолкает, словно сам осознавая, насколько наивно сейчас от него слышатся эти трепетные вздыхания по такому далёкому прошлому. Правда, Денис ловит себя на мысли, что он сам не лучше — думать о прошлом, что было ещё дальше.       — Странно думать, что мы сейчас оказались в одной точке, но у тебя это было идеей фикс, а для меня так сложились обстоятельства, — произносит он, пусть и сразу понимает, что фраза звучит цинично и несколько искажает истину. Макс понимает это тоже.       — Вряд ли мы сейчас в одной точке, если ты говоришь о жизни. Ты ушёл гораздо дальше, чем я. — Кольцов говорит это без зависти, но с нескрываемой за напускным безразличием печалью.       — Оттого ещё страннее, — кивает Денис. — Может грубо, но я не понимаю как, Макс, — кажется, он впервые позволяет эмоциям стать ощутимее: в голосе звучит бледный оттенок беспомощности. — Ты рассказывал мне о столичных театрах, писательстве, независимой журналистике и видел в Москве идеал для воплощения всех своих желаний.       Для Дениса не было тайной, что Москва это своеобразный естественный отбор, мама-кошка — маленьких и слабых котят она сжирает, но суть в том, что Макс маленьким и слабым не был ни в коем разе.       — В свит сикстин журналистика была независимой или, по крайней мере, уверенно такой казалась, — говорит Кольцов и пожимает плечами: всё выглядит так, словно ему сейчас следует перед Денисом оправдаться. — Постановки в любимых театрах просмотрены по несколько раз, писательством не прокормишься, независимая журналистика мертва, а злые гении высокого искусства оказались напыщенными стариками, совковыми и немобильными совершенно — се ля ви, Дениска, — и последнее обращение вырывается так неожиданно, но естественно, но всё же становится неловко. С половины минуты стоит тишина. Денису словно ножом по сердцу полоснули — вернуло в юность и в их с Максом тайное.       — Да, — спустя паузу произносит он. — Техническое направление с тобой бы так не поступило.       Шутка выходит несмешной, но Максим улыбается, кажется, от одного лишь осознания, что Денис с ним пытается шутить.       — Уайльд в «Портрете…» писал о том, что чтобы вернуть молодость, нужно повторить все её безумства, — снова после ощутимо неуютной паузы звучат слова, но теперь уже говорит Максим. Денис, недовольно поёжившись, спрашивает быстрее, чем успевает себя остановить — слишком долго держался.       — Да ну? — холодный смешок. — Оставишь меня ещё раз? — совсем уж едко.       Видно, что Макс не ожидал, но суть в том, что Денис — тоже. Молился, чтобы Кольцов не касался прошлого, но невысказанная обида, покоившаяся все году внутри запутанным клубком разных чувств, взяла всё в свои руки, и слов уже не вернуть. Максим даже кажется растерянным пару мгновений, а Денису приятно видеть, как отяжеляется его безмятежность. Словно разговаривая с душевнобольным, Макс с расстановкой произносит.       — Я тебя не оставлял, — и замечает, видимо, на лице Дениса эту готовность спорить, порыв возразить. — Ты заблокировал меня везде, когда я уехал, и непонятно, почему…       — Ты начал встречаться с Юлей. — Денис перебивает Максима, но слабо, потому что ему самому стыдно признаться в ревности, пусть и такой давней.       — С кем? — первая мысль: Кольцов издевается. Он хмурится, склоняет голову чуть вбок по-собачьи и ждёт от Дениса объяснений — в смысле реальных объяснений, как будто это Титов с ней встречался. Почти возмутительно. Денис не будет повторять или напоминать — не его проблема, что из них двоих Ю-леч-ку помнит только он. Максим вспоминает долго. — А, Юля! С ней было быстро, и я совсем забыл.       Денис поджимает губы в тонкую полосу и переводит взгляд в собственные коленки, чтобы спрятаться от глаз Максима. Это уже действительно дурость, думает он, это издёвка не Макса, но судьбы. Денис на Юле был повёрнут. Из красивых фотографий московской девочки-журналистки он создал в двинутом сознании идеальный образ, наделил её всем тем, за что Макс мог её любить, выбрав среди всех остальных. Он воздвиг эту Ю-леч-ку на пьедестал, чтобы стоять у его подножья и яростно её ненавидеть. Он злился на неё сильнее, чем на Макса, потому что его тогда каким-то кусочками распотрошённого сердца до сих пор любил, пусть головой и понимал, что обрушаться камнепадом стоит только на Кольцова. Не обрушался. Ненавидел Юлю, презирал Юлю, мониторил аккаунты Юли, упорно искал Юлю на фотографиях новых друзей Макса, пусть и злился до крайности, если находил. Мысль утверждается сейчас в голове — ему эта Ю-леч-ка была в разы интереснее, чем Максу, он знал о ней больше и думал о ней постоянно — потому что ненавидел. Он не знает, какая женщина получилась из той бойкой девчонки, но саму девчонку помнит отчётливо, а у Максима с ней «было быстро», и он едва восстановил в памяти те отношения.       — Но ты ещё до Юли от меня отдалился, — снова начинает Кольцов. Дениса удивляет, что Максим помнит такие мелочи и детали, и впервые закрадывается мысль о том, что, возможно, для него то лето не было лишь развлечением напоследок. Даже если Денис для Макса был лишь на треть таким же дорогим, как Максим для него — это уже очень много.       — Потому что ты улетел. Всё стало сложно. Мне не нужны были твои дурацкие кружки в Телеге о новой жизни и всё такое, мне нужен был ты рядом, но это было невозможно, и… — Денис бессильно выдыхает и прячет лицо в холодных ладонях, до цветных пятен надавливая себе на глаза.       —…и это злило тебя? — пробует Максим.       — В том числе, но хуже, — честно признаётся Денис, но быстро добавляет: — Я не хотел касаться этой темы. Давай закроем?       Возникшее между ними молчание похоже на расширившуюся пропасть или непроглядную стену. Перед Денисом пустая чашка, запятнанная кофейными подтёками, и остывшие вафли, к которым он даже не притронулся — в горле ком. Макс пьёт сладко-сиропное недоразумение с большим количеством молочной пены и приторным запахом ванили. Максу не идет. Денис шныряет взглядом вокруг, не захватывая им ничего, а Кольцов смотрит вроде на него, но мимо.       — Я хотел уехать, но и тебя хотел сохранить. Пытался, по крайней мере, — признаётся Максим, и для Дениса это становится откровением. Он думает о том, что многое сложилось бы по-другому, если бы Кольцов сказал ему это перед самым отъездом, но они тогда не поговорили вовсе. Глупые дети, не умеющие решать проблемы словами через рот, а потому занимаются этим сейчас — когда прошло уже много времени, и тревожить случившееся пусть и тяжело до сих пор, но уже не стыдно.       — И как ты себе это представлял? Типа отношения на расстоянии, любовь по смсочкам? — Денис не к месту язвит, но не может иначе — своеобразная защита, когда нужно говорить о серьёзных вещах, но страшно — и ты делаешь их несерьёзными с помощью снисходительных интонаций и уменьшительно-ласкательных суффиксов.       — Да, именно вот так. Ты всё равно приехал на следующий год — думаешь, я бы тебя не дождался? — Максим выглядит так, словно ожидает ответа, но Денис принимает этот вопрос за риторический.       — Слишком поздно уже обсуждать всё это, Макс.       — Думаешь? — спрашивает Кольцов и отвечает сам почти сразу же: — По-моему, ничего и никогда не поздно.       Денис не отвечает вновь.       Они с наименьшим энтузиазмом разговаривают ещё о каких-то вещах и делах. Общие темы подбираются, разговор идёт даже живо, и Денису интересно с Максом, но он отчётливо понимает, что это не так, как было раньше. Неясно только — хорошо это или плохо. Оба изменились, они сейчас — едва знакомые люди, да, связанные общим прошлым, но далёкие друг от друга в настоящем, и изучать приходится заново. Приходится также решать — есть ли смысл в той хрупкой связи, которую они возродили на некогда выжженной территории.       Когда они расстаются, Денис говорит о том, что проведёт пару часов на работе за срочными задачами; на самом деле просто осознаёт — эту передозировку Максом Кольцовым нужно нейтрализовать, заняв голову другими вещами. Тот провожает Дениса до офиса и говорит неожиданно, когда они прощаются:       — Сложно сегодня посидели. Можно в следующий раз пригласить тебя в бар хотя бы? Место выберешь сам, — добавляет с теплой улыбкой, уже наученный и с Денисом учтивый. Это кажется почти милым.       — Думаешь, будет следующий раз? — спокойно спрашивает Титов: не язвительно, а действительно желая узнать мысли Максима.       — Мне бы хотелось, — честно отвечает он.       Проходит время — почти полторы недели — и Денис удивляется отсутствию сообщений от Максима, к мыслям о котором уже начал привыкать. Не пишет первым, чтобы доказать себе — и немножечко Кольцову — что он сильный, независимый и вообще — не он из них двоих наиболее заинтересован в этом общении. Несмотря на это, Дениса нещадно грызёт ревность. Ещё после того «сложного» завтрака он понял, что между ними с Максимом не может быть приятельства или дружбы; между ними либо ничего, либо что-то большое и сильное, ну, например всё же — любовь. Денис не очень на неё надеется, но не будет требовать от Макса меньшего и уйдёт первым, если не получит желаемого. Да, скорее, единственный нормальный исход, который видит Денис, заключается в том, что скоро они вновь друг у друга пропадут. Это было бы легче. Это правильно.       Тем не менее, Денис ревнует и мог заниматься этим ещё более деструктивно, если бы не был занят работой и собой. Своими личными проблемами.       Максим объявляется спустя две недели; Денис к тому моменту уже начинает на него злиться, принимая это вызывающее молчание за эмоциональные качели.       maksssim_koltsov: я должен признаться, Дениска.       maksssim_koltsov: Моське не интервьюшка от тебя нужна была, а что-то компрометирующее, чтоб запачкать чутка твои доспехи.       maksssim_koltsov: извини.       maksssim_koltsov: вряд ли тебе интересно, зачем я это сделал, но всё же.       maksssim_koltsov: когда только поступил запрос, и я увидел твою фамилию, то понял, что нельзя отдать это задание кому-то другому, выпросил себе с акцентом на том, что мы вместе учились, и ты мне доверишься. хотел тебя защитить, но ты в это вряд ли поверишь, а ещё искал встречи с тобой, и этот запрос, пусть и чернь, а показался мне шансом судьбы. и к тебе идя, я не знал, с чем вернуть в редакцию. рыть на тебя что-то я б не стал. ну, может только если б ты изменился спустя столько времени, став каким-нибудь заносчивым мудаком, но я знал, что ты таким быть не можешь.       maksssim_koltsov: найти тебя вновь рад, а Моське сказал, чтоб они шли нахуй. сегодня меня уволили.       maksssim_koltsov: я поступил как мудак. не только сейчас — в семнадцать тоже. короче…       maksssim_koltsov: прости меня. пойдем на свидание в выходные?       titovd: я в выходные не в Москве.       maksssim_koltsov: а где?       titovd: в Берлине.       maksssim_koltsov: о как. чего там забыл? работа?       titovd: улетел подумать.       Денис не истерит. Денис не злится на Макса за это недоразумение — попытка в предательство ли, вовремя брошенная, отважный ли подвиг? Это бред и это не стоит совершенно никакого внимания. У Дениса в Германии рушатся остатки жизни, пусть ему и кажется, что он предчувствовал это крушение с самого начала.       Он отвечает перед посадкой на рейс в Москву.       titovd: да похер вообще, знаешь. тебе не за что извиняться.       titovd: встретимся завтра?       Завтра — разгар рабочей недели, но из них двоих один — теперь безработный, а второй — начальник, и мысль о том, что не нужно ни перед кем отчитываться, всегда немного Дениса спасает. Если нужно — наорать на кого-то, решить проблему и закрыть пару мелких рабочий задач, он с легкостью может сделать это даже в толпе пьяных и полуживых тел. На крайняк — сорвётся в офис. Макс поймёт.       Кольцов называет это свиданием, и Денис не спорит. Он после Германии чуть более податливый и на многое согласный, снисходительный и открытый, потому что закрываться, когда его очевидно, как и в шестнадцать, притягивает к Максу — глупо.       Они в каком-то дорогущем и невесёлом баре — Денис выбирает места исходя из того, насколько там людно, и если людно, то какой контингент; в такие дорогущие и невесёлые бары ходят состоятельные и невесёлые люди, как он сам, причём трушно состоятельные и трушно невесёлые. В таких барах его редко тревожат тем, что узнают, и он благодарен Максу за предоставление права выбирать места для встреч и свиданий. В следующий раз он потянет Кольцова в какой-нибудь рестик в центре, назовёт это свиданием, и они вдвоём чуть больше станут похожи на нормальных людей.       Максиму неловко, что бывает крайне редко, и он с видом нашкодившего пса прогоняет всё то, о чём писал Денису в Телеге полотном, а Титов задумывается — неужто не верит, что мне всё равно? Для Кольцова он, возможно, выглядит блаженным с этим его смирением, «не извиняйся, всё ок», с подобием снисходительной улыбки. Максим чувствует подвох, потому что Денис неожиданно прячем когти; Денис же ощущает чужое неверие и настороженность, принимает их с наслаждением и с мыслью о том, что, конечно, Макс, ты близко, и действительно кое-что изменилось, но не из-за чувств каких-то я стал таким добреньким, а из-за другого, из-за одной тайны, о которой ты не узнаешь, не узнает твоя Моська, ни один человек в этом бесприютном городе не узнает об этом, и, знаешь, Макс, родной, я бы рад и сам не знать, поверь, — хочет сказать Денис, а говорит только:       — Прикольный коктейль, — и ему так плевать, что с этим коктейлем он выглядит немного по-пидорски.       — Ты правда не злишься? — спрашивает Максим; он уже немного пьяный — настолько, когда ещё всё запоминаешь, с координацией в порядке, но реальность воспринимается чуть мягче и плавнее; настолько, когда язык ещё не заплетается и пьяным ты вовсе не звучишь, но человек напротив уже замечает поплывший в глазах блеск.       Денис уже почти раздражается, но уверяет, что не зол.       Они разговаривают, Макс рассказывает что-то о работе, о паре мест, куда уже отправил резюме, в которые давно хотел бы уйти, да только Моська зацепила клешнями намертво; рассказывает, и Денис слушает почти внимательно, слышит же и то, как чужая речь обрывается. Видит, как взгляд Кольцова останавливается пониже его губ и думает — поцелует что ли? Глупая тяжелая голова думает глупую мысль. Макс не будет целовать его в баре при всех; Макс, может, вообще не думал его сегодня целовать. Хотя, исправляет себя Денис, зная Максима — думал, однако не с таким же испуганным видом, который секундно отражается на безмятежном лице Кольцова.       Наконец, Титова сам касается своих губ и ощущает густую жижу над верхней — в светло-красный коктейль с его тонких, костистых пальцев срывается пара тёмных капель крови. Денис очаровался Максом, кругом считающим себя виноватым; Денис спихнул тупую ноющую боль в голове на мигрень от здешней музыки; Денис не выпил таблетки, потому что знал, что они не вяжутся с алкоголем и потому что перед выходом из дома он подумал, что голова болит не так уже сильно. Он позволил себе забыть о том, что было в Германии. Денис — глупая светлая голова. Он молча уходит в туалет, чуть покачиваясь, зажимая нос пальцами, и Макс не идёт следом.       Умывшись от крови ледяной водой, напихав в ноздри свёрнутые жгуты туалетной бумаги, Титов поднимает взгляд и упирается им в зеркало — там он находит себя ненормально бледным и растрёпанным; черты лица заострились — за последние пару недель он ощутимо потерял в весе. Попытавшись выровняться, выпустив из рук гладкий кафель раковины и сделав два шага назад, Денис ощущает слабость и видит, как перед глазами плывёт собственное отражение напротив. Это не от алкоголя — он даже не допил свой несчастный коктейль; слабость в ногах такая, как после полутора суток голода.       Скрючившись, Денис опирается о раковину локтями и прячет лицо в ладонях, чтобы в темноте головокружение унялось как-то само собой. Он уверен, что выглядит ужасно и жалко. Хорошо, что немногочисленным людям вокруг, приходящим и уходящим, на него достаточно похуй. Хорошо, что они вылезли в этот отстойный, дорогущий бар среди недели.       Хорошо, что Макс не пошёл за ним.       — Дениска.       Блять.       Это «Дениска» звучит совсем знакомо, как будто Максим произносит это не здесь и сейчас, а салютуют прямиком из юношества. У Дениса нет сил встать ровно, убрать руки от лица и взглянуть в светлые, красивущие глаза напротив, сделать вид, что с ним всё в порядке. Боится свалиться в обморок. С Максом тогда придётся разговаривать, оправдываться, объясняться и врать.       Кольцов больше ничего не спрашивает, и чуть притуплённым слухом, словно в толще воды, Денис улавливает звук пары неуверенных шагов в своём направлении, а затем — становится немного легче. Максим касается его лица, и пальцы — сухие и горячие, кожа на них немного огрубевшая, но касаются они ласково, по родному. Денис понимает вдруг, что Кольцов прикасается к нему впервые за всё это время: три встречи, месяц с того дня, как он оказался у Титова в кабинете, и между ними — ни одного прикосновения. Потому сейчас прошибает как-то по-особенному. Пальцы не становятся неожиданно целительными, но прикосновения привлекают внимание и позволяют не концентрироваться на боли. Денис смотрит на Макса устало, наконец обретая в себе силы взглянуть в чужие глаза. В голове только глупая мысль о том, как он мог так долго прожить — и моментами даже счастливо — без рук и пальцев Макса, как мог он, сойдясь с ним спустя столько лет, не нуждаться в первую очередь в его прикосновениях, если они так успокаивают?       — Домой, может, лучше? — спрашивает Максим осторожно. Он обхватывает лицо Дениса обеими ладонями и немного направляет его взгляд на себя, а Титова током прошибает от ощущения того, какие же огромные и теплые у Максима руки.       — Наверное да, — хрипло и безучастно отвечает Денис; мир вокруг становится чётче, когда он фокусирует взгляд на кончике носа Кольцова.       Он проветривается на улице, пока они ждут такси, и слабость уходит, но Денис продолжает держаться за руку Максима — потому что нравится. Ещё — потому что желательно не выдавать, что этот полуобморочный приступ прошёл: есть риск, что Максим начнёт задавать вопросы сейчас, не выждав вежливо ночь и не поинтересовавшись у Дениса на утро о самочувствии. Титов вмиг становится здоровее лишь когда подъезжает такси.       — Спасибо, я сам, всё ок, — говорит, замечая, что Макс настроен провести его до самого дома. — Домой от меня потом хер уедешь, всё закрыто будет. У себя не оставлю — не обессудь, — и пытается изобразить улыбку. Кольцову это доверия не внушает, но Денис уже оказывается в машине и прикрывает за собой дверь.       — Напишешь, как будешь дома?       Эта забота кажется трогательной. «Напишешь, как будешь дома» не потому что это романтичная херь, которой Максим хочет расположить к себе Дениса, словно тот снова шестнадцатилетний школьник. «Напишешь, как будешь дома, потому что ты сегодня истёк немного кровью и чуть не грохнулся в обморок в туалете, я волнуюсь, мне правда надо знать, что ты будешь в порядке, поэтому, пожалуйста, напиши, когда вернёшься к себе».       — Да, конечно, — теперь улыбка получается почти искренней. — Извини, что всё так получилось.       Макс, конечно, извиняет, а Денис действительно пишет, когда возвращается домой, и Кольцов отвечает ему что-то простое и весёлое, скидывает слишком свежие мемы, в которых Денис ещё не успел разобраться, и они переписываются допоздна. Максим спрашивает о самочувствие на следующее утро и вчерашнее тоже упоминает, но Титов выкручивается, недоговаривая и привирая. Получается ловко, потому что врать по смскам легко, пусть и неприятно.       Мама звонит в следующий понедельник ближе к обеду — у Дениса ланч из сигарет, таблеток и сообщений Макса, с которым он переписывается слишком много, подпуская Кольцова невыносимо близко и начиная улыбаться на некоторые его глупые смски. Так вот, мама звонит, как и всегда, — неожиданно и не вовремя. Денис старается её не расстраивать; у него в планах попытаться вообще никого больше не расстраивать в ближайшие несколько месяцев или полгода, или сколько там ещё, но мама начинает говорить о каком-то монастыре и о своей подружке, которой излечиться помогло падение ниц. Это бред, думает Титов, и они ссорятся, потому что мама — единственная, кто знает. Не считая, конечно, роботоподобных немецких врачей. Мама знает, но всё равно несёт чушь, старается во благо, но даже представить не может, насколько её слова — это не то, что сейчас нужно слышать Денису.       Он сбрасывает звонок и нервно откидывает телефон в сторону. После Германии и врачебных прогнозов у него и так появилось слишком много дел и мыслей, множество решений, которые следовало принять — он понимал, что должен заранее подготовить бумаги, распоряжения и документы, чтобы после него вмиг не рухнуло всё то, что он так кропотливо выстраивал много лет. Он выматывался на работе, почти не виделся с людьми вне её, стал нервным и меньше спал, переработки вернулись в рутину, а единственным выходом, побегом из этой пучины был Макс, но и с ним Денис только в чате, потому что на личные встречи времени почти нет.       titovd: давай увидимся сегодня?       titovd: уже поздно, и вряд ли есть свободная бронь хоть в каком-то из приличных рестиков, куда я хотел бы тебя сводить.       titovd: поэтому сегодня место можешь выбрать ты.       Да, времени почти нет, но сейчас Денис нуждается в Максе, как в единственной отдушине. Это страшно и тревожно — снова подсаживаться на иглу эмоциональной зависимости, снова всё ждать, что Максим вдруг пропадёт, но… не должен ведь? Вместе с тем не последнее место занимает тот факт, что Денис тоже может внезапно пропасть, и если в работе он хочет оставить после себя порядок, то с Максом, к которому его безбожно тянет, он не желает себя ограничивать, когда времени и так слишком мало. Если бы не Германия — они бы не сошлись, не для чего. Если бы не Германия, Денис бы не поехал к Максу в вечер понедельника.       maksssim_koltsov: может, у меня?       И Денис соврёт, если скажет, что не чувствует себя чуть-чуть шлюхой от того, что тащится к Максу через всю Москву по первому зову. Это не значит, что у них что-то будет, конечно, но всё же.       Тащиться приходится в Котельники. Максим снимает однокомнатную квартиру в многоэтажной панельке на девятнадцатом, и Денис немного не к месту вспоминает, как в шестнадцать они жили в соседних подъездах в одном дворе, на первом и на пятом этаже. А после выпускного Макса забрались на крышу девятиэтажки, и там казалось так высоко, что даже страшно; сейчас же Дениса таким не запугать.       Квартира у Макса светлая, достаточно просторная и немного безвкусно оформленная. Кухня в полтора раза больше спальни, оттого тут помимо кухонной утвари стоит ещё широкий диван с темно-зелёной обивкой, стоит он рядом с проходом, делая его уже и неудобнее. Спальня прямоугольная, вытянутая; кровать рядом с окном, а напротив неё небольшой рабочий стол, больше похожий на одиночную школьную парту, как в американских школах из фильмов; комод с телевизором и шкаф. Если разделить комнату мысленно пополам, то одна половина оказывается перегруженной немногочисленной мебелью, а вторая почти пустует; почти — потому что у стены стоит большой стеллаж, заставленный книгами. Однако его одного явно не хватает, и книги стопками перетекают на пол в несколько рядов; книги лежат на кровати, пара книг на маленьком столе, на комоде, на кухонной столешнице и даже на деревянной табуретке на просторном балконе. Денис почти не читает, потому немногие фамилии из тех, что он успевает разглядеть, ему знакомы. В десятом классе он тоже достаточно мало читал, в основном что-то школьное или то, что посоветует Максим, но тогда он много знал о литературе в целом. Кольцов рассказывал о книгах, зная, что Денис вряд ли возьмётся их читать, но рассказывал интересно, и прочитать их хотелось.       Несмотря на очевидные минусы и интерьерную нелепость, нельзя сказать, что квартира Макса выглядит кошмарной холостяцкой берлогой. Здесь чисто и свежо, и Денис достаточно сообразительный, чтобы угадать в такой чистоплотности привычку к частым гостям. Он не строит иллюзий и понимает, что такой человек, как Максим, всегда нуждающийся в чужом внимании и восхищении, желающий ласки и постоянных интрижек, так вот, глупо думать, что такой человек не приводит к себе домой женщин или даже мужчин, что не влюбляется, что не старается произвести впечатление на какую-нибудь зазнобу своей склонностью к хозяйственности. Что уж тут говорить, если сам Денис — всегда бывший более одичалым и одиноким, с работой на первом месте и с либидо примерно ниже среднего — тоже за всё эти годы и влюблялся, и приглашал к себе мужчин, и спал с ними, и позволял себе порой в сильных чувствах и в отношениях, которые имели намёк на идеальность, не думать о Максе.       Однако ревность всё равно подгрызает — вот двуспальная кровать, и Максим явно кого-то сюда затаскивал. Вот кухонный стол, за которым они завтракали на следующее утро. Вот книжки, которые его девочки рассматривали, пробегались пальцами по корешкам, что-то спрашивали. Интересно, отдавал ли Макс все эти годы предпочтения тем, кто ближе к нему во взглядах и интересах? Девчонкам, которые, в отличие от Дениса, знают всех этих авторов? Журналисткам, как Юля, каким-нибудь актрисам, юным филологиням, которые, как он когда-то, приехали покорять столицу? У Дениса после Макса не завелось ни одного парня, который был бы весь полностью про искусство, культуру и творчество. Это не какое-то базаровское убеждение в том, что, мол, порядочный химик в разы полезнее поэта или художника — у Дениса просто не было ни поэтов, ни художников, а если и случались свидания, то только первые, на которых всё становилось сразу понятно. У Дениса был парень из университета на два курса старше, который жил с ним на одном этаже, любил траву и вёл себя отвратительно в их отношениях до самого конца; был мужчина старше почти на десять лет, работающий в силовых структурах, год совместной жизни с которым показался Титову адом из-за чужой агрессии и пристрастию к алкоголю; был парень на несколько лет младше, Денис в то время уже был большим начальником, Труток набирал обороты, а тот парень ходил у него в подчинении, и отношения у них вышли славные, пока они не съехались, потонув в рутине, бытовухе и не имея сил терпеть друг друга и на работе, и дома. Были ещё те, кто был между, но в целом это не слишком важно. Таких, как Максим, или хотя бы похожих у Дениса никогда после него не было.       Макс даже что-то приготовил, приятный запах стоит на всю квартиру, и Денис невольно думает о том, что в последний раз для него готовили почти год назад что ли, когда он свалился с болезнью ранней весной, и Нина его выхаживала, кормя супами, фруктами и сладким. Максим виновато говорит о том, что курица чуть перезапеклась в духовке, он не уследил буквально пару минут, а Титов едва сдерживает улыбку и говорит, что ему вполне нравится эта подрумяненная корочка. В закромах находится бутылка хорошего вина, но Денис отказывается, и Макс не пьёт тоже. Всё смятение и недовольство после разговора с мамой пропадают, стоит только оказаться так близко к Кольцову, и Денис рад, потому что оправдываться или что-то объяснять сейчас он совершенно не хочет.       — Смотри, что нашёл, — говорит Денис, возвращаясь из спальни к Максу на кухню с книжкой в руке. Он, пока Кольцов заканчивает с ужином и раскладывает по тарелкам ароматную горячую пасту в томатно-сырном соусе, решает всё же рассмотреть стеллаж и среди книг находит сборник стихов под авторством Лебядкиной. — Я и не знал, что её напечатали.       — Очень небольшим тиражом, — произносит Максим и по-особенному, словно нежно и грустно смотрит на тонкую книгу в чужих руках. — Помнишь тот вечер в студии после экзамена по литературе? — спрашивает тихо.       — Ага. Она тогда читала стихи о каком-то идиоте, который был её явно не достоин, — усмехается Денис и прячет взгляд меж белых листов, а сам думает боже, конечно помню, ты ведь тогда поцеловал меня впервые, как такое можно забыть? Денис выбирает играть по правилам Максима. — А помнишь, как я с тобой вальс на выпускной учил? Ради этой самой Лебядкиной, между прочим. Чтобы ты ей ноги не оттоптал, — и снова подобие улыбки. Максим кивает.       — А дачу помнишь? — его улыбка кажется более искренней, но и у Дениса сейчас впервые за столько лет от воспоминаний не боль в груди, а тепло.       — А речку? — и оба смущённо замолкают, вспоминая, что на этой самой речке было.       Максим нарушает колкую, смешливую тишину.       — Ужин готов.       Они ужинают, и Денис молчит о том, что соус получился немного пересолёный, хотя Макс это, конечно, ощущает сам. Он в домашнем и чуть более небритый, чем обычно, а Денис ловит себя на мысли, что уже никогда не надеялся быть с ним такими близкими. Может, Максим действительно сильнодействующий паллиатив, а может он — мышьяк, споенный Денису Катюшей Масловой под видом опиума. Разбираться не хочется, ведь итог один — забыться получается.       Вечер перетекает в ночь, но ощущение времени пропадает; на фоне негромко звучит телевизор, потому что оба испугались возможных внезапных пауз и неловкого молчания, но ошибочно — не возникает ни первого, ни второго. Они разговаривают, теперь не стесняясь возвращаться к моментам из прошлого, и не к болезненным воспоминаниям, не к расставанию, которое с какой-то задушенной раздражительностью обсуждали чуть больше месяца назад, а к тем эпизодам, которые происходили в зените их чувств тем летом, когда они оба были юны. Денис смотрит на Максима, и ощущает, как весёлое лицо Кольцова, показавшееся в первую встречу сильно изменившимся и возмужавшим, сейчас постепенно делается похожим на то юное и безмятежное, каким полюбил его сам Денис столько лет назад.       Макс не пытается быть ближе и не делает никаких намёков, но каждый раз, когда они случайно касаются друг друга, когда взгляды вдруг становятся слишком красноречивыми, Денису хочется, чтобы что-то всё же случилось. Они уже на грани, но то ненадолго пытаются погасить напряжение, что возникает между ними, то вновь раздувают его до яркого огня, но не пламени. Вдвоём словно шествуют по канату.       — И они обещали перезвонить, но понятно, что это типа аллегорическое послание нахер, — спокойно рассуждает Кольцов, когда Денис снова спрашивает о работе; они на диване, но не слишком близко, что позволяет не терять разум, а лишь тихо, немного сонно разговаривать.       Верхний свет выключен, сейчас горит лишь пара тепло-желтых ламп над кухонным гарнитуром, и подобная полутьма делает всё легче; в квартире по-летнему душно, у Макса нет кондиционера, и особенно сладким кажутся порывы прохлады, разряжающие духоту, залетающие в кухню через открытую на балкон дверь.       — Покурим? — почти сразу после предыдущей фразы о работе спрашивает Максим, и Денис кивает.       На свежем воздухе дышать становится приятнее; московское небо затянуто тучами и беспроглядно, но зато снизу видно спящий двор: отблески разноцветной детской площадки в фонарях, парковка, плотно забитая машинами, и ещё несколько таких же многоэтажных и невероятно высоких панельных домой рядом, в редких окнах — свет. Максим снова угощает Дениса, и его Винстон уже кажется не таким ужасным, как обычно. Они стоят близко, но смотрят лишь в огни от ламп во дворе. Денис быстро мёрзнет.       — Знаешь, я почти и не думал, пока ты не сказал, о том, насколько это всё странно и смешно, что ли. То, как я был уверен, что стану кем-то большим и значимым, и то, как ты, никогда об этом не задумываясь, стал таким, — говорит Максим, и если сама формулировка выходит немного странной, то интонация показывает, что зависти в Кольцове нет, и это Денису особенно приятно. — Вообще не умаляю твоих достижений, не подумай…       — Да брось, — отмахивается Денис и чуть покачивает головой, делая затяжку. — Искусство просто более капризно.       Ведь он понимает, о чём Макс. Ещё будучи юношей и рассуждая о журналистике, Максим всегда держал в уме и писательство, пусть уже тогда здраво понимал, что им себя не прокормишь, а работа в издательстве или на телевидение подразумевала хоть какое-то постоянство. Думая об изучении драматургии, о современном кинематографе и сценарном мастерстве, признавался себе и иногда Денису, что хотел бы быть не просто буквами на бумаге, а чтоб по его пьесам ставили спектакли и самому хоть на чуть-чуть быть причастным к этой театральной деятельности, которая всегда казалась ему сакральной. Тянулся к искусству, желая оставить в нём свой след и сделаться бессмертным, получить признание и ни в коем случае не позволить себе стать заурядным обывателем.       — Наверное, искусство не признаёт тебя, если ты хотя бы чуть меньше гения, — покусывая нервно губу, произносит Максим.       — Может, был всё-таки гений? — спрашивает Денис, потому что с какой-то необъяснимой убеждённостью не может поверить в то, что Макс был недостаточно талантливым, недостаточно ярким или усердным для того, чтобы реализовать всё, о чём так мечтал в юношестве.       — Тогда не знаю, что хуже — родиться бесталанным или растерять где-то по пути своего гения, — грустно хмыкнув, произносит Максим. Сигарету, больше истлевшую, чем выкуренную, он тушит в пепельнице.       Денис впервые за весь вечер вспоминает о тех проблемах, от которых прячется сейчас в этой немного уродливой квартире, в этих спокойных и медлительных разговорах, в Максе как таковом. Вспоминает — Германия, капли крови из носа в сладком коктейле и рассказ матери о Спас-Прогнанье на Соловецком архипелаге. Так и хочется похлопать Максима по щекам, приводя в себя, встряхнуть за плечи и крикнуть в лицо — прекрати, слышишь?! , это я точно знаю, что не доживу до нового года, это мне скоро уходить под землю, и сейчас я не более чем живой мертвец, а тебе лишь тридцать два, и даже если в тебе сейчас говорит не кризис среднего возраста, а истинная убеждённость в своей бесталанности, то у тебя ещё полжизни впереди, чтобы реализовать в ином, чтоб быть полезным и стать бессмертным. Но Денис говорит лишь:       — Но я ведь тебя тоже когда-то потерял, — произносит, несмотря на то, каких титанических усилий стоит сказать это вслух.       Он находит на себе сосредоточенный взгляд Максима и чувствует себя под этим напором совсем незначительным. Он ощущает, как большая и теплая ладонь ложится на его плечо, и не имеет позыва сбежать и спрятаться от ласкового касания. Он слышит:       — Динь… — и чувствует себя совсем маленьким.       Максим целует его, и Денису кажется, что так было и раньше, что он никогда не поддавался первым и лишь позволял себя целовать, а Кольцов как-то предчувствовал, когда Денис особенно сильно нуждался в том, чтоб быть поцелованным. Его губы всё те же и касаются они также, и в этих губах вся его жизнь, по крайней мере, так кажется самому Денису; в этих губах — сумма всего, что он когда-то любил, жалел и ценил. Течение мира разделяется на «до» и «после», и Денис чётко осознаёт, что в этом «после» он больше не сможет существовать остатки предложенного ему времени без поцелуев Максима.       Денис думает о том, что в его возрасте уже так не влюбляется, но всё же себя поправляет — Макс это его первая любовь, с ним Денис сам впадает в глупую и беззаботную, вакуумную юность, и как же хороша мысль о том, что вместе с этим Максим — его последняя любовь.       Неясно, кто из них отстраняется первым, но это происходит, и в июньскую ночь на балконе в Котельниках Денису становится жутко холодно, словно его обдало тем северным ветром из далёких мест, где он родился и вырос и где когда-то познакомился с Максимом. Всего на секунду в голове проносится невозможная мысль о том, что он чувствует себя полностью исцелённым. Словно Максим, пышущий жизнью, имеющий ещё много её в запасе, поделился с ним парой незначимых десятилетий, лишь бы не отпускать от себя, пусть и сам не знает пока, как скоро Денис планирует уйти. И хочется сказать многое, будто, выразив словами хоть часть из тех чувств, что болезненно теснят грудь, получится сделать вдох, который нужен, который так отвратительно необходим. Денис смотрит на Максима и хочет сказать боже, как сильно ты мне нужен или я столько лет мечтал о тебе и вспоминал нас или ты даже не можешь представить, насколько сильнее, чем ты меня, я люблю тебя, но говорит только:       — Спасибо.       Кольцов ему улыбается.       — Ты продрог. Идём внутрь.       Теперь нет даже гипотетической неловкости; больше не страшно задеть его колено своим и как-то неестественно от этого вздрогнуть, не нужно думать о том, как близко можно сесть, чтобы не смутить. Денис садится рядом, они соприкасаются плечами и бёдрами, и Максим снова начинает что-то рассказывать из той жизни, которую он провёл без Дениса, но больше нет в его словах ничего такого, о чём Титов бы подумал ревностно.       Ощущение, словно тогда они были даже смелее — вспоминается ночь на речке, когда гостили на даче у Макса, или те поцелуи и трогания в комнате Дениса, когда за стенкой была мама и легко могла их слышать. Тогда всё казалось легче, а сейчас Титов останавливает себя от того, чтоб взять Макса за руку, пусть и хочется так сильно снова почувствовать тяжесть и жар чужой ладони. Денис никогда не был ласковым, но сейчас корит себя за невозможность таким быть. Максим это словно чувствует и сам проявляет инициативу — завораживая Дениса светлым взглядом, где-то пониже касается его руки и едва весомо проводит пальцами по тонкой ладони, и из этих движений между ними возникает негласная и не нуждающаяся во внимании игра прикосновений.       — Слушай, а ты… — начинает Кольцов, грея вечно холодные пальцы Дениса в своих руках, — … давно дома был?       — В смысле? — Денис не сразу понимает, что Макс имеет в виду тот дом. — Дома? — он чуть хмурится, словно надеясь на подсказку, но Кольцов лишь внимательно смотрит, ожидая ответа. — А, ты про это. Не знаю, наверное давно, типа лет семь назад? Когда маму уже в Москву перевёз, то не было необходимости возвращаться.       Максим задумчиво кивает, и Денис спрашивает «а ты когда?», но лишь потому, что считает это правильным, вежливым и учтивым, ведь сам уже привык к мысли, что дом — Москва, пусть и не отчий, но любимый. Вместе с тем ему кажется, что Максу это тема отчего-то особенно важна, но тот тоже сначала задумывается, а после говорит, что не был в городе их юности уже три года.       — Ты не скучаешь? — снова спрашивает Кольцов спустя пару минут тишины и, не дожидаясь ответа, вероятно, предполагая, каким он будет, добавляет: — Потому что я иногда очень. Нужно слетать, но я всё откладываю уже столько времени.       — Ты это к тому, что мы можем вместе слетать? — Денис спрашивает прямолинейно и видит во взгляде Максима благодарность за это.       — Если хочешь? — Звучит больше вопросительно. Денис вообще-то не задумывался ранее, хочет ли он этого, а сейчас вмиг понял, что хочет. Раньше он бы предложил Максу в первое совместное путешествие слетать в Европу, чтобы по классике — увидеть Париж и умереть. Сейчас поездка вглубь страны, в город, из которого они оба так отчаянно пытались сбежать, не кажется страшной, скорее даже правильной. Легко быть там с осознанием, что сможешь уехать. Почему бы и нет.       — Да, конечно. Почему бы и нет? — соглашается Титов.       Он упускает тот момент, когда губы Максима снова близко, они находят его и от них вновь исходит жар жизни, который Денис благоговейно перенимает. Сминает их своими, пробует язык Макса на вкус, обвивает по-прежнему прохладными ладонями горячую широкую шею, чувствуя мимолётное движение кадыка под кончиками пальцев. Улавливает медленную и расслабленную периодичность чужих вздохов и даже ощущает биение сердца в груди напротив, когда прижимается чуть ближе, целует напористей, жадничая, потому что только дорвался.       Они не спят всю ночь и не спят в целом; таблетки, помогающие Денису чувствовать себя человеком и притуплять едва выносимую боль, опускают уровень его либидо к отрицательному значению, потому на тягучие поцелуи и ладони Макса под свитером тело Титова отвечает равнодушной прохладой. Денис обещает сам себе, что будет легче, что он что-нибудь придумает в будущем, но пока лишь плавным, но настойчивым движением отстраняет от себя руки Кольцова.       Они сидят на балконе в креслах, которые Максим вытащил с кухни; Денис обёрнут в мягкий плед, а Максу не холодно, пусть утренняя свежесть действительно кажется кусачей и касается пяток через холодный кафель. Солнце встаёт, и небо рассветает, и это немного похоже на то утро в конце мая, когда у них был литературный вечер, и Кольцов до восхода бренчал на гитаре песни группы «Нервы». Это воспоминания отзывается сладкой болью внутри, Денис словно не хочет думать о нём так подробно, а с другой стороны не может теперь представить своей жизни без этого мимолетного эпизода, будто он является одним из ключевых, и если бы не было этого утра в мае пятнадцать лет назад, то и Дениса бы сейчас не было здесь, с Максом.       Позже они прощаются — времени ближе к семи утра, во дворе заводятся и разъезжают машины, на улице совсем светает, хоть ещё и прохладно. Максим угощает Дениса растворимым кофе, а после спускается с ним во двор, чтобы попрощаться и посадить в такси. Титов говорит, что поедет домой, но отправляется в офис, а Максим обнимает его крепче и дольше, чем следовало бы, и незаметно целует в щёку.       Тогда Денис задумывается о том, что нужно рассказать — о Германии, о вечно холодных пальцах и о своей болезни. Максу вроде бы желательно знать об этом, и если то, что произошло — не помутнение, если Максим не сделает после вид, словно ничего не было, то Денис точно должен ему признаться. От мыслей о подобном разговоре с Кольцовым он испытывает больше волнений, чем от собственных мыслей о раке в целом — к последним уже успел привыкнуть и почти смирился. Однако думая о Максиме, Денис надеется со свойственной ему тревожностью на то, что позже всё вновь между ними окажется несерьёзным, и признаваться не придётся. Думает — как бы Макс отреагировал? Явно бы удивился, конечно, но испытал бы боль от этой новости? Разозлился? Был бы равнодушен или, что хуже, показательно обеспокоен? Жалел бы его? Полюбил бы его тогда? А сейчас — любит?       Денис думает о том, что лучше бы ему сейчас заснуть по пути до офисов, чем рассуждать о таком после бессонных суток. Лучше пока не думать обо всём сразу, а лучше — не думать вовсе. У него получается отработать четыре часа, но уже в обед он едет домой, не имея сил сопротивляться усталости, падает в кровать и забывается глубоким и долгим сном.       titovd: а мы, если поедем домой, где там остановимся?       titovd: мне забронировать?       Тёплая суббота, и у Дениса только-только получилось поправить режим сна после той ночи у Максима. Его широкая белая спальня наполнена солнечным светом и теплом, на часах лишь половина десятого утра, день будет жарким, а Денис словно забывает всё время, что уже — лето, что уже июнь почти истёк. Он сидит в расправленной кровати с ноутбуком на коленях. Он только что купил билеты домой для них.       maksssim_koltsov: я у мамы. хочешь со мной? она будет рада тебя увидеть.       Денису кажется это неловким и немного страшным — возвращаться не только в тот город, а в тот двор, где прошло его детство и юность, где у него разбилось сердце, когда Макс от него уехал; возвращение туда, куда он возвращаться не планировал. Макс пишет «у мамы» вместо «у родителей», потому что его отец умер три года назад, и Денис узнаёт это мимолётом к своему сожалению, потому что из краткой и сухой истории Максима не получается вычленить, как смерть близкого человека отразилась на нём. Денис хочет знать, но считает неэтичным расспрашивать.       titovd: хочу.       Эта поездка соображается быстро — пока Макс не вышел на новую работу и пока Денис не передумал; они летят всего на три дня. Сев на самолёт утром, из-за смены часовых поясов прилетают ближе к вечеру по местному времени, а позже ещё час добираются до области. Даже воздух кажется другим. Денис смотрит то за тем, как пролетает лес за окном, то поглядывает на Максима, ища в нём поддержку. Они оба проспали весь полёт, и всё происходящее кажется продолжающимся сном, который никак не получается прервать, словно недостаточно лишь убедить себя проснуться. Если в юности Макс мечтал сбежать отсюда, а Денис даже не задумывался о том, что есть другой мир и иная жизнь, то сейчас они снова меняются местами, как и во многом: Максим спокоен и лишь чуть волнуется перед встречей с мамой, а Денису хочется попросить водителя развернуть машину до того, как улицы города не покажутся ему отвратительно знакомыми.       — Всё будет хорошо, — вытягивает его из сложных мыслей голос Кольцова. Денис заглядывает в его глаза, находит там спокойствие и доверчиво кивает, а сам думает о том, откуда в тебе столько силы, что ты, сам так не в себе, ещё и меня успокаиваешь? поделись, Макс, прошу.       Небо уже синеет, полоска заката лежит за девятиэтажными домами, но пока не окончательно темно и нет ещё ночной прохлады. Они стоят во дворе, меж домов, что построены буквой «П», и Денис признаётся:       — Знаешь, я думал, что умру, когда снова окажусь здесь, — невесело говорит он. Максим понимает его всего на долю секунды, а затем ему легче сделать вид, что не понимает вовсе — улыбается и укладывает большую ладонь на костлявое плечо Титова.       — Очень депрессивно, мой хороший.       Все их вещи на эту трехдневную поездку умещены в два рюкзака, которые сейчас висят на плечах у каждого, а Денис не может отделаться от чувства, что они снова — два школьника, бредущие домой по железнодорожным путям, рассматривающие граффити, разговаривающие о новом фильме и о ночных сеансах на него в единственном в городе кинотеатре. Небо кажется больше, чем в Москве, на нём появляются первые звезды, и воздух чище, но всё вокруг такое отчаянно уродливое, оно пугает и отталкивает, однако не любить это невозможно, как по Набокову, у которого разлука с первой любовью символизирует разлуку с Родиной в сложный период. Воссоединения Дениса с родиной, со страшной и погибающей провинцией, закольцовывает его чувства к Максиму, которые можно было бы обвинить в дискретности, если бы Титов мог забыть о Максе в каком-то общем смысле и хотя бы на пару лет, но Денис не забывал. Это и крест его, и высшая воля другого.       В юности Денис редко гостил у Максима, чаще приглашал его к себе, потому что маленькая двухкомнатная квартира Кольцовых едва вмещала в себя четверых членом семьи, не говоря уж о гостях. Макс делил комнату с младшей сестрой, дом почти никогда не был пустым; у Дениса же все было легче — своя большая комната и добрая мама, всегда относившаяся к гостям спокойно, много работающая, а оттого и допускающая его до своеобразной свободы. Сейчас же квартира Кольцовых выглядит одинокой, а женщина, всегда казавшаяся Денису строгой, — сильно постаревшей. Она больше не пугает и не смущает — обнимает его, как сына, что совершенно не сопоставляется с его воспоминаниями. Сложно понять, что это не она изменилась, а он сам — повзрослел и многое понял. Время на настенных часах позднее, а биологические подсказывает, что Денис может бодрствовать ещё долго. Они сидят в кухне с слишком низкими потолками и пьют чай. У Дениса он обжигающе горячий и переслащенный, потому что именно такой чай по умолчание делают чужие мамы, когда ты забываешь уточнить, что сахар добавлять не нужно. Это почти тепло. Он сидит в квартире, где полноценно гостил раза два, по большей части всё же дожидаясь в коридоре на пороге Макса и всегда застенчиво отказываясь пройти внутрь. Он сидит здесь спустя пятнадцать лет, слушает непривычную тишину за окном и два голоса — мужской и женский, такие разные и похожие одновременно. Он ест слишком маслянистые пирожки с луком и яйцом, с куриным филе и капустой — мама такие никогда не делала, и Денису жаль себя за то, что он не попробовал раньше таких вкусных пирожков. Максим спрашивает у матери, как дела на даче, та отвечает, что дом заброшен и захламлён, что там давно никого не было, и Кольцов говорит, что они хотят съездить на участок, просто посмотреть. Денис не знает, хочет ли. Из всех возможных вариантов они вернулись домой именно в летний сезон, именно в июле, который в юности стал самым богатым на их любовь периодом. Денис не знает, выдержит ли он те три дня, которые они должны будут здесь провести, и радуется, что лишь три.       Они гуляют по набережной под палящим солнцем и свежим ветром от близости к воде; они едут в дачный посёлок на взятых напрокат велосипедах; они проходят мимо отремонтированной школы, мимо магазина, куда бегали на переменах, мимо заброшенных панелек, где когда-то курили, а сейчас эти дома отгорожены забором — настоящим, а не из листвы обильно распустившихся деревьев. Денис давно не видел столько зелени. Они навещают реку, в которой когда-то купались голышом, и находят вместо живописного пейзажа опустившийся уровень воды, муть, подгнивший мостик от берега.       — Это не печально, — говорит спокойно Максим, отвлекая Дениса от созерцания обмельчавшей реки и ласково увлекая его за собой в сторону велосипедов, оставленных недалеко от песчаного берега. — В конце концов, главное, что здесь было красиво, когда мы были юными. В памяти останется тот пейзаж.       Денис поворачивается к нему и задумчиво изучает чужой профиль.       — А какой пейзаж останется в памяти от взрослых нас? — спрашивает он, и Максим улыбается так, словно предугадывал этот вопрос.       — Городской пейзаж, Дениска. Московский.       Он часто называет так Дениса, порой, но реже, мелькает и совсем забытое «Диня» — так к нему обращаются только мама и Макс, и Денис реагирует даже сдержанно, улыбается, позволяя Максиму понять, что это приятно, что он не против совершенно, но внутри что-то переворачивается каждый раз, замирает, заставляет на пару секунд забыть, как дышать. Ни высохшая речка, ни когда-то привычный двор и никакое другое место в этом маленьком городе не заставят Дениса так молниеносно вспомнить свою юность и чувства в ней, как это происходит при совсем нежных обращениях, произнесённых голосом Макса.       Денису становится плохо во второй день, и он с холодной, почти издевательской насмешкой напоминает себе, что всё не может быть идеально. Везёт лишь в том, что Макс с матерью в это утро едут к младшей сестре Максима, и Денис, сославшись на плохой сон, остаётся дома. Те двадцать минут, лишь по истечению которых начинает ощущаться эффект сильнодействующих препаратов, кажутся адом на земле. Денис воет в подушку от боли, пронзающей голову насквозь. Во всех конечностях чувствуется слабость, нет аппетита и даже сил — встать с кровати, пройти из комнаты на кухню, впихнуть в себя что-то жареное, жирное, калорийное. Больно оказывается даже думать. Свернувшись эмбрионом, Титов трясётся под одеялом от прохлады, как при температуре, и ждёт, ждёт, ждёт, ждёт, пока подействует чудесная таблетка. На глазах выступают слёзы злости от собственной беспомощности, от желания жалеть себя, от нежелания умирать, от осознания этой глупой воли к жизни. Денис лежит, уперев взгляд в потолок, даже когда головная боль перестаёт мучить, а слёзы высыхают; веки нескоро тяжелеют, а в комнату через окно соскальзывают солнечные лучи и пригревают Дениса, и засыпает он тяжелым сном лишь за несколько минут до возвращения Максима из гостей.       — Не волнуйся, уж завтрак мы себе сообразим, — слышит Денис голос Максима — тот пытается говорить тихо, но тонкие стены и не до конца закрытая дверь всё же пропускают звук.       Входная дверь несильно хлопает и слышно, как проворачивается ключ в замке. Лишь тогда Денис открывает глаза и переводит взгляд на настенные часы — те показывают чуть больше восьми утра, а Титов ощущает себя полностью выспавшимся, покоряясь новому часовому поясу, пусть уже и без надобности; сегодня — воскресенье, а завтра утром они уже будут в Москве.       — Я думал, ты спишь. — Максим появляется в дверях неожиданно, а после также быстро присаживается рядом, и кровать под его весом опускается ниже вместе с Денисом. — Матушка ушла в церковь. Кое-как удалось её убедить, что за пару часов мы тут не оголодаем. Тебя особенно жалеет, говорит, худой как смерть, болезный какой-то.       Денис улыбается со скрипом, но молчит. Макс близко и от него приятно пахнет, а новых приступов головной боли пока не предвидится, хотя обычно Денис просыпается от них по утрам, завтракает таблетками, выжидает бесконечные минуты и только после начинает свой день. Может, воздух так на него действует? Хорошее питание? Наличие Максима? Тот придвигается ближе, безуспешно приглаживает растрёпанные Денискины волосы и целует его в теплый висок, слегка кольнув щетиной, и уже тянется к губам, но Титов быстро выскакивает из плена чужих рук и уходит в ванную.       Они не обсуждают свои отношения, а Денис всё ещё не лезет ласкаться первым, дожидаясь инициативы Максима и всегда её принимая. Не липнут друг к другу так, как в юности, а порой до сих пор испытывают неловкость, когда случайно касаются друг друга. Однако никаких запретов нет, и оба, кажется, голодны до прикосновений, потому, вернувшись через десять минут в небольшую комнату и увидев Максима, теперь уже лежащего на кровати, отведённой Денису, Титов чуть улыбается, осторожно подходит ближе и пытается влезть Максу под бок. Кровать маленькая для них двоих и короткая для роста Кольцова, но как-то он оказывается сверху, подминает Дениса под себя, когда они целуются так самозабвенно, словно в последний раз. Впервые за эти три дня у них появилась возможность прикоснуться друг к другу так, как прикасаются любовники, а не друзья детства, которыми они показываются родительнице Максима. К тому же, самочувствие Дениса сегодня благоволит подобным проявлениям чувств.       С него сходит бледность, щёки покрываются едва заметным румянцем — Максим замечает и говорит об этом. Кольцов в целом, нежно подмечает про себя Денис, очень болтливый, если не занять его рот поцелуем. Судя по движениям горячих и больших рук, так жадно оглаживающих худое тело Дениса, сжимающих его порой до недовольного мычания, Максим терпел и хотел долго. Сейчас — дорвался. Денис сам удивляется, ощущая сильное и накатывающее возбуждение впервые за несколько месяцев. Он прижимается к Максиму, не оставляя меж их телами пространства, потирается о чужое бедро пахом, бесстыдно стонет в губы Кольцова, сжимает в ладони его кудри, и всего кажется мало. Тело зудит неудовлетворённостью, а Денис жалеет, что у него так мало рук, что он не может касаться Макса везде и одновременно; жалеет, что так мало губ у него, ведь невозможно целовать Максима только в его губы или только в его шею, или только лишь в грудь — хочется везде. Денис словно с ума сходит под ним на этой узкой и скрипучей кровати; не замечает, как оказывается раздет, как Кольцов сжимает его в руках, как ласкает меж ног так уверенно, что нет сомнений в его опытности.       Его прошибает и подкидывает лишь на первом болезненном толчке в его неподатливое, отвыкшее, задеревеневшее тело. Денис хочет взмолиться — я вспомню, как нужно быть желанным и активным, пожалуйста, не списывай меня со счетов раньше времени?, но Максим не смущён и не расстроен — он всё пытается отвлечь Титова от неприятной боли своими губами и руками, тихим шёпотом на ушко Дениса, слегка при этом щекоча кудрями его щёки. Они сплетаются тесно, им жарко, им до безобразия липко друг от друга, но даже это безобразие сейчас блаженно. Денис движется ближе к Максу, чуть ёрзает, кивает, подрагивающими руками гладит его взмокшую шею, и Кольцов понимает, что это разрешение продолжать. Толчки выбивают из Дениса жизнь, боль снизу смешивается с удовольствием, которые он получает от губ Максима, разметавшихся по всему его лицу и шее сверху. Тела касается сладкая судорога. В конце концов, можно привыкнуть и к боли, если это ради кого-то родного.       Денис смотрит на Максима влюблённо, покорно, задушено, разбито и нежно, совершенно не пряча своей уязвимости, гладит широкие плечи, ловит губами его стоны и едва ли не умирает в этой дурацкой кровати, когда-то принадлежавшей младшей сестре человека, секс с которым отключает у Титова способность здраво мыслить. В голове лишь вопросы, ответы на которые отчаянно не находятся. Денис смотрит на Максима и думает — как я мог раньше не познать тебя? почему, имея возможность отдать тебе свой первый раз и забрать твой, я не воспользовался ей тогда, скажи? Макс не читает мысли и ожидаемо молчит. Денис под ним дрожит, скулит и стонет.       После они лежат всё в этой же кровати — Максиму приходится неудобно согнуться, чтобы прижаться к Денису, лечь меж его ног поверх одеяла и устало наблюдать за движением взвеси пыли в солнечных лучах. Титов касается его кудрей, гладит, вяжет на пальцы и все ещё немного дрожит. У Дениса чуть ломит тело. Ему страшно подняться с кровати и обнаружить пятно крови на простыне.       — Макс, — немного охрипшим голосом зовёт он, и Кольцов откликается лениво, но отзывчиво. Тишина между ними комфортная, но и звуки голосов её не разрушают. — Я подумал, может, хочешь съездить на Соловки вдвоём?       Слышен смешок, но Денис на него никак не реагирует; Макс, вероятно, осознав, что тот не шутит, разворачивается в кровати и задирает голову на Дениса.       — Ты серьёзно, Динь? — чуть хмурится он. — А откуда такие планы?       — Ниоткуда. — Денис слишком быстро жалеет о том, что начал этот разговор. — Просто подумал… святые места, живописно, православное спа, типа, понимаешь? — а затем заставляет себя выдать ломаную улыбку. — Ладно, это больше в прикол, просто как идея. На самом деле я жутко по Москве соскучился.       Максим то ли правда верит, то ли делает вид, но тоже — улыбается, коротко смеётся и целует Дениса в грудь, туда, где отчетливей ощущается биение сердца.       Они возвращаются в понедельник утром и, не сговариваясь, оба сонные и уставшие от перелёта, едут в квартиру Дениса. Максим присвистывает, когда такси останавливается перед высоткой, а Дениса это смешит. Он по пальцам одной руки может пересчитать людей, которых пускал в свой дом, поэтому есть особый трепет в том, чтобы пригласить Макса, то есть — открыться ему ещё больше. Правда мысль об этом резонирует с осознанием того, что главного Кольцов до сих пор не знает. Нужно ли ещё глубже завлекать его ближе к себе, шепчет Денису кто-то изнутри, чтобы затем сильнее ранить его своим недугом?       Они поднимаются в лифте. Макс смотрит нежно, словно действительно любит, а Денису хочется отвернуться. Он ощущает, что обманывает Максима. Сейчас он хочет, чтобы Кольцов его не любил, а лишь обманывал — так легко было бы высказать ему правду, сделать виноватым и вновь стать жертвой, и это желание возникает лишь от того, насколько страшно и паршиво сейчас Денису. С утра он выпил едва ли не горсть таблеток; в самолёте у него вновь пошла носом кровь, руки ледяные, тело слабое. Что-то внутри не даёт покоя. Денис гулко сглатывает.       — Ты в порядке? — спрашивает Максим, и Титов лишь кивает; благо, лифт доползает до нужного этажа.       Носа касается когда-то привычный, но сейчас резкий запах дома, и такое отторжение организмом того, что считается Денисом родным, выглядит как провокация. Титов обещает, что не поведётся. Это не отвращение к дому. Не к себе. Не к своей плоти. Это лишь симптом его болезни. Денис обещает…       Дениса тошнит; он успевает на ватных ногах добраться до ванной комнаты и согнуться возле унитаза, его больно рвёт желчью, он напрягается и краснеет, вены набухают на шее и висках, с губ и подбородка тянутся нити слюней. Максим оказывается рядом, и последнее, чего Титову хочется — чтобы он был сейчас здесь. Денис упирает взгляд в белизну унитаза, разглядывает то, чем его вырвало, и успокаивается от того, что не находит там крови. Болят голова и горло. Он сидит на холодном кафеле, спиной чувствует присутствие Максима, но не поворачивается к нему.       — Чего с тобой, Динь? — слишком участливо, слишком заботливо спрашивает Кольцов. Всё для Дениса сейчас «слишком». Он ощупывает своё лицо, чтобы убедиться, что слёз нет — это было бы вдвойне унизительно.       На самом деле, думает Денис, это всего одно мгновение, секунда — признаться, сказать у меня неоперабельный рак и уже многое будет сделано. Почему тогда так сложно произнести? Слоги складываются в слова, те — в предложения, но он не слышит собственного голоса и даже не знает, получилось ли. По выражению лица Макса понимает, что вышло. Кольцов хмурится, словно информация, облаченная в четыре слова, слишком сложна для восприятия и обработки. Он смотрит недоверчиво, переспрашивает, но Денис молчит, и эта тишина красноречивее всего. Столько раз он задумывался о том, как отреагирует и ответит Максим на это признание, и у него было множество версий, но не учёл он лишь ту, в которой Кольцов сам не понимает, как должен реагировать. Не знает, теряется. Однозначного ответа нет. Денис порой забывает, что Максим — человек. Может, он человек даже больше, чем сам Денис.       — И… когда ты узнал? — хрипло, как-то без воздуха спрашивает Кольцов. Денис буравит взглядом кафельный пол с перламутровым узором, не смея поднимать глаз.       — О раке — прошлой осенью. О неоперабельности — в конце мая, когда летал в Берлин.       Макс выглядит удивлённым, но реагирует сдержанно, почти стоически. Денису хочется в его голову, чтобы понять, что там творится.       — И долго?.. — начинает Кольцов, но не имеет сил закончить, но всё и так ясно. И долго тебе ещё жить-то? Денис покачивает головой.       — В обрез. Год сказали, но чувствую, что меньше. Прогрессирует эта хуйня. Немец сказал — чудо надо.       Тишина, возникшая после того, как Денис затих, кажется ощущаемой, бетонной. Максим, всё это время стоявший в дверях, чуть испуганный, нахмуренный и потерянный, подходит ближе, опускается на колени рядом с Титовым, не смотрит больше сверху вниз. Спасительно обнимает, и если до этого Денис мог сдерживать эмоции, то сейчас чужие руки касаются каких-то сенсорных ключей на его теле, выпуская из-под контроля чувства. Денис утыкается лицом в шею Максим, дрожит, сжимает челюсть до боли и сбито дышит, стараясь не реветь.       Слова даются легко, как спуск по широким ступеням лестницы, и Денис рассказывает о том, как устал от больниц и врачей, как сильно путаются в голове мысли о будущем его компании, как он не хочет умирать именно сейчас, когда встретил Максима и понял, что тяга к жизни в нём всё отчаяннее. Это первый и единственный раз откровенности со стороны Дениса, пусть и высказана им лишь треть тех чувств, которые он испытывает к Максу, но треть — это уже очень много. Он говорит о том, как скучал, как злился и ненавидел — раньше; как сейчас — нуждается, откровенно нуждается и просит Макса быть рядом, как просят христиане о хлебе насущном.       Денис просыпается в собственной кровати; он приходит в себя и вспоминает обо всём, что случилось между ними. Голова гудит и неприятно ноет, веки ощущаются тяжелыми, лицо опухшее и бледное. Денис один в комнате, но внутри отчего-то есть твёрдая убеждённость, что Максим должен быть где-то рядом; может, дремлет в гостиной на диване, или слушает, или читает что-нибудь; может, готовит им ужин на кухне, или пьёт кофе из чашки Дениса, или курит на его балконе, всё ещё восхищаясь открывающимся видом на слияние рек. Денис собирается с силами и мелкими шажками выходит из спальни, обходит квартиру, ежится от неуютных звуков собственных шагов, но Максима так и не находит.       maksssim_koltsov: извини.       Максим молчит два дня, а после появляется с этим сообщением. Денис сам не навязывается и не пишет — вместо этого старается поправить свою жизнь, вернуться к относительной эмоциональной стабильности, разобраться на работе с теми делами, что накопились на несколько дней их поездки, едет в больницу, меняет антидепрессанты. Не знает, как рассматривать исчезновение и молчание Максима, поэтому готовится к худшему — тревожится и старается забыться в делах.       maksssim_koltsov: я, конечно, не должен был так тебя оставлять, но мне нужно было подумать.       titovd: ничего страшного.       Звучит как ничего страшного, Максим, я ведь, знаешь, всего лишь подумал, что ты снова бросил меня, как тогда; хотя можно и так: ничего страшного, потому что, будь я на твоём месте, то сбежал бы ещё раньше, а ты ещё держишься. Пусть Денис и знает, что не сбежал бы, не сбежал, потому что ты мне очень дорог, дороже всего, что есть, потому что есть у меня сейчас очень немногое, и я тебя, конечно, люблю, но не жду от тебя того, что ты останешься, потому что очевидно, что ты любишь меня не настолько, но это не в укор. Он не знает, почему и откуда взялась эта твёрдая уверенность в том, что он любит всех сильнее, чем любят его, но это предчувствие возвращалось в каждых отношениях и в особенности — в отношениях с Максимом.       Они всё равно мирятся в конце концов; Максим приезжает к Денису в вечер пятницы со сливочным ликёром, который на вкус, как кофе со сгущёнкой и лекарство от кашля; они ужинают доставкой из ресторана, смотрят вместе Нарко, целуются, пьют и снова целуются. Макс удивительно органично смотрится в квартире Дениса, словно он потерявшийся паззл интерьерной картинки, который теперь, благо, найден и на месте. Титов спрашивает:       — Переедешь ко мне? — когда Макс лежит на нём, придавливает немного всем своим весом, щекой укладывается на худом плече и уже немного сонно и рассеяно смотрит в экран телевизора. Денис перебирает его кудри. Максим сначала словно даже не понимает вопроса, после хмурится и переспрашивает — «серьёзно?» — привычно. — До работы тебе от меня ближе, — звучит так, словно это может быть единственной причиной, хоть оба и понимают, что самое серьёзное кроется в другом.       Макс переезжает на Котельническую.       У него немного нажитого, из основного — сумка с вещами, старый ноутбук-китаец и несколько сотен книжек. Денис заказывает большой шкаф на Озоне, и они с Максом убивают всю субботу на то, чтобы дотащить его с пункта до дома, собрать и расставить книги по полкам.       В выходные Денис встаёт раньше и пару часов проводит в кровати с ноутбуком: работает, что-то смотрит или читает. Отлучается лишь для того, чтобы выйти на крохотный балкон, покурить, а затем снова забраться под одеяло и греть друг о друга прохладные пятки. После просыпается Максим и варит им кофе, и они завтракают — иногда в тишине, иногда за разговорами. Часто Макс читает за завтраком и кофе, а Денис даже представить не может, что сподвигло бы его самого начинать свой день с книги. Правда, ненадолго, конечно — у Кольцова острая необходимость обсуждать всё прочитанное, а Денис слишком быстро увлекается и от «ну так что там дальше было в твоей «Тайной истории»?» до момента, когда он тащит эту книгу с полки и начинает читать проходит не так много времени.       Максим устраивается радиожурналистом через своего знакомого; Денис не видит в этом необходимости, но всё же радуется, потому что ощущает, как важно для Кольцова заниматься каким-то делом. У них схожи графики, и они почти как семья — это кажется странным, звучит слишком серьёзно, но отражает действительность. В сообщениях больше не возникают длинные полотна бесед, там отрывистое: «купи курицу, я запеку нам на ужин», «зайди в аптеку за брызгалкой в нос», «освобожусь пораньше, забрать тебя сегодня с работы?» «Забрать» — это вопрос всегда от Максима. Он удивляется, когда узнаёт, что у Дениса есть машина, ведь тот не водит уже несколько месяцев из-за боязни потерять сознание за рулём. Её водит Макс — иногда отвозит Дениса на работу и забирает после, но чаще — возит в больницу. Максим, к удивлению, в чудеса верует, а потому и для Дениса то чудо, о котором ему говорил германский робот, кажется не издевкой более, а надеждой — пусть и мизерной. Надеждой, которая делает больно, которая усложняет жизнь, ведь так просто было, когда Денис лишь слепо верил, что лишь умрёт, а затем появилась эта надежда — появилась вместе с Максом, но если он и она идут неразрывно, думает Денис, то он вполне может потерпеть её ради Максима.       Потому что, в конце концов, жизнь с ним кажется идеальной. Полноценной. Максим вдыхает в него жизнь, а Денис ужасается тому, как несостоятелен и неполноценен он был ранее, пусть вечно и убеждал себя в обратном. Жизнь становится ярче; каждое встреченное в его объятиях утро для Дениса — лучшее, каждый его кофе — самый вкусный, каждая книжка, исписанная заметками, делает их на пару процентов ближе, каждая прогулка — самая теплая, ужин — самый сытный, секс — самый лучший, поцелуй — самыйсамыйсамый. Каждый вечер — немного страшный, потому что Денис жутко боится умереть во сне, пусть и понимает, что это маловероятно. На самом деле Денис жутко боится не успеть проститься с Максом.       Как бы они не старались играть в нормальность, в хорошесть, в семью, обоих не покидает осознание того, что всё это ненадолго, и страх того, что всё может прерваться в один день. Денис сначала думает, что Максим относится к этому в разы легче — когда они мирятся, Кольцов выглядит совсем уж спокойным, больше не расспрашивает про болезнь, а если и нужно что-то узнать — про врачей или таблетки, то делает это осторожно и сам остаётся невозмутимым. Ощущение того, что Макс относится почти смиренно к его скорой и очень вероятной смерти, Дениса злит и радует.       Злит — потому что это спокойствие ощущается равнодушием. Денис часто задумывается по ночам, глядя, как Макс спит, (спит тот всегда очень спокойно, различаемо дышит и сопит так, что Денису не приходится волноваться о том, что Макс может внезапно умереть во сне; лицо спокойно, словно ему никогда ничего не снится, он не вздрагивает неожиданно, потому что, наверное, никогда не испытывает это жуткое чувство падения в пропасть) почему ты остался, а не ушёл? почему остался, несмотря на то, что знаешь, что будет больно. может, не испугался боли, потому что не посчитал, что она будет серьёзной? может, остался, потому что понял, что боли не будет? И порой Денис не выносит осознания того, что Максу не будет больно.       Однако в этой самостоятельной дискуссии, которую ведёт уже не Денис в своей голове, а доктор Джекилл и мистер Хайд внутри него, так вот, в ней всегда одерживает победу понимание того, что если Максиму легко сейчас, значит, не будет трудно и после. После смерти Дениса. Пусть он с грустью думает о том, что после того, как умрет, Макс найдёт ему замену, ведь Денис, конечно, в каком-то общем смысле сильнее всего на свете хочет, чтобы Максим был счастлив, но уязвлённый эгоизм заставляет печалиться от осознания того, что Макс будет счастлив с кем-то другим. Денис думает, что, если бы умер Максим, он никогда и никого бы не искал себе более, а трепетно продолжал любить его, потому что мёртвого человека можно любить бесконечно долго. Кольцов найдёт ему замену в каком-то другом парне, и, как бы не казалось, но это ведь почти хорошо, если он будет счастлив, ведь будучи мёртвым, Денис не сможет требовать от него большего. Не сможет требовать ничего, если уж говорить правдивее. А возможно и вероятнее всего Максим найдёт себе девушку, ведь он не может без людей и без внимания, и когда рядом не будет ни одной родной души, то Макс просто не сможет в конце концов не влюбиться в какую-нибудь замечательную, красивую девушку, думает Денис, не сможет не жениться на ней. Ещё Денис думает о том, что если у Максима будет дочь, похожая на него, то это будет самый очаровательный ребенок на свете и самая прекрасная девочка во всем мире; может, конечно, будет и сын, а возможно и несколько детей, потому что, может, Макс найдёт своё бессмертие не в искусстве, а в детях, и станет считать это не банальным обывательским исходом, а высшим счастьем.       Думая о возможных детях Максима, которые родятся после его смерти, и заранее их любя, Денис прощал Максу его холодность, прощал то, как тот забывает о его болезни и о смерти, пока сам Денис не мог прекратить думать об этом ни на секунду.       А потом, уже ближе к августу, Денис случайно встречается с парой моментов, которые идут фактически друг за другом. Сначала в старом ноутбуке Макса, который Титов берет, чтобы починить пропавший звук и вытащить вирусы (хотя по ощущениям проще купить новый ноут), Денис случайно забредает в открытую вкладку диалога с яндексовской Алисой, «привет, Алиса, скажи, как правильнее вести себя с онкобольными, чтобы не навредить и не обидеть?» — в самом начале, когда они только съехались. «Какова вероятность выйти в ремиссию при тяжелом диагнозе?», — совсем недавно. Денис всё гадал раньше, откуда у Максима столько сил и желания помогать ему, возить по больницам и уговаривать не отказываться от психологический помощи, от наблюдения и назначаемых обследований. Потому что сам Денис ставит на себе крест сразу после Германии, когда слышит о чуде, в которое упорно не верит до последнего времени. Ходит по врачам он исключительно ради Максима, но не понимает, за что Кольцов борется. А после видит этот дурацкий диалог с нейросеточной Алисой, с которой Макс так трогательно здоровается и прощается, и Денис понимает его немного, понимает, что Максим сильнее, потому что он, в отличие от самого Титова, не позволяет себе сдаться и опустить руки. Спустя несколько дней, одной ночью, когда Денис спит хрупко и чутко, он ощущает, как по ногам, высунутым из-под одеяла, проходит холод, как слуха касается гул машин, и он думает сквозь сон — неужели забыли закрыть окно? Перекатывается ближе к Максиму, но ощущает лишь остывшие простыни, что заставляет тревожно подорваться. Вторая половина кровати пуста, дверь на балкон открыта, и Денис видит голую спину Макса, видит кудри, покачиваемые ветром, видит яркий огонёк сигареты, рассекающий ночную тьму. Тихо он ступает на холодный балкон, даже не старается красться, но Максим не слышит его, не оборачивается, а Денис почему-то не даёт сразу узнать о своём предчувствие, замирает, думает, как бы коснуться. Слышит влажное шмыганье носом, гулко сглатывает и проскальзывает ладонью вверх по чуть сгорбившейся спине к крепкому плечу — Максим неожиданно вздрагивает и оборачивается. У него покрасневшие глаза, слипшиеся от влаги ресницы, но щёки уже почти сухие, и он смотрит на Дениса, и тот понимает, что Макс не хотел, чтобы его в таком состоянии находили. Несмотря на холод, он все ещё горячий, жаркий, словно вообще не умеет замерзать — Денис чувствует это, когда тянет Максима на себя и обнимает без слов. Как-то он понимает в тот момент, что чужие слёзы о нём и о предначертанном ему судьбой. Может, осознаёт это, ощущая, насколько крепкие чужие объятия, словно Денис чисто физически может враз исчезнуть. Макс почти не проявляет свои слабости, Денис никогда не видел его слёз, но в тот вечер, пусть слёзы уже и прошли, но Титов понял, что Максим не всесилен. Понял, что он не равнодушен, что не смирился со всем, что происходит. Что ему тоже больно. Денис порой даже думает о том, что это был сон — но слишком правдоподобно для сновидения он ощутил тогда ночную прохладу и горячие объятия.       Это происходит в середине августа. В понедельник или, может, в среду; Денис на работе, бегает сосредоточенным взглядом по экрану ноута, когда телефон пиликает новым уведомлением. Сразу мысль — может, Максим? Пишет Нина, скидывает какую-то ссылку; перейдя по ней, Денис встречает сайт «Моськи» и желтушную статью об одном дизайнере, с которым Титов был знаком через Нину. Сначала ему кажется, что именно это её возмущает — компрометирующая статья с душком об их общем друге, но, зачем-то листнув в самый низ, Денис натыкается взглядом на авторство.       Он рассказывал Нине о Кольцове, но не более, чем «журналист из «Моськи», так навязчиво просил об интервью», но о том, что с Максом он знаком ещё со школы, что они вместе и буквально семья, Денис не говорил пока никому.       ninna_levkovskay: думаю, что имя такое знакомое, а потом вспомнила, что ты рассказывал, как он тебя об интервью просил. у тебя прям чутьё на этих желтушных журналюг. не представляю, как такой бред можно генерировать.       Денис не отвечает на сообщения Нины; он сворачивает вкладку со статьёй, а затем вновь заходит, просматривает, пролистывает вниз, словно надеясь, что авторство Макса — это иллюзия, что ему показалось, и в следующий раз фамилию под пластом текста станет иной, незнакомой. Он пытается понять, почему всё так случилось, но не может; Кольцов рассказывал о новой работе, о том, какие материалы он готовит для эфиров, рассказывал про коллектив, уверенно называя всех по именам и никогда не путаясь, и Денис верил, потому считал лишним проверять на документах наличие Максима в рабочих кадрах радиостанции. Почему Кольцов так уверенно и долго его обманывал? Окей, допустим. Зачем вернулся в «Моську», с которой громко уволился весной? Которая пыталась натравить его на Дениса? Он пытается не расстраиваться заранее, но получается плохо — в голове возникает множество мыслей, ответов на изначальные вопросы, и каждый хуже предыдущего. Хочется выбить все домыслы из головы до того, как удастся поговорить с Максом, но ощущение, что время работает против Дениса, и к вечеру он успевает сильно себя накрутить.       Максим вновь спрашивает, нужно ли забирать его с работы, но Денис пишет, что он уже дома — что сильно ждёт его. Кольцов приезжает быстрее обычного и выглядит довольным, игриво и радостно восприняв последнее сообщение Дениса. Нападение случается не сразу. Вряд ли в целом это можно назвать нападением; актом бессилия скорее уж. Денис расспрашивает про работу — Максим не видит подвоха, отвечает улыбчиво, пока раскладывает продукты из пакетов по полкам холодильника и навесных шкафов. Денис варит им кофе. Руки немного дрожат; сначала Кольцов выглядит очаровательным в рамках их игры в семью — когда возникает на пороге с пакетами, когда в первую очередь целует Дениса и интересуется о том, как он себя чувствует; после, когда Денис слышит, с какой легкостью Максим лжёт ему, все хорошие чувства остывают, злоба ворочается под кожей, зубы скрипят почти неметафорично.       — Окей, но мне просто интересно, — тихо, слабо прерывает Денис рассказ Максима. — Когда ты собирался мне признаться, что вернулся в «Моську»? Тебе понравилось врать мне сейчас?       Денис поднимает взгляд от чашек с кофе, сталкивается с Максимом, с его небесно-голубыми, виноватыми, заранее сожалеющими. Быть может, не накрутил бы Титов себя так за полдня, то смог бы сжалиться, но размеры неприятных додумываний, возникших в голове, почти ужасают, и Денис не может их не выплеснуть.       — Денис…       — Я не вижу ни одной адекватной причины тебе возвращаться туда. Я не понимаю, почему ты это сделал, — хлёстко перебивает Максима Титова. — И, знаешь, я очень надеюсь, что вернули тебя туда не за эксклюзивную инфу, которую тебе удалось получить.       Он понимает, что это лишнее так же, как и Макс понимал, когда возвращался в «Моську», что хорошим не кончится. Оба пошли наперекор верных предчувствий — обоих сейчас словно ледяной водой окатывает. Макс, до этого притихший, не пытающийся более возразить и, кажется, полностью свою вину принимающий, сейчас хмурится серьёзно и смотрит теперь с нескрываемым возмущением.       — Ты понимаешь, что ты несёшь вообще? — голос твердеет, звучит холодно и стыло. — Хочешь сказать, что я тебя продал?       — А зачем тогда всё это, Макс? Остаёшься рядом, продолжаешь заботиться, а сам в это время работаешь в конторе, которая уже однажды пыталась тебя на меня натравить. Что я должен, по-твоему, думать? — Денис не уступает Максиму в своей напористости, кажется, все силы, душевные и физические, которых так не доставало в последние недели, сейчас ощутимы каждой клеткой тела. Оно не подводит — голова не кружится, слабости нет. Злоба продлевает жизнь. Иначе не объяснить, почему именно сейчас Денис чувствует себя как никогда здоровым. — Может, это изначально была какая-то дикая игра, шоу? Ебучее внедрение. Много же полезной информации получил, так что ты продолжаешь со мной возиться? Или будешь рядом до последнего, чтобы написать самый трогательный некролог?       Максим отшатывается. Ясно, что не ожидал, что тайное станет явным и что Денис будет так зол на него.       — Да мне просто противно было сидеть у тебя на шее. — Кольцов хочет объясниться, оправдаться, но в то же время видно во всех движениях, взглядах и интонациях, что слова Дениса его сильно оскорбили. Максим, возможно, и признал бы свою вину, и снёс наказание, если бы не они. — Ни в одно нормальное место меня не взяли, а жить за твой счет я не хотел, ясно? Я не собирался обличать тебя в чем-то или компрометировать — мне нужна была работа, и «Моська» оказалась единственным местом, куда я мог пойти.       Макс замолкает, когда слышит тихую, едва различимую усмешку Дениса, полную яда. Тот покачивает головой, натянуто улыбаясь.       — Я не верю ни одному твоему слову, Кольцов, — безучастно произносит Денис. В нём вновь появляется это нарочное равнодушие, в котором он так долго находился, когда они с Максом лишь встретились — тогда, в мае. После — забыл, открылся, доверился Максиму, а сейчас вновь делает вид, что ему совершенно неинтересно то, что происходит вокруг и их ссора в частности, но лишь для того, чтобы скрыть то, как сильно трогает его это на самом деле.       Кажется, Кольцов намерен ругаться и выяснять отношения дальше, но Денис кошкой скользит в кухни, скрывается в коридоре, и Максим не следует за ним. Слышит только через пару минут, как хлопает входная дверь, и выдыхает, стараясь привести себя в покой. Денис же нервно покусывает губы и хрустит и без того тонкими ломкими пальцами, пока ждёт лифт; он выскакивает на улицу в домашнем, в карманах лишь телефон и пачка сигарет, в руках ключи, а на душе нежелание возвращаться в квартиру. Он выкуривает пару сигарет подряд и вызывает такси.       Макс пишет поздно, когда за окном уже темно, а на часах почти одиннадцать. Пишет, и неясно, волнуется ли, просто ли интересуется.       maksssim_koltsov: ты где?       Денис отвечает также холодно-равнодушно, но правдиво.       titovd: у мамы.       Маме Денис рассказывает о много — о Максе в том числе. Говорит, что встретись, сблизились, что друзья почти как в школе; смелости признаться в том, что Максим не только друг и что они живут вместе, не хватает. О том, чтобы сказать, что именно из-за Кольцова Денис приехал к ней измотанным и уставшим, он даже не думает.       Они пьют чай, шепчутся на кухне, и Денису становится немного легче; за разговорами он почти не вспоминает о ссоре, а ещё рад провести время с мамой — она более не гонит его в чудотворные монастыри, не ругает, не вводит в раздражительность, и вечер получается почти идеальным. Она вместе с тем удивляется, когда он выражает желание остаться на ночь; ехать к себе, к Максу совсем не хочется, а уютная квартира, которую он сам выбрал для мамы несколько лет назад, кажется лучшим укрытием. Они прощаются; она уходит в спальню, а Денис остаётся в гостиной на расправленном диване, смотрит в беззвучный телевизор, который откидывает на него синий свет; веки кажутся тяжелыми, но в сон его не клонит долго. Он выбирается на кухню спустя полтора часа, чтобы, порывшись в аптечке, найти там самое сильное обезболивающее, потому что мигрени возвращаются, а все таблетки дома. Засыпает, когда за окном уже начинает потихоньку рассветать — за всё это время Максим не пишет ему ни разу.       Денис возвращается домой на следующий день; Макс на работе; квартира оставлена в том легком беспорядке, в каком была практически всегда, потому что они оба не особо любили уборку. Вещи Максима на месте — Денис предполагал и даже ожидал, что может найти квартиру полупустой, но неожиданно для себя радуется тому, что Кольцов не обрывает всё одним днём. Титов думает, как поступить; он остужается после вчерашней ссоры, понимает, что терять Максима не хочется, а в особенности глупым будет сделать это, если возвращение в «Моську» — действительно неизбежная необходимость. Легко ведь поверить в то, что Максу правда было стыдно жить за чужой счёт, учитывая его комплекс нереализованности. Поверить легко, но Денис не может, внутри всё ещё скребется мысль, что это было предательство, что через пару дней выйдет статья, с ужасающей точностью описывающая все его положение на данный момент. Не будь он в этом подвешенном состоянии постоянного ожидания смерти, может, посмел бы разорвать те отношения, что сложились меж ними; если бы жизнь была ещё длинной-длинной, Денис не стал бы цепляться к Максиму априори. Он ведь и сблизился с ним, когда только вернулся из Германии, потому что понимал, что Кольцов наполнит жизнью и светом последние месяцы, что Денису отведены. Расставаться с ним сейчас — почти как убить себя раньше времени. Может, это и следует сделать?       Максим возвращается домой в привычное время; в квартире стоит тишина. Только заношенные брендовые кеды Дениса выдают его возвращение. Макс проходит в ванную, на кухню, заглядывает в гостиную, но везде пусто и тихо.       Денис спит в их кровати.       Когда открывает глаза — видит Максима рядом; тот в домашней одежде и сам — жутко домашний, прячет ноги под одеялом, опирается спиной об изголовье кровати и сосредоточенным взглядом соскакивает со строчки на строчку в книге. Если отключить голову, можно представить, что они не ссорились. Что всё в порядке. Денис так не может; обида схожа с изжогой — внутри неприятно и больно. Максим замечает, что он проснулся — они пересекаются взглядами, но оба не знают, что сказать.       — Слушай… — начинает Денис через несколько минут, принимая сидячее положение, но натягивая на себя одеяло. Вечер холоднее обычного. Удивительно, но Денис чувствует, что ему не нужно набираться смелости, чтобы начать этот разговор. — Ты хочешь от меня уйти? — легко слетает с языка. Воспринять этот вопрос Максиму сложнее, чем Денису — задать его.       — Я… Боже, конечно нет, ты о чём вообще? — почти не думая, отвечает Кольцов. Слишком быстро он входит в эмоциональность, пока Денис остаётся спокойнее пульса покойника. Последний вопрос тот пропускает мимо, снова спрашивает.       — И ты действительно не планировал писать обо мне что-то или передавать какую-либо информацию дальше? — с плохо скрываемой, хрупкой надеждой звучит от Дениса. Максим старается на него не злиться, несмотря на то, что вопрос его очевидно задевает.       — Нет, Денис. Я бы никогда этого не сделал.       Денис ввинчивает взгляд в лицо напротив, стараясь, словно детектор лжи, выявить неправду.       — Если ты не хочешь, чтобы всё между нами закончилось, ты должен уволиться, — безапелляционно заявляет он и готовится к недовольствам и спорам со стороны Максима, но встречает лишь тишину. Тот задумчиво молчит. Пользуясь этим, Денис объясняет. — Я дам тебе возможность устроиться туда, куда ты захочешь. Это не будет подачкой — ты сделаешь всё своими силами, тебя заметят и признают. Только немного позже. Если ты согласен, то всё будет, как раньше, — говорит Денис, но также спокойно добавляет: — А если нет, то мы расстанемся.       Это выбор без выбора, и они оба осознают это.       Максим увольняется, Денис продолжает работать, и всё, кажется, идёт своим чередом, кроме холодности, которая, возникнув в ссору, не исчезает. Макс по-прежнему возит Дениса по врачам, но тот уже не противится, смиряясь с чужой заботой так же, как Кольцов смиряется с мыслью, что должен проявлять её. Он напоминает о таблетках, о приемах еды, о том, что нужно отдохнуть, и Денис пьет таблетки, ест приготовленную Максом еду, отдыхает. Он теперь работает больше из дома, потому что нахождение в офисе изматывает, не оставляя никаких физических сил. Денис ездит в Сити лишь пару раз в неделю и иногда, когда хочет сбежать от общества Макса на несколько часов.       Они часто находятся рядом, но много молчат. Завтракают в тишине, сидят в спальне — Денис за рабочим столом с ноутбуком, Максим — в кровати с книгой, и ни одного слова за несколько часов. Это могло бы показаться нормальным, если бы они оба не знали, как было «до» — раньше Макс мог бесчисленное количество раз отвлекать Дениса, рассказывать ему о прочитанном, читать вслух, ругаться на героев или требовать ласки от Титова, но теперь между ними ощутимо твёрдая тишина. Иногда, раздражаясь от звуков клацанья мышки или стука пальцев по клавиатуре, Максим уходит читать в гостиную, и Денис расстраивается и чувствует себя виноватым. Вечерами они могут смотреть вместе фильмы, но тоже в тишине и без прежней теплоты; лишь иногда Максим, ощущая, как Денис ерзает по дивану, заставляет его вытянуть ноги, закинуть их на свои колени, и согревает холодные стопы своими постоянно горячими руками, и гладит почти до щекотного, но Титов молчит и терпит, чтобы не спугнуть.       Они редко касаются друг друга, почти не целуются, не занимаются сексом. Однако последнее связано не столько с тем умолчанием, что пронизывает теперь их отношения, сколько с тем, что Денису сложно физически — лекарства выводят его либидо в отрицательное значение, а без них он не может; к тому же, длительная физическая нагрузка грозит кончится потерей сознания. Остальная близость тоже сведена к минимуму — Максим попытался единожды, спустя дня четыре после ссоры, когда они в целом почти не разговаривали друг с другом; хотел наладить, вернуть, как было; осторожно, словно боясь испугать Дениса, приобнял сзади, опустил голову на плечо. Титов тогда колко нахмурился, освободился от чужих рук и сконцентрировался на распределении лекарств по разделам таблетницы. Максим всё понял и больше не пытался.       Это сложно назвать отношениями, но оба понимают, что так легче, чем разбежаться совсем. Денис по-прежнему не может представить свою рутину без Макса и его вынужденной заботы, и думает о том, что с ним случилось бы, если б Кольцов в момент того ультиматума выбрал работу и «Моську», а не его. Смог бы? Возможно, конечно.       Это случается осенью, в середине сентября. Сентябрь и первая половина октября в этот год получаются непривычно тёплыми и солнечными, и даже бабьем летом это назвать слабо; сентябрь словно полноценный четвертый месяц лета, о котором так рьяно мечтает каждый школьник.       Денис просыпается позже обычного, ощущает физическую пустоту рядом, и она не кажется ему странной. Он в целом чувствует себя в порядке — спальня наполнена солнцем и немного прохладой, но ему тепло и хорошо под одеялом, и он перекатывается на вторую сторону кровати, но ощущает, как через складки одеяла ему в бок утыкается что-то жесткое. Недовольно нахмурившись, привстав и сразу же ощутив легкое головокружение — от голода, может, или не до конца проснулся? — Денис шарит ладонью по простыне и натыкается рукой на книгу. Проза Мариенгофа. Денис, уже совсем бодрый, новым, не до конца осознанным взглядом обводит свою собственную спальню и с удивлением для себя находит здесь следы проживанию другого — чужого? — человека.       Он выходит из комнаты только спустя полтора часа. Дата на экране блокировки на телефоне, уведомления, галерея и чаты подсказали и вернули его в настоящее; амнестический синдром ему поставили в конце лета, но прежние провалы в памяти были более щадящими и касались далёкого прошлого, доболезненного прошлого; никогда до Денис не просыпался, не помня Макса и свою настоящую жизнь.       Максим на кухне, пьёт кофе листает ленту новостей, пока фоном негромко играет телевизор; он замечает Дениса не сразу. Сам Денис понимает — наверное, сегодня тот день.       — Доброе утро, — негромко, спокойно произносит Максим и останавливает взгляд на Денисе. Каждое утро это сканирование глазами в попытке выявить неладное. — Сделать тебе кофе? — видимо, сканер не выявил ничего подозрительного, а смятение Дениса было принято за нормальность.       — Ага, — отвечает он Максу и садится за стол.       Максим без футболки — он в целом почти никогда не носит дома верх — и Денис засматривается на крепкую спину, отчего-то излишне ровную, осанистую, с подвижными лопатками и по-мужски широкими плечами. Хочется подойти, прижаться щекой и всем телом, согреться, но слишком свежи в Денисе воспоминания о том, как он сам отгоняет от себя Макса, желающего того же. Вместо ласки Денис начинает говорить.       — Знаешь, — он привлекает к себе внимание, но Максим не оборачивается, только мычит как-то вопросительно, располагая к тому, чтобы продолжить мысль. — Я проснулся и забыл, что мы вместе.       Несмотря на неудачность, корявость формулировки, Максим понимает, что именно она означает. Прежде чем он успевает что-то сказать, Денис говорит первым, продолжая о том, ради чего в целом начал разговор.       — Помнишь, когда мы встретились, ты говорил об интервью? Якобы для «Моськи»… — Максим помнит, потому сосредоточено кивает, вместе с тем показывая Денису, что тот может не продолжать объяснять. Это очень кстати: ослабший за последние недели организм теперь способен на немного; Денис завершил всё рабочие дела, подготовился, в офис теперь ездит реже и для галочки, но никому ничего не говорит. Он бы и хотел работать дальше, но концентрировать внимание на чем-то одном получается с трудом; всё чаще он лежит в кровати с закрытыми глазами, но не спит; иногда Максим читает ему вслух, и это ещё одна вещь, которая отсылает к их былым тёплым чувствам, но в последнее время даже слушать — утомительно. Денис устаёт от всего. Разговаривать ему тоже тяжело, потому Максим и кивает, желая, чтобы Денис не перетруждал себя. — Я хочу рассказать обо всём, что было в моей жизни, пока я сам не забыл это, — на одном дыхании произносит он, и, кажется, по окончании этой фразы у Дениса кончаются и силы. Максим ставит перед ним чашку с кофе и сам садится на стул, и движется ближе, и их коленки теперь забавно соприкасаются, это даже очаровательно, кажется Денису.       — Обо всём? — акцентно спрашивает Макс, и Титов кивает, но проходит лишь несколько минут перед тем, как объясняет полностью:       — Обо всём, да. Ты можешь составить вопросы и после согласовать их со мной или я сам как-то попробую, чтобы оно получилось более полным; я хочу, чтобы в нём было много меня, моя жизнь, что-то настоящее, понимаешь? — на последнем слове, вопросе, голос начинает виновато подрагивать и Денис замолкает. Успокаивается перед тем, как продолжить. — Это будет твоё интервью. Ты сможешь сам отредактировать его так, как тебе захочется: я верю — ты всё сделаешь правильно. Если я скажу лишнее про тебя или нас… если это будет угрожать твоей безопасности, то, конечно, вырежи. Я расскажу про рак, и это интервью, ты сможешь продать его за большие деньги, как эксклюзив, или можешь прийти с ним в любое издательство, газету, портал — тебя заметят и вероятно примут, а можешь опубликовать его единолично, и станешь известен…       — Денис. — Максим прикасается к чужим рукам, как всегда холодным, заботливо привлекает к себе худое тело, обнимает. — Если ты делаешь это ради меня…       — Не только ради тебя, — слабо перебивает его Титов. — Я уже сказал — я не хочу забывать, пусть и понимаю, что это неизбежно. Может, не забудут другие? Такое своеобразное бессмертие — разве ты не понимаешь меня?       Максим понимает хорошо лишь потому, что сам мечтает о подобном. Денис в его руках кажется совсем маленьким, как будто ему снова шестнадцать, и он такой хрупкий, и так легко его сломать — Максим, будучи семнадцатилетним, не знал, насколько это легко.       Идея с интервью объединяет их, и они вновь становятся ближе; вместе работают над перечнем тем и вопросов — Максим понимает в процессе, что это должно быть не просто интервью, а целый портрет личности, «портрет героя нашего времени», как его могли бы прозвать в прессе, но Денису такое не нравится, да и он признаётся — планирует быть максимально искреннем, поэтому выставить его исключительно героем не получится. Выбирая локацию, сразу закрывают тему с арендой специальной студии, чтобы избавиться от искусственности, чтоб получилось честно. Изначально, думая об интервью, как о своем последнем слове, Денис предполагал, что просто поразговаривает под запись диктофона, а затем уже его слова вырастут в колонки текста. Сейчас же, понимая, что он в целом не много говорил с остальными людьми и, насколько был интересен для всех, настолько и недоступен, осознаёт, что просто последнего слова будет недостаточно. Может, это очнувшаяся гордыня или попытки ухватиться за жизнь, которая всё ускользает от него и вскоре пропадёт вовсе. Денис не понимает. Однако чувствует, что ему это нужно, а также знает, что поможет Максу, потому и решается на этот откровенный диалог, который далее прочитает и прослушает вся страна.       Денис справедливо решает, что квартира в высотке на Котельнической набережной стала для них с Максимом домом, стала его последним пристанищем, а потому славно будет отснять здесь часть видеоряда, ещё часть — в офисе Трутока, когда они будут говорить о работе и приложении. Если отвлечься, думает Денис, то можно представить, что они просто планируют совместный долгожданный отдых, потому и готовятся так тщательно, и хлопоты это почти приятные, которые, несмотря на моменты споров, заставляют их сблизиться. Главное — представлять это, а не думать о том, что собой являет интервью на самом деле. Последнее слово.       Они снимают его на той же неделе, когда случается разговор с утра на кухне. Снимают в два дня, первый — в офисе, а второй дома. Про учебу, работу, собственный стартап Денис говорит много, насыщенно и долго, несмотря на то, что силы кончаются быстро и нужно делать перерывы, пить воду, дышать воздухом, ложиться на кожаный диван и лежать так с закрытыми глазами, пока Максим ждёт, покачиваясь на стуле за рабочим столом Дениса, или пока послушно сидит рядом и перебирает волосы костистыми пальцами. Всем становится дико интересно, что происходит — особенно на фоне того, что Денис совершенно перестал бывать в офисе, и изначально каждые пару минут его дёргают с вопросами якобы по работе и прекращают только после грубого ругательства Дениса, на которое он, однако, тратит много сил. Снимать разговор о более личных вещах сложнее не только потому, что Денис чахнет на глазах, а также из-за того, как тяжело говорить на такие темы.       Денис смотрит на Макса, рассказывая о юности, и его тянет то ли улыбнуться от тех тёплых воспоминаний, что связывают их, то ли обозлиться, вновь мысленно возвращаясь к моменту их расставания и всего, что было после. Сложно говорить о родине и о маме, о любви, насилии, религии, деньгах — обо всём сложно. Для Дениса сложнее всего о смерти. Он понимает, что это кульминация, которой после будет пестрить множество заголовков, когда это интервью увидит свет. У меня рак, я скоро умру. Им двоим становится не по себе на этом моменте. Даже когда Денис признавался Максу, он не смел говорить так откровенно. Я не знаю, сколько мне ещё отведено, но прогнозы врачей неутешительны. Денис смотрит на Максима, желая найти в нём поддержку, но тот впервые не может спасти, потому что сам нуждается в помощи — потому что самого больно режет эта правда. Возможно, когда это интервью выйдет, меня уже… Что-то заставляет его прерваться. Всем и так всё станет ясно, незачем разводить ещё большую драму.       — Всё в порядке, и я ни о чём не жалею. Да, я совру, если скажу, что спокойно отношусь к своей, вероятно, скорой смерти — я не хочу умирать. Даже сейчас — говорю «вероятной», хотя она точна: стараюсь себя обмануть. Я о том, что умирать как будто не обидно, потому что вряд ли я буду счастливее, чем сейчас. Я многого добился, я достиг той жизни, о которой не мог мечтать, я встретил множество интересных людей, я любил, люблю и любим. Жаль только, что даже в этом тихом счастье у меня нет возможности пробыть дольше, но может в этом и суть? Я достиг наивысшей точки, лучшего не будет, вот мой Париж, и всё, что остаётся — умереть? Не очень воодушевляюще, я знаю. Просто не хочу, чтобы меня жалели. Я ухожу счастливым человеком.       Денис слушает себя и пытается понять, насколько правдивы его собственные слова. Он не желает врать в этом интервью, но и речь льётся так легко, как явно не слетала бы с языка ложь. Подняв глаза на Максима, он неожиданно для себя встречает его теплый и любящий взгляд, в котором же однако много сомнений и сожаления, пусть Денис и просил не о жалости.       — Это правда? — Макс тоже сомневается, что заставляет Титова косо усмехнуться. Смотрит он так, что Денис не может соврать или не ответить.       — Да, Максим, — усмешка превращается в совсем слабую улыбку. — Правда.       Так, оказывается, для него это важно, думает Денис. Так радует Макса то, что он счастлив. Момент слишком личный — явно придётся резать, но Максим смотрит так невозможно, так физически ощущаемо, что Денису становится плохо, словно как-то сердце схватывает, и он думает боже, как же я люблю это существо, такое доброе, но беззащитное, быть может, сильнее даже, чем я сам, боже, храни его.

///

      Дениса не становится в первую неделю октября. Когда он только попадает в больницу, Максим всеми правдами пытается продраться к нему через бдительных блюстителей-санитарок, но тщетно. Он не семья, ему не положено. Пускают только спустя пару дней и в часы приёма. Денис выглядит неважно, но даже тогда, Макс может поклясться, он не предчувствовал, что это их последняя встреча, что через два дня ему позвонят рано утро из больницы и скажут, что Дениса не стало. Интересно, понимал ли тот сам, что уже скоро? Ведь, кажется, страшнее всего — когда это внезапно, когда совсем не ждёшь. «Человек смертен, но это лишь полбеды…»       Ему звонят утром, оглушают новостью, и Максим, до этого уверенный, что всё то время, с момента признания Дениса, готовил себя к этим словам, понимает, что он совершенно не в состоянии вынести произошедшее. Нельзя приготовиться к смерти; нельзя не чувствовать. Нельзя, даже понимая человеческую смертность, не думать в её миг о том, как многое ты не успел. Может, Денис тоже думал об этом, проживая последние минуты? Максим не узнает.       Он понимает лишь — это осознание самое болезненное — как много времени они упустили, потеряв друг друга в юности. Думает — если бы можно было повернуть время вспять, потому что думать о другом, о том, что Дениса больше нет — страшно и больно. Думает — я бы никогда не покинул его в то лето и не покинул бы вовсе.       Не зря ведь «с любимыми не расставайтесь», да?