Пепел на крыльях

      Хотя воздух влажный, город пахнет гарью. Странная смесь жжёной резины, мокрого асфальта, бензина. Неоновый свет стекает с баннеров, обливая слабым синим, розовым, фиолетовым и красным улицы. Но за всем этим Чонгук ощущает нечто другое. Не только видит, а впитывает шестым чувством, будто отдельный аромат — этот город чадит магией. Древней, как ритуальные костры, как заговоры, как духи, сокрытые в тканях мироздания.       Всё это вне закона, люди победили, стандартизировали силу. Разложили её по полочкам, рассортировали по папкам. Старинная и опасная, она теперь предмет бюрократии и политики. Такая же, как налоги или недвижимость, уже десятки лет магия находится под контролем. Под контролем обычных людей.       Чонгук осматривает место преступления. Хонджун — его напарник — уже ждёт, безуспешно пытается закурить. Сигарета болтается в уголке рта, короткие светлые волосы подсвечены синим, а на кожаном длинном плаще блестят капли воды.       Чонгук смотрит на тело женщины на асфальте. Вокруг осколки, наверху — разбитое окно. Её выкинули. Нашивка ИРМС на рукаве. Их сотрудница. Чонгук такое не носит, не любит привлекать внимание, но, видимо, эта сотрудница из отдела быстрого реагирования пришла на сигнал тревоги.       — Это одиннадцатый случай за два месяца, — говорит Хонджун. — Что видишь? Твои? Или…       — Не мои, — Чонгук смотрит и видит чуть больше.       Чувствует. Хонджун так не умеет, Хонджун просто человек. Воздух рядом с телом дрожит, будто струна, задетая кем-то минуту назад.       — Это что-то… Плотное, древнее, не просто дар, — продолжает Чонгук, присаживаясь рядом с телом женщины.       — Я просканировал, пока ждал тебя. Это не проклятье, не заклинание, я не вижу следа.       — Я вижу, — Чонгук дотрагивается до асфальта, пальцы пачкаются в чёрном.       — Грязь.       — Пепел, — уточняет Чонгук.       — Это кто-то из тех, — понятливо произносит Хонджун.       Он кивает. Кивает, как будто «из тех» не относится к нему никоим образом. Хотя его небольшой талант ищейки не сравнится с теми, кто осознанно ушёл в подполье, отказался подчиняться, когда магию взяли под контроль. Когда решили, что дар — это ресурс, и его нужно лицензировать, выдавать по карточкам, отслеживать.       Чонгук ощущает остаточный след той самой магии, которой люди так остерегаются. Он делает глубокий вдох.       — Ты не чувствуешь? — спрашивает Чонгук. — Запах.       Хонджун смотрит на него внимательно. У того появляется то самое выражение лица, которое даёт понять — несмотря на то, что Чонгук держит свой дар практически в зачаточном состоянии, он никогда не будет до конца своим для тех, с кем работает, ходит рядом по одним улицам. Он читает это по тщательно скрываемому Хонджуном опасливому взгляду.       — Не чувствую, Чонгук. Нет никакого запаха.       Чонгук усмехается. Значит, это его. Ладан и сожженные перья. Он осматривает здания и на одной из стен замечает след. Отпечаток — два чёрных, как сажа, крыла, размахом в человеческий рост.       — Он забрал артефакт, полагаю.       — Он? — переспрашивает Хонджун.       — Он, — Чонгук встаёт. — Нам надо наверх.       Этот след оставил не просто маг, колдун, ведьмак. Это был ёкай. Или кто-то очень похожий по силе. И Чонгуку кажется, что тот может быть где-то здесь. Где-то совсем рядом.       Он ощущает взгляд, кто-то смотрит на него, изучает. Развлекается. Ветер скользит по шее, как ласковое обещание. А возможно, у него просто разыгралось воображение.       В любом случае, у него нет выбора. Ему нужно поймать преступника.       Подъезжают их коллеги — команда криминалистов, и они с Хонджуном заходят в здание. Раньше это был банк, потом высотная стекляшка переквалифицировалась в архив, но на самом деле это одно из хранилищ ИРМС. Тут хранится много всего, но простому любителю торговли на чёрном рынке не так просто сюда пробраться.       Стеклянные двери раздвигаются с шипением, внутри прохладно и тихо, как в музее. Или в склепе. Плитка пола чёрно-серая, отполированная до зеркала. Стены из бетона с мягкими световыми панелями, в углах — камеры, кристаллы наблюдения. Всё выглядит чистым, вылизанным. Человеческим.       — Всё сбоит, — глядя на свою аппаратуру, произносит Хонджун, голос отражается от стен. — Электронику будто резко вырубили. Как будто скачок электричества… Система возобновила работу, но я бы не рискнул ехать на лифте.       — Значит, на девятый этаж пройдёмся пешком, — усмехается Чонгук.       — Девятый пешком, — мрачно говорит Хонджун, бросая взгляд на лестничную клетку.       — Хорошо, что не двадцать девятый, — отзывается Чонгук, уже поднимаясь на ступень выше.       Лестница бетонная, ограждение металлическое, чёрное. На площадках — мигающее аварийное освещение. Запах здесь сухой, но резкий — пыль, пластик, слабый намёк на копоть.       Шестой. Седьмой.       — Думаешь, он ещё здесь? — спрашивает Хонджун.       — Нет, — отвечает Чонгук. — Думаю, он оставил кое-что. Что-то для нас. Восьмой. Девятый.       Дверь на этаж приоткрыта. Замок выломан — не просто вскрыт, а будто выжжен изнутри. Металл обуглен, пластик потёк. За дверью — коридор, короткий, лишённый всякой отделки. Гладкие стены, серый пол. Слева — основное хранилище.       Хонджун первым заглядывает в проём, по привычке держась ближе к стене.       — Пусто.       Они входят. Помещение напоминает банковское хранилище, но вместо сейфов — магические ячейки, встроенные в стены, каждая с индивидуальной защитой. Некоторые — закрыты. Одна — в центре, круглая, на пьедестале — пуста.       — Здесь было Сердце, — говорит Хонджун. — Я видел на фото. Оно как будто живое.       — Оно не просто живое, — отвечает Чонгук, подходя ближе. — Оно, кажется, умеет выбирать.       Он медленно обходит пьедестал. На его поверхности слабый отпечаток, будто камень лежал долго, тяжело. А в воздухе остаточное дрожание. Не звук. Не свет. Но что-то есть.       — Здесь работала очень старая сила, — произносит он.       — Ты чувствуешь её?       — Она как отпечаток руки, оставленный на стекле. Видно только под определённым углом.       На полу — сажа. Следы. Не человеческие — что-то вытянутое, как крыло или щупальце, сухое, чёткое. Хонджун наступает рядом, фыркает.       — Он выжег замок, отключил защиту, обошёл весь наш протокол.       — Это не хаос. Это ритуал, — Чонгук присаживается, проводит пальцами по полу. Те чернеют. — Он шёл сюда как домой.       На одной из стен символ. Почти стёртый, но различимый: круг с расходящимися линиями.       — Что это? — Хонджун присаживается рядом.       — Портал, — отвечает Чонгук. — Закрытый. Или запечатанный. Не знаю. Но он использовался. Совсем недавно.       Он чувствует, что воздух здесь другой. Плотный. Сухой. И в то же время — насыщенный, наэлектризованный, как после шторма. Магия ушла, но Чонгук всё равно её ощущает, как будто обряд проводился минуту назад.       — А охрана? — спрашивает Хонджун.       — Сигнал сработал поздно.       Чонгук смотрит на пустой пьедестал.       — Он унёс Сердце Дзуйхо. А мы даже не знаем, зачем оно ему, — мрачно замечает Хонджун.       — Или кому он его понёс, если он просто исполнитель.       Хотя в этом Чонгук сильно сомневается. Если это просто исполнитель, то какой силой должен обладать заказчик?

***

      Прошло три дня с момента кражи. Три дня, в которые Чонгук и Хонджун обошли всё здание, опросили охрану, просмотрели камеры — насколько это вообще было возможно в условиях частично обрушенной сети. Ни одного свидетеля, только след жутковатой магии, который Чонгук не мог толком объяснить. Он чувствовал его — не носом, не кожей, чем-то иным, как будто в воздухе повисло что-то едва уловимое, терпкое, почти сладкое. Ему не давало покоя, как жертва — сотрудница ИРМС — оказалась убита не магически, а вполне грубо. Слишком по-человечески. Слишком просто — на фоне украденного Сердца Дзуйхо.       — Ты опять не спал, — хмуро произносит Хонджун, когда они заходят в основной отсек.       — Не до сна, — коротко бросает Чонгук.       Он раскладывал на столе старые распечатки, дело за делом. Одиннадцать. Одиннадцать случаев за последние полгода, и все в пределах их сектора. Тогда — мелкие кражи, исчезновения предметов из тайных хранилищ. А теперь — Сердце Дзуйхо.       В кабинет входит куратор сектора, строгая, как всегда, в неизменной синей форме ИРМС. За ней — двое из центрального отдела. И уже по их лицам Чонгук понимает: сейчас ему сообщат что-то, что ему не понравится.       — Чонгук, — начинает куратор, — передай материалы дела. Расследование передано Отделу Особых магических угроз. Приказ сверху.       Он замирает, медленно поднимает голову.       — С какой стати?       — С такой. — Женщина сводит брови. — Это слишком серьёзно, ты сам это понимаешь.       — Это наша территория, — он поднимается с места. — И мы уже продвинулись. Я чувствую, чувствую, что это не просто кража. Это не бытовой любительский ритуал. Это важно. Я…       — Это не обсуждается, — куратор одаривает его безразличным холодным взглядом, даёт понять, что её не интересует его заинтересованность в деле.       Протоколы — вот что важно в этом мире.       Они уходят. А он остаётся — со столом, заваленным бумагами, с ощущением, будто ему отрезали руки. Хонджун подходит ближе, чуть повернувшись боком, будто между ними возникает что-то, что нельзя говорить прямо.       — Я в это не полезу, — произносит напарник. — Помогать не буду. Но и мешать не стану.       Чонгук кивает. Ему и не нужно было ничего больше.

***

      Он сидит у себя на кухне в халате, опирается лбом о холодное оконное стекло. Там всё тот же город — будто промасленный, с неоном, мигающим в лужах. А у Чонгука внутри всё то же ощущение. Оно не уходит. Как будто он вдохнул нечто запрещённое раз, и теперь уже не может вспомнить, как чувствовал себя до этого.       Как будто чужая сила оставила на нём метку, но не на теле — где-то глубже. Где-то там, где ещё шевелится тот самый подавленный дар, что обычно даёт ему направление, чутьё, а теперь… зовёт.       Он открывает ноутбук. Перепроверяет все дела. Одиннадцать. Везде — странные несостыковки. Везде — еле уловимое присутствие. Словно не след, а послевкусие. Терпкое. Тёплое. Глубокое. Как вино. Чонгук хочет почувствовать это снова. Он найдёт его.

***

      Он замечает того не впервые.       Где-то на шестом инциденте, когда волна нестабильной магии рванула через канализационные стоки в Секторе Песочного Клина, Тэхён уже почувствовал ту странную пульсацию — неровную, заглушённую, но наделённую удивительной плотностью. Тогда он решил, что это постэффект артефакта. Ошибка.       Это не был артефакт. Это был человек. Вернее — мальчишка. Пёс в чёрном плаще, с татуировкой на ключице, слишком яркой даже сквозь ткань. Тот завалился на подпольный рынок магических трофеев, как шторм. Без ордера. Без подкрепления. Только с оружием, руганью и тем голосом, в котором уже тогда вибрировала не власть — нет, — голод.       Сначала Тэхён хотел пройти мимо. Он был там по делам. Но эта вибрация. Эта сила не звучала открыто — она едва просачивалась сквозь оболочку привычек, через грязные ботинки и острую, почти безумную целеустремлённость. Мальчишка делал всё, чтобы не быть замеченным как маг. И при этом резонировал с пространством куда ярче большинства практиков.       На девятом инциденте Тэхён уже знал его имя.       Чон Чонгук. Следопыт третьего звена ИРМС. Дерзкий, колючий, ни с кем не считается. Маленький смертный, бьющийся за правду в мире, где давно никто не говорит её вслух. Тот не уважает магов — Тэхён видел это. В тех сценах, где Чонгук выкидывал мелких шарлатанов из подвалов, хватал за шиворот тех, кто торговал палёными печатями. Во взгляде Чонгука сквозила не агрессия — что-то хуже. Разочарование.       Как будто тот уже знает, что всё устроено неправильно.       Сейчас, сидя в баре, Тэхён читает отчёт об одиннадцатом случае. Там снова это имя. Снова этот напористый следопыт.       — Родниковая сила, — говорит он вслух, больше для себя, позабыв, что рядом кто-то есть. — Глупая. Неоформленная. Упрямая.       Он усмехается. И всё же она его влечёт. Сила Чонгука щекочет под рёбрами, как намёк. Как возможность. Как искра в вечной гнили. И Тэхён решает — он вытащит этого пса из ямы. А если тот не захочет — заставит.       Сонхва — высокий, худощавый, с холодными глазами, которые будто видят всех и всё насквозь, сидит рядом и держит в руках чашку с травяным чаем и тонко усмехается, когда слышит слова Тэхёна.       — Он слишком прямолинеен, — говорит Сонхва, — действует, словно у него нет ни страха, ни уважения к правилам. Это и раздражает, и… завораживает. Ты же видишь, как его сила рвётся наружу, как будто он пытается вырваться из оков системы.       Он знает Сонхва слишком давно. Их никогда нельзя было назвать друзьями, но маги предпочитают держаться ближе к другим волшебным существам, нежели к людям. Даже если это тёмная сила.       — Он не просто дерзкий бунтарь, — продолжает Сонхва, — в нём есть что-то настоящее, чистое, почти неиспорченное. Как будто этот парень — единственная искра света в этом мутном мире.       Тэхён улыбается, слегка наклоняется вперёд.       — Вот почему я хочу его себе. Хочу понять, смогу ли направить эту искру. Спасибо за материалы, — Тэхён кивает на папку.       Сонхва поднимает чашку, его взгляд становится серьёзнее.       — Берегись, Тэхён. Слишком яркий огонь порой сжигает того, кто его зажёг.       Они молчат мгновение, погружённые в свои мысли, и за окном города мерцают неоновые огни — город продолжает дышать, скрывая в тенях свои тайны и магию.       Этот мир слишком долго принадлежит людям, их порядкам, он хочет это исправить, и он исправит. Помимо уже собранных артефактов ему не хватает кое-кого ещё, о ком он не так давно даже не подозревал. Компаньона.

***

      Чонгук долго не ложится. Точнее — уже не помнит, когда ложился вовремя. Квартира погружена в полумрак: единственный источник света — старый торшер в углу, под которым валяются три папки с пометками «Ограниченный доступ». Бумаги давно перепутались, какие-то страницы он перечитывает в четвёртый раз. И всё равно — что-то ускользает.       Он знает, что не должен, но всё равно продолжает идти по следу. Уже третий день они с Хонджуном официально не ведут дело: руководство ИРМС передало расследование в другой отдел, и теперь ни у кого нет права лезть туда без разрешения. Только Хонджун стоит как стена. Прикрывает перед старшими, тянет время, притворяется, что Чонгук уехал на южную зачистку.       Чонгук ему благодарен. По-настоящему. Пусть и не говорит.       Но внутри у него всё ноет. Потому что он знает: то, что произошло в хранилище, не обычная кража. Потому что уже одиннадцать дел с одной и той же вязью на стенах. Потому что он чувствует — под кожей, на кончиках пальцев — странное напряжение, будто магия внутри него отзывается на что-то, чего он не может пока объяснить.       Он берёт кружку с кофе, холодным уже, и в этот момент телефон вибрирует.       Не служебный канал. Личное сообщение.       Чонгук сразу хмурится. Никто не пишет сюда, кроме пары друзей детства и Хонджуна. Анонимный контакт. Нет фото. Только ник: «ГолосВетра».       «Сердце Дзуйхо — это не конец. Это была проверка. Если хочешь знать, что случится дальше, — слушай себя, а не протоколы. Иди туда, где никто не разрешит тебе быть. Я тебя найду.»       Он перечитывает сообщение дважды. Сердце бьётся чаще, как бывает только на зачистках. Он отставляет кружку, встаёт, проходит по комнате туда-сюда, как зверь в клетке.       — Я же уже поехал… — шепчет он себе. — Чокнулся.       Пальцы над клавиатурой замирают, Чонгук начинает печатать, затем стирает, а после всё же отправляет вариант, которым остаётся вполне доволен:

«Если ты знаешь преступника — говори, не нужно попусту тратить моё время. Я всё равно не остановлюсь.»

Затем думает ещё пару секунд и отправляет вдогонку:

«И откуда тебе вообще знать, чего я хочу?»

      Он ждёт, но ответа всё нет. Проходит час ожидания. Чонгук даже успевает успокоиться. Решить, что это какой-то глупый розыгрыш. Сообщение приходит глубокой ночью, когда тишина в квартире такая плотная, что слышен каждый вдох. Чонгук сидит на полу у окна, прислонившись спиной к стене, босые ступни на холодном паркете. Внутри всё гудит.       Экран телефона вспыхивает беззвучно. Чонгук едва не подскакивает.       ГолосВетра:       «Переулок за Домом Часов. В час ночи. Завтра.»       Он читает раз, второй. Чонгук чувствует — это вызов. Или своеобразное приглашение. Он долго смотрит в окно. Где-то внизу шумит ночной город, но здесь, на высоте, только стекло и тьма. Он не может остановиться. Не хочет. Всё тело наполнено ощущением, что это правильно, что за этим идёт что-то большее. Он без понятия, что ищет, но чувствует — тот, кто пишет ему, знает.

***

      В следующую ночь Чонгук приходит в назначенное место, узкое, старое, стены облуплены, в окнах пусто. Лампа на углу мигает, бросая рваные тени. Воздух дрожит, будто над землёй повисла тонкая пелена. Он ждёт.       Звук шагов — негромкий, но уверенный. И в следующую секунду из темноты выходит мужчина. Высокий, точно вырезанный из той самой тьмы, что растеклась по городу. На нём пальто цвета воронова крыла, подчёркивающее выверенные движения. Лицо у него слишком совершенное, чтобы быть человеческим — как будто кто-то лепил его в тишине старого храма, с одержимой тщательностью. Чёткая линия скул, чистая, точная, не угловатая — она делает лицо резким, но не грубым. Подбородок гладкий, почти изысканный. Нос прямой, безупречный, слишком симметричный. Губы — те губы, которые бросаются в глаза даже в полумраке: мягкие, чувственные, с лёгким изгибом. Они могут быть жестокими и мягкими.       Но больше всего Чонгука поражают глаза. Золотисто-карие, хищные глаза, густо подведённые самой ночью. Они светятся, не метафорически — магия в них действительно жива, мерцает в глубине зрачков. Это глаза существа, которое видело слишком много всего. И кто бы перед Чонгуком сейчас ни был, он знает, тот не отведёт взгляд.       Этот мужчина не красив — он необъясним. Красота — это то, к чему можно привыкнуть. А это то, за что взгляд цепляется. Это лицо, которое хочется запомнить. Даже если придётся потом забыть себя.       Чонгук не двигается. Он чувствует, как кровь становится гуще, как будто воздух вокруг этого человека насыщен магией — плотной, тяжёлой, сладковатой. Всё в нём чужое — слишком яркое, слишком совершенное. Это существо ослепительно красиво и опасно. Это не просто человек. Это хищник, пришедший показать, как легко тот может украсть, убить, исчезнуть.       Он останавливается в шаге. Смотрит внимательно на Чонгука. Усмехается, будто ожидал, что произведёт особое впечатление, и это отрезвляет Чонгука. Он замечает, как над левой рукой незнакомца парит сосуд с густой темно-красной жидкостью, тяжёлая фигурка из обсидиана и свитки с древними символами — всё украдено из другого хранилища ИРМС. Сердце стучит так громко, что кажется, будто этот мужчина может услышать каждый удар.       Он бросается вперёд, но тело словно парализует. Незнакомец спокойно улыбается, смотрит так, как кот глядит на беспомощно трепещущуюся в когтях пташку.       — Ты думаешь, сможешь остановить меня? — голос тихий, низкий и бархатистый, с ледяной уверенностью. — Это даже мило, правда.       Чонгук с трудом выдавливает:       — Зачем? Что ты хочешь сделать?       Незнакомец оказывается близко, очень близко, так, что Чонгук ощущает дымный аромат с льдистой ноткой, затем наклоняется, и прикосновение пальцев к шее заставляет замереть весь мир.       — Ты видишь только фрагменты, — с усмешкой отвечает мужчина. — Ты понимаешь, что с миром что-то не так, но боишься. Боишься показаться другим. Ненормальным.       Слова цепляют, но Чонгук борется с параличом.       — Ты хочешь нарушить баланс? — еле выдавливает Чонгук через сжатые зубы.       — Баланс? — на лице мужчины появляется искреннее недоумение, а затем тот начинает заливисто смеяться, отдаляется.       Контроль ослабевает. Чонгук рвётся с места. Пытается схватить, остановить — но тот смеётся, отходит, двигается легко, словно танцует. И в следующий миг человеческая маска слетает. Пальто исчезает. И вот перед ним — существо в чёрно-синем кимоно, в глазах — холодное серебро. За спиной крылья, ненастоящие, фантомные, тёмные, в копне иссиня-чёрных волос виднеются рога, изогнутые, матово-тёмные. В руке веер, острый, как лезвие. Всё в нём сверкает силой. И всё это тот явно воспринимает как игру. Это, несомненно, карасу тэнгу. Ворон-ёкай во всей его красе. Чонгук ни разу не видел их вживую. До этой ночи. Не думал, что они вообще остались после Великих Чисток.       Тот подходит ближе, тянет руку к Чонгуку, почти касается — и в этот момент время будто сгущается. Чонгук опять не может пошевелиться, даже шелохнуть пальцем не получается. Он смотрит на того и не может отвести взгляд. Не потому, что его заставляют смотреть, а потому что в этом сверхъестественном существе есть всё — красота, безумие, мощь. Магия. Запрет. И Чонгук, весь зажатый, злой, упрямый, впервые чувствует себя околдованным.       И это пугает его куда больше, чем всё, что он видел до.       — Не существует никакого баланса, — вдруг зло говорит тэнгу, и тьма за спиной у того сгущается, расплывается.       Мужчина разворачивается, точно собираясь исчезнуть так же внезапно, как появился. Но на полпути останавливается, чуть поворачивая голову через плечо — свет скользит по высоким скулам, цепляется за тёмные длинные, чуть мерцающие иссиня-чёрные волосы, за край веера в руке.       — Я оставил тебе след, Чонгук, — голос звучит мягко, почти ласково, и всё внутри переворачивается. — Если очень захочешь — найдёшь меня. Но я, на самом деле, хочу, чтобы ты захотел.       Тэнгу не говорит, как. Не говорит, зачем. Только выдыхает напоследок, как бы между делом, но с такой точностью, будто вонзает слова в сердце:       — Ты ведь хочешь увидеть меня снова. Даже если пока не желаешь признавать. Моя магия чувствует твою.       Чонгук не сразу осознает, что чужая сила больше не сдерживает его и что он остался один в этом грязном переулке. Пепел ещё не лёг, воздух дрожит от магии.       Ветер шевелит развороченные занавеси на верхнем этаже святилища, и Чонгук стоит среди этой разрухи, оглушённый, захваченный, ослеплённый. Где-то наверху искрит магический след, и кожа на шее по-прежнему горит от того, как мужчина притянул его к себе. Близко. Слишком близко.       Он ещё не отошёл. Ему кажется, что веер всё ещё рассекает воздух вокруг, оставляя за собой запах ночных цветов и что-то горькое — дым, ладан, возможно, кровь.       На земле, у самых ног, что-то валяется, шелестит по бетону — тонкий прямоугольник, обронённый небрежно, как что-то ненужное. Чонгук наклоняется. Это кусок картона, плотный, гладкий, как настоящая визитка. Чернила блестят чёрным металлом. А рядом чёрное перо.       Он читает.       «Если так хочешь меня поймать — будь быстрее. Но не сломай себе шею.

Ким Тэхён».

      У него перехватывает дыхание. Чонгук поднимает взгляд, но там только чёрный вечер и осыпающийся пепел. Он сжимает визитку — она едва заметно тёплая. И в ту же секунду край начинает тлеть.       — Чёрт… — шепчет он.       Огонь ползёт быстро. Строчка с именем сгорает последней. Картон рассыпается в пепел прямо в ладони. Чонгук не двигается. Сердце стучит. Он почти не чувствует пальцев. Он злится. Он восхищён. Он хочет разорвать этот чёртов веер, растерзать эту улыбку.       Он хочет снова его увидеть. Увидеть Тэхёна.

***

      На следующий день Чонгук делает запрос в системе по ключевым словам: «Ким Тэхён», «артефакты», «кражи». Но получает он совсем не то, что ожидал. Перед ним вылизанное досье на тридцатитрёхлетнего бизнесмена и мецената Ким Тэхёна. Ему принадлежит один семейный концерн, два гольф-клуба, куча недвижимости… Ни одного тёмного пятна в биографии. Это уже само по себе странно. Даже нет штрафов за неправильную парковку, что уж говорить о магических преступлениях.       То существо, которое он видел, точно не живёт на земле тридцать три года. Этот тэнгу явно повидал другие столетия, а то и тысячелетия. Он ещё раз смотрит на цифровую фотографию с удостоверения Ким Тэхёна. Она и на треть не передаёт, насколько этот мужчина красив в жизни. Он качает головой. Ему нужно собрать улики. Но единственная зацепка рассыпалась прахом у него в руках. Кроме того, он официально не работает над делом, значит, ему нужны весомые доводы.       Как бы ни был силён дурман, исходивший от Тэхёна, похоже, что тот рассеялся, и сейчас Чонгук вновь мыслит ясно. Он служит людям. Он клялся защищать. Он должен поймать преступника.       На следующий день в полдень он уходит на обед, а когда возвращается в отделение, у его стола стоит Хонджун.       — Тебя вызывает к себе куратор, — тот поджимает губы.       — Что опять?       — Не знаю, но вид у неё крайне недовольный.       — Блядь, — ругается Чонгук и направляется к стеклянной двери, которая отгораживает кабинет куратора от всех остальных рабочих мест.       Он глубоко вдыхает, собирается, настраиваясь показать самый непринуждённый вид, глаз цепляется за табличку с тяжеловесной надписью «Куратор оперативного сектора Центрального Управления ИРМС по контролю за магическими инцидентами Со Чжихён», и Чонгук наконец стучит.       — Проходите, — слышится безэмоциональный голос женщины.       — Хонджун сказал, что вы вызывали… — Начинает Чонгук, но понимает, что помимо Со Чжихён в кабинете находится неизвестный ему мужчина средних лет. — Здравствуйте.       — Чонгук, присаживайся, это заместитель директора по оперативной безопасности, Чхве Минчже, — представляет куратор.       Чонгук не ведётся на простую внешность этого мужчины, в ИРМС все предпочитают выглядеть незаметно, но многие при этом имеют власть и полномочий гораздо больше, чем он сам.       — Чон Чонгук, младший инспектор-следователь, — Чонгук жмёт руку заместителю директора и присаживается.       — Чонгук, заместитель директора сегодня здесь не просто так. Он приехал, потому что до нас дошли тревожные сигналы.       — Сигналы? — Чонгук хочет сделать вид, что не понимает, о чём речь, хотя понимает, что уже поздно.       — Я скажу откровенно, молодой человек, — заместитель директора чуть наклоняет голову, так что прямоугольные очки сползают вниз по переносице, и смотрит в упор на Чонгука, — мы в курсе, что вы взяли материалы, к которым у вас нет доступа. Вы больше не работаете с этими делами. Они засекречены, и детали не разглашаются…       — Но я знаю, кто…       — И мы также в курсе, — заместитель директора повышает голос, не давая Чонгуку возразить, — что сегодня вы интересовались досье Ким Тэхёна. Я считаю, что вам нужно в отпуск.       — Куратор Со, я знаю, что вы запретили, но я провёл своё расследование, я выяснил…       — Чонгук, — звучит предупредительно от куратора, — и я, и заместитель директора действительно считаем, что тебе нужно в отпуск. Ким Тэхён уважаемый человек, он множество раз помогал ИРМС, выказывал всяческую поддержку. У тебя появились какие-то нездоровые фантазии…       — Фантазии? — Чонгук поднимается с места, не веря своим ушам. — Ещё скажите, что в Доме Часов ничего не пропало вчера, я прекрасно знаю, кто в этом виноват.       — Чонгук, мне прекрасно известно ваше досье, — тон заместителя директора меняется с более благосклонного на ядовитый. — ИРМС всё известно. Про ваши способности, из-за которых в том числе вы попали в академию, а затем поступили на службу. Но также они делают вас ненадёжным и нестабильным. Это дело поручено другому отделу. Им занимаются.       — Да, Чонгук, ты можешь не переживать об этом.       — Вы хотите сказать, что Ким Тэхён ни при чём? Его проверили?       — Нет никакой связи между Ким Тэхёном и этими кражами. Где доказательства, если вы так уверены в своей правоте? Мой вам бесплатный совет, — заместитель директора подходит ближе к Чонгук, и он инстинктивно отступает. — Научитесь отпускать. Мир не всегда совпадает с вашими представлениями о справедливости. Уверяю вас, вам станет проще жить.       Мужчина бросает взгляд на куратора и чуть кивает:       — Если к завтрашнему дню не будет письменного подтверждения отпуска, я лично инициирую внутреннее разбирательство.       Куратор Со больше не смотрит на Чонгука. Только сухо говорит:       — Свободен.       Чонгук выходит, чувствуя, как в груди поднимается полузабытое чувство — ярость. Он знает, что Тэхён виновен. Он видел это своими глазами.

***

      На следующий день Чонгук просыпается слишком рано. Небо привычно затянуто серыми грязноватыми рваными тучами. Он слишком быстро собирается. Слишком быстро заканчивает с водными процедурами, бреется, по привычке не разглядывая особо лицо, только лишь следит за тем, чтобы случайно не порезаться. Слишком быстро пьёт кофе и ест пару горячих бутербродов. Так же быстро одевается и уходит.       Работа встречает запахом чистящих средств — он и правда очень рано, дальше по коридору, когда он приближается к своему рабочему месту, пахнет кислым кофе из автомата, который он терпеть не может.       Другие сотрудники только-только начинают приходить, но Хонджун уже на своём месте. Тот будто инстинктивно поворачивается к Чонгуку. Но у него не хватает сил и запала объяснять. Он говорит простое: «Я знаю, кто это делает. Но меня отправляют в отпуск».       Хонджун поджимает губы, кивает, словно понимает гораздо больше, чем кажется. Чонгук садится за свой стол и пишет заявление на идеально белом листке бумаги. Смотрит на него минуту, две, три. Нет смысла сокрушаться о несправедливости, странно, что он не понимал этого раньше, не понимал, что никакой справедливости нет.       В детстве ему вбили в голову, что за хорошие поступки следует поощрение, а за плохие — наказание. Но в реальности всё работает вовсе не так. Чонгук поднимается, сжимает в руке листок с заявлением до хруста, делать нечего. Если от него так хотят избавиться, значит, ему придётся уйти. На самом деле, он даже подумывал о том, чтобы написать заявление не то что на отпуск, а на увольнение. Но сам испугался своих же мыслей.       Он ничего, кроме этой работы, не умеет, его учили этому с детства. Учили, что он должен помогать людям, быть полезным, ведь в нём есть изъян. Его так учили: магия — зло. С помощью неё сверхъестественные существа хотят что-то получить от людей. Украсть. Управлять. Поработить. Поэтому Чонгуку всегда было стыдно за себя, за то, что в нём это было.       Но когда он пытается помочь, поймать действительно опасного преступника, его не хотят слушать. Его выкидывают, как использованную вещь.       Когда он кладёт заявление на стол куратора, та, не глядя на него, сначала читает заявление, затем подписывает, а после, наконец, снимает очки и говорит:       — Я надеялась, что сегодня ты скажешь, что откажешься от той бредовой идеи, что будешь работать над другими делами. Этот отпуск был просто способом надавить. Но ты, как я вижу, стоишь на своём?       — Я говорил правду. Я видел Ким Тэхёна с артефактами.       — А тебе в голову не приходило, что это существо могло сделать вид, что оно Ким Тэхён? Оно могло попросту затуманить твоё сознание. У тебя могла случиться сенсорная перегрузка. Я знаю, что ты пытаешься держать себя под контролем, но судя по последним отчётам, ты всё чаще опираешься на свои ощущения, а не на улики и доказательства.       — Хотите сказать, что я спятил? — Чонгук смотрит куратору прямо в глаза.       — Хочу сказать, что ты одержим этим делом, я не припомню такого рвения к другим делам. С тобой что-то происходит, Чонгук. И это ненормально. И забудь про Ким Тэхёна. Себе же хуже сделаешь.       Чонгук ощущает волну возмущения, которая встаёт поперёк горла, он сжимает челюсти. Если он скажет сейчас что-то, то это будет взрыв. Поэтому он лишь усмехается, глядя на куратора.       — Я пойду, — выдавливает он.       — Иди, но перед этим сдай значок и оружие.       Чонгук нервным движением достаёт всё и кладёт на стол, а после ретируется из кабинета.       От вечных дождей у него болит голова. А может, не из-за дождей, а из-за постоянных мыслей. Что, если он действительно помешался? Что, если магия внутри него шалит? Когда он выходит из здания, ему становится немного легче. Свободнее дышать.       Его учили служить. Помогать. В детдоме, куда он попал ещё ребёнком, с ним работали кураторы — говорили, что магия опасна, что магические существа хитры, злы, жадны. Что он тоже один из них. Но может искупить это. Может доказать, что он лучше. Что он может быть полезен.       И он стал полезным инструментом. Он стал.       Он знает, что он видел. Он уверен, что Ким Тэхён и есть тэнгу. Чонгук прикрывает глаза и вспоминает. Колдовские глаза, низкий голос, иссиня-чёрные волосы. А ещё прикосновение.       Нет. Он не сошёл с ума. Но только почему он не может оставить. Выкинуть того из головы?       Дома Чонгук не находит себе места. Не включает свет. Просто сидит на полу в одежде, сжав руки в кулаки. Он почти не спит. Только поворачивается, сбив простынь, глядя в потолок. Мысли идут по кругу. Он встаёт, когда ещё темно, и идёт в зал. Поднимает вес, бегает, отжимается до отказа. Мышцы болят, но это не боль, которая спасает. Это просто шум. Он пытается забить голову. Перекричать всё, что внутри.       Но не выходит.       Он моется под ледяной водой. Ест на автомате. Ложится и опять не спит. Он не знает, как жить вне ИРМС. Не знает, кто он, если не инспектор. Он не может представить будущее. Вряд ли он сможет вернуться и работать так, будто ничего не было. Потому что вся жизнь была построена ради одной цели. И теперь этой цели нет.       Он вспоминает Тэхёна. И ненавидит. И в то же время хочет увидеть. И снова ненавидит.       Он не знает, во что верить. И не знает, с чего начинать.

***

      Чонгук не выходит из дома просто так. Он планирует. Готовится. С особым, почти изысканным отвращением к себе.       Душ — слишком долгий, слишком горячий. Он моется тщательно, как перед операцией. Сбривает щетину, наносит лёгкий аромат, не слишком явный — едва уловимый, кожаный, сухой. Одежду выбирает интуитивно, без вкуса, но со знанием дела: обтягивающая рубашка, брюки, подчёркивающие бедра. Он не хочет выглядеть хорошо — он хочет выглядеть удобно. Доступно.       В голове не укладывается, как всё быстро рухнуло. Вчера он был агентом. Сегодня он тень. Его вычеркнули. Забрали значок, оружие, веру. И теперь он сам себя хочет стереть.       Чонгук идёт в тот самый бар, где раньше был всего раз — шумный, с глухим басом в полу, где невозможно поговорить. Это плюс. Сегодня слов не будет. Только тела. Чонгук садится у стойки, заказывает двойной виски, потом ещё один. Наблюдает. На него смотрят. Клюют легко, как всегда. Он — не просто красивый, он — удобный, предсказуемый, привлекательный именно своей отстранённостью.       Он уже наметил мужчину. Крепкий, с грубыми руками, не слишком внимательный, но достаточно заинтересованный. Идеально. Без нежностей, без разговоров. Только трах — быстрый, жёсткий, бесчувственный.       Он отрывается от стакана, собирается встать, когда замечает фигуру на танцполе. Человеческую. Обычную, на первый взгляд. Но внутри что-то обрывается, переворачивается.       Чонгук замирает.       Он смотрит, как тот проходит сквозь толпу, как оглядывается, будто ищет кого-то. В глазах не пламя, не магия, а что-то простое. Почти человеческое.       И когда мужчина подходит ближе, Чонгук понимает — это Тэхён.       — Вот так достаточно безопасно? — говорит тэнгу, наклоняясь ближе, чтобы перекричать музыку. — Когда я выгляжу как человек? Ничего странного, ничего необычного. Просто двое незнакомцев, которые танцуют.       Чонгук смотрит на него — растерянный, пьяный, злой. Он не понимает, чего тот добивается. Зачем пришёл. Зачем снова появляется, когда он сам для себя уже решил всё.       И всё равно поднимается навстречу.       Тэхён уходит, явно зная, что Чонгук пойдёт следом, они оказываются в коридорах, залитых синим неоном, в густом дыму, тут музыка не такая громкая.       — Зачем ты здесь? — когда они останавливаются, спрашивает Чонгук. — Хочешь полюбоваться, как меня сломало?       — Я пришёл, потому что я чую твою магию. Она на вкус сейчас горькая. Если ты решил, что я буду злорадствовать, то ты ошибся. Но я рад, что ты увидел людскую суть. Они лицемерны. Они использовали тебя.       — А ты? Ты не хочешь меня использовать? — вскидывается Чонгук.       — Я хочу показать тебе, насколько ты на самом деле силён. Даже сейчас, когда разрушились твои идеалы. Люди боялись тебя, они намеренно убедили тебя в том, что ты монстр. Но это не так. Им всё равно, от кого принимать деньги, Чонгук. Они боятся меня, по всем их законам я должен быть в оковах, за печатями, моё имя должно быть засекречено и забыто, но я здесь, как видишь. Потому что они алчны. И не им решать, что правильно, а что нет. Тем более, когда речь идёт о силе, понятия о которой они не имеют.       — Из-за тебя гибли люди. Да, они алчны. В них есть много плохого и много хорошего. Мир не делится на чёрное и белое, — хмурится Чонгук.       — Ты слишком добр, для них, — качает головой Тэхён. — Ты сам говоришь, что мир не делится на чёрное и белое, и так удивляешься тому, как они с тобой поступили. А люди, которые пострадали из-за меня, просто стояли на пути. Случайность. Люди убили множество магических существ, прикрываясь добродетелью, Чонгук. Ты думаешь, они защищают тебя? Они очень боятся того, что случится, если ты всё же пойдёшь за мной, боятся, Чонгук. Поэтому они забрали у тебя дела.       Чонгук порывается сказать что-то ещё, но мысли путаются. Он не понимает, что должен чувствовать.       — Понимаю, Чонгук, — Тэхён кладёт руку на его плечо, и Чонгук замирает, прикосновение ощущается горячо, — ты в смятении. Ты хочешь понять, что правильно. Но меня интересует не это.       — А что?       — Меня интересует, сможешь ли ты вспомнить, кто ты. Понять. Принять себя настоящего, свою суть. Мне больно видеть, как ты отрицаешь себя. Пытаешься раствориться среди людей. Ты пришёл сюда, чтобы в чужих руках забыться. И мне жаль, что ты не понимаешь очевидную для меня вещь, — Тэхён приближается, а Чонгук не может перестать смотреть на это великолепное лицо. — Ты не можешь понять, что тебя должны боготворить. Любить, а не использовать.       Любить. Это кажется чем-то недоступным. Это всегда казалось Чонгуку чем-то, что предназначено для людей. Не для него. Разве его могут любить? Разве он может?       Чонгук слышит этот голос, и всё внутри отзывается болью и странным, вязким жаром. Он ненавидит это — ненавидит, что каждое слово Тэхёна будто медленно тянет за какие-то внутренние нити, которые он сам старательно прятал.       Тэхён подходит чуть ближе. Запах — тёплый, насыщенный, с пряной горчинкой, как дорогой алкоголь, от которого мутнеет разум. Чонгук ощущает, как пальцы крепче сжимают его плечо.       — Я знаю, чего ты хочешь, — голос низкий, обволакивающий. — И знаю, почему ты себя за это ненавидишь.       Чонгук открывает рот, чтобы возразить, но Тэхён медленно проводит большим пальцем по его ключице, так, будто проверяет, насколько глубоко под кожей горит магия. И Чонгук не двигается.       — Ты думаешь, это похоть? — шёпот едва слышен из-за басов, но Чонгук слышит. — Нет. Это жажда. Твоя суть тянется ко мне, потому что я не боюсь. Потому что я вижу тебя целиком.       Тэхён наклоняется так близко, что губы почти касаются уха.       — Скажи, что не хочешь. Скажи — и я уйду.       И Чонгук понимает, что не скажет. Не сможет.       Его дыхание становится тяжёлым. Тэхён улыбается краем губ, будто всё понял без слов, и медленно, почти лениво, спускает руку ниже — к запястью, легко, но так, что от этого прикосновения по позвоночнику пробегает ток.       — Пойдём, — не спрашивает, а приказывает Тэхён и делает шаг назад, оставляя Чонгука в липком, пьяном голоде, который уже невозможно игнорировать.       Он идёт за ним, не думая. Сначала через клуб — мимо танцующих тел, мимо ярких огней, мимо дверей, где пахнет перегаром и сигаретами.       Потом — в прохладный ночной воздух.       Чонгук даже не успевает спросить, куда. Тэхён открывает дверцу чёрного автомобиля, кивает.       — Садись.       И Чонгук садится, зная, что теперь всё будет иначе. Что он едет туда, откуда уже не вернётся прежним.

***

      Всё выглядит совсем не так, как Чонгук ожидает. Это не логово. Это не старинный замок. Это квартира. Да, просторная, возвышающаяся над городом, но всё же обыкновенная квартира. Тут нет полок с гримуарами и артефактами, нет склянок и банок с кореньями и подозрительной жидкостью.       Внутри тихо. Тэхён закрывает за ними дверь, щёлкает замком. Свет мягкий, тёплый, а воздух пахнет сандалом и чем-то ещё — пряным, тягучим, успокаивающим и одновременно разжигающим.       Чонгук остаётся стоять у входа, не зная, что делать с руками, с собой, с этим странным электричеством, которое всё ещё бежит по венам.       — Расслабься, — Тэхён проходит мимо, медленно снимая куртку, бросает её на кресло. — Здесь тебе нечего бояться.       Чонгук усмехается криво:       — Сомневаюсь.       Тэхён оборачивается. Шаг, ещё один — и он уже рядом, слишком близко, слишком уверенно.       — Знаешь, что меня злит? — голос мягкий, но под ним сталь. — То, что тебя сумели сломать. Что заставили поверить в то, что быть обыкновенным человеком — предел мечтаний. Что ты должен стремиться к этому.       Чонгук хочет отступить, но его удерживает рука на затылке, лёгкая, но непреклонная.       — Ты даже не представляешь, кто ты, — продолжает Тэхён, глядя прямо в глаза. — И я почти уверен, что ты не помнишь себя до десяти лет. Верно?       Чонгук моргает, удивлённый точностью удара, но молчит.       — Наверное, ты думал, что ты маг. Или ведун. Что твоя сила — это просто удачное стечение обстоятельств… — Тэхён наклоняется ближе, дыхание касается губ. — Но всё гораздо сложнее.       Он ведёт ладонью по линии шеи, медленно, будто запоминая рельеф.       — Ты — чистая магия. Источник. Человеческая оболочка — просто ширма, чтобы скрыть тебя от тебя же самого.       В груди что-то гулко отзывается, будто слова Тэхёна попали в замочную скважину и провернули ключ. И в тот же миг в воздухе будто сгущается тепло.       Тэхён замечает. Улыбается так, что по коже пробегает дрожь.       — Чувствуешь? Это ты реагируешь. Не я тебя разжигаю — ты сам.       Чонгук тяжело сглатывает, но не отстраняется, когда Тэхён медленно подводит его к дивану.       — Я хочу, чтобы ты понял, — шёпот, уже почти касающийся кожи у уха. — То, что тебе говорили все эти годы, — ложь. Ты особенный. Ты — сила, которую никто не сможет удержать.       Пальцы Тэхёна ложатся на его бедро, и в тот же миг из-под кожи Чонгука вырывается невидимый импульс — тёплая, густая волна, от которой дрожит воздух между ними. Тэхён втягивает воздух, будто смакуя вкус этой энергии.       — Вот он ты, — тихо, с восторгом. — Настоящий.       И в этот момент Чонгук понимает, что уже перестал думать о том, зачем он сюда пришёл. Он просто хочет — его, этот голос, этот взгляд, хочет утолить этот странный, пугающий и пьянящий голод в собственных венах.       Тэхён откидывается на диване, притягивая Чонгука ближе.       — Смотри, как она рвётся, — он говорит почти ласково, но в голосе — властный ток. — Твоя сила. Стоит мне коснуться — и ты уже дрожишь.       Чонгук хочет что-то сказать, но Тэхён не даёт, проводя пальцами по его запястью. Под кожей мгновенно вспыхивает жар, расходясь по телу. Воздух между ними густеет, как перед грозой.       — Это не я, Чонгук, — тихо произносит Тэхён. — Это ты. Ты всегда был таким. Особенным. Сильным. И… вкусным.       Слова льются, как медленно парализующий яд, и Чонгук чувствует, как в груди что-то срывается — магия течёт к Тэхёну сама невидимой струёй, и тот жадно её принимает. Глаза Тэхёна чуть прищурены, зрачки расширены, он пьёт это ощущение, как воду в жару.       — Вот так… — пальцы Тэхёна скользят по его шее, выше, к линии челюсти. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.       Чонгук слышит свой собственный неровный вдох. Тело слушается плохо. Колени подгибаются, и он почти падает в руки Тэхёна.       Тот смеётся тихо, довольный, и ведёт ладонью по спине, оставляя за собой горячую дрожь.       — Наверное, ты думал, что живёшь своей жизнью. Что можешь выбирать, кому отдать свою силу, — голос чуть хрипнет, в нём появляется низкая, опасная нота. — Но твоя магия сама выбрала.       Чонгук чувствует, как внутри всё пульсирует в такт его дыханию, и с каждым прикосновением Тэхёна это пульсирование становится сильнее, насыщеннее, почти невыносимым.       — Ещё чуть-чуть, и ты сорвёшься, — Тэхён касается его губ краем пальцев, будто проверяет реакцию. — Ты хочешь этого, даже если боишься.       Внутри будто прорывается шлюз — магия выходит рывком, тёплая, плотная, и Тэхён замирает, впитывая её, как хищник, вкусивший добычу.       — Вот он ты, настоящий… мой, — шепчет тот.       Чонгук уже не понимает, куда делись сомнения. Он тонет в этом голосе, запахе, тепле, и лишь где-то на грани сознания скребётся мысль, что всё это опасно.       Тэхён, не отпуская, тянет его за руку, поднимается и ведёт к двери вглубь дома.       — Пойдём, Чонгук. У меня для тебя есть место, где никто не потревожит. Где ты сможешь узнать себя… и меня.       Дверь за ними закрывается, и Чонгук ощущает внутри словно электрическое напряжение, которое готово взорваться.

***

      Чонгук не раз видел порталы, не раз видел следы от них, но это впервые, когда он видит, как зажигается огненный круг, оставляя после себя в воздухе лишь синеватое спокойное свечение, а затем там, где только что была обыкновенная стена, появляется портал. Будто неровная, но спокойная гладь воды. Чонгук смотрит на своё отражение и на отражение Тэхёна и понимает, что там они выглядят иначе.       Видно истинную суть Тэхёна, видит большие чёрные крылья, и вокруг себя он замечает свечение.       — Не бойся, — Тэхён оборачивается и протягивает руку.       Сквозь портал они проходят вместе. Чонгук не видит перед собой ничего, кроме Тэхёна. Кроме широкой прямой спины. Сначала он боится даже лишний раз вдыхать, а потом понимает: до его рецепторов доходят непривычные ароматы.       Это сырая земля, свежая листва, цветочная сладость. Что-то, что не учуешь среди бесконечных бетонных построек.       Они выходят из портала, и Чонгук замирает. Это будто оказаться в картине, написанной искусным художником. Он оглядывается, пытаясь понять, настоящее ли всё это. Настолько невероятной и сочной выглядит зелень, настолько чистым выглядит небо и яркими первые звёзды. До него доносится шум воды, и Чонгук инстинктивно поворачивается. Водопад. Бурная природная сила вливается в озеро. Влажный, тяжёлый воздух оазиса окутывает тело.       Чонгук ощущает тепло от земли, покрытой травой — солнце село недавно.       — Здесь всё другое, — произносит он, глядя на светлячков, которые напоминают маленькие маячки парящие в воздухе.       — Это место спрячет нас. Никто не узнает, Чонгук. Никто не почувствует, здесь ты можешь быть самим собой, — Тэхён касается его щеки, и Чонгук замечает, что тот больше не скрывается за человеческой личиной.       Теперь перед ним вновь настоящий Тэхён.       Тот подходит ближе, шаг за шагом загоняя Чонгука спиной ближе к шершавому стволу дерева. Он видит в колдовских глазах серебристый всплеск силы, мягкую улыбку на пухлых губах. Тэхён касается его плечей, руки скользят вниз по груди, тот быстро расстёгивает его рубашку, и Чонгук едва справляется с желанием поцеловать. С желанием притянуть тэнгу к себе.       — Зачем быть просто человеком, Чонгук, — снимая с него рубашку, произносит Тэхён, — если ты можешь быть богом.       Чонгук закусывает губу, стараясь не выдавать себя, не показывать, что с ним делают слова и прикосновения Тэхёна. Что с ним делает это внимание. Он впервые ощущает себя таким оголодавшим. Его много раз хотели похотливо, развратно. Хотели его тело.       Но ещё ни разу никто не хотел его душу. Его суть.       — Откуда мне знать, что ты не обманываешь? Что ты не хочешь использовать меня? — Чонгук жмурится, пытаясь сохранять остатки самообладания, когда Тэхён принимается целовать его шею, спускается на грудь.       Тот ничего не говорит, лишь продолжает целовать его живот, и когда Чонгук открывает глаза и смотрит вниз, то понимает, что Тэхён стоит перед ним на коленях. Тот расстёгивает пряжку ремня его чёрных брюк, поднимает взгляд вверх.       — Ты думаешь, я буду стоять на коленях перед тем, кого хочу просто использовать? — тот усмехается. — Если бы я хотел иссушить тебя, забрать себе твою едва пробудившуюся силу, я бы сделал это ещё очень, — Тэхён целует его чуть ниже пупка, — очень, — ещё один поцелуй, — давно.       Чонгук хочет сказать что-то ещё, но Тэхён идёт на опережение:       — Зачем губить источник, если можно лелеять его, и тогда он щедро одарит тебя, — тот стягивает брюки Чонгук вниз вместе с бельём, и Чонгук перешагивает через одежду, оставаясь абсолютно обнажённым перед Тэхёном.       Абсолютно беззащитным. Чонгук понимает, что не может пошевелиться — это магия. Плотная, тёплая, словно невидимые ремни, обвивает запястья, прижимает к стволу дерева. Тэхён поднимается и склоняется к нему, дыхание касается уха. Губами тот проводит дорожку от виска к щеке, замирает у уголка его рта, а затем слегка прикусывает нижнюю губу Чонгука.       — Не двигайся, — шепчет Тэхён. — Я хочу, чтобы ты запомнил эту ночь.       Тэхён сбрасывает кимоно, стоит перед ним, и Чонгук не сразу осознаёт, что перестал дышать. Жар от земли поднимается вверх, смешивается с его теплом, и кожа у Тэхёна кажется ещё темнее — золотисто-бронзовая, будто напитанная солнцем. Лунный свет вырезает его плечи, подчёркивает чёткие линии трапеций, тень ложится под ключицы.       Грудь — широкая, с плавным, но сильным рельефом; живот плоский, каждая мышца очерчена так ясно, что Чонгук почти видит, как они двигаются под кожей при дыхании. Ниже — бёдра, мощные, как у охотника, с натянутой на мышцы кожей. Он хочет коснуться, почувствовать это тепло, упругость, едва заметную шероховатость.       Он ловит запах — густой, пряный, с сухим дымным оттенком, и у него пересыхает во рту. Взгляд скользит вверх, к лицу: острые скулы, тёмные глаза, в которых тлеет нечто опасное. И всё же в этот момент Тэхён — не бог, не хищник, а мужчина, и весь он — для него. В этом полумраке тот кажется одновременно и чужим и знакомым. Ему открываются рельефные руки, и при движении мышцы вовсе не мешают грации. Когда Тэхён вновь подходит ближе, запах сандала и смолы накрывает с головой. Чонгук понимает: для него оголили не только тело. Ему пообещали силу, которой можно довериться.       Тэхён вновь опускается вниз, и Чонгук замечает — тот достаёт из кармана его брошенных небрежно брюк маленький тюбик смазки, щёки почему-то обжигает. Тэхён заметил, нашёл. Он сам не понимает, почему вдруг начал смущаться. Ведь в эту ночь он шёл за этим. Он шёл за близостью. Быстротечной. Ничего не значащей, но когда Тэхён её предлагает, обнажает сокровенные желания, Чонгука обдаёт смущением.       Он нашёл гораздо больше.       Чонгук всё ещё не может двигаться, ему остаётся только наблюдать, как Тэхён оказывается между его ног, тот заставляет Чонгука развести их шире. Он внезапно ощущает укол страха, как будто это его первый раз. Зажмуривается, отворачивается. Задерживает дыхание, когда чувствует прохладную смазку. Тэхён обводит его отверстие пальцами, а после проводит губами по внутренней стороне бедра. Чонгук судорожно выдыхает.       Он ловит себя на мысли, что впивается пальцами в ствол дерева. Тэхён не суетится. Влажным тёплым языком тот мягко исследует его тело, а после губы плотно обхватывают головку члена. Тэхён будто каждым движением пытается понять, измерить, насколько Чонгук отзывается на то или иное действие.       Чонгук смотрит вниз и встречается глазами с Тэхёном, тот притягивает его за бедра ближе, затем берет его член в руку. Делает несколько мягкий движений вниз-вверх, а после под этот же ритм опускается на член ртом, так что давление и тепло заставляют Чонгука забыть про смущение и мимолётный страх.       Он вновь закрывает глаза, сдаваясь порыву чувств, концентрируясь лишь на умелых движениях, на влажности и мягкости рта Тэхёна, на лёгкой хватке пальцев, которыми тот крепко держит основание.       Тэхён балансирует между властью и бережностью, пальцами одной руки тот скользит вверх, находит грудь, задерживается у ключицы. Это прикосновение обжигает.       Они вновь встречаются глазами, и там Чонгук видит голод, такой же, как прежде, но теперь в него вплелось нечто другое, тихое, почти благоговейное.       Тэхён притормаживает обхватывает головку крепче, и Чонгук ощущает, как пальцами тот ласкает подготовленное отверстие. Он пытается что-то сказать, но слова тонут в волне удовольствия, вместо слов получается всхлип, он даёт Тэхёну понять, что хочет большего. Пытается насадиться на пальцы. Тэхён отвечает на это тихой улыбкой, будто гордится собой, и в следующий миг Тэхён поднимается и прижимается к нему, сильными руками обхватывает бедра и поднимает, будто он ничего не весит.       До ушей доносится звук тёплого ветра, вода рядом шумит, брызжет, но всё это становится лишь фоном, незначительной деталью, когда он ощущает, как Тэхён медленно проталкивается внутрь, как неспешно растягивает его под себя, позволяет привыкнуть, как разгорячённое тело прижимается к его телу.       — Посмотри на меня, — доносится до него.       И когда Чонгук открывает глаза, то встречается с взглядом почти чёрных глаз, такого он ещё не видел. Тэхён голодно захватывает его губы в неаккуратном поцелуе. И Чонгука волной накрывает чужое необузданное желание.       Горячий язык исследует его рот, и он отвечает на поцелуй, внезапно ощущая, что может обхватить плечи Тэхёна. Руки свободны. И он притягивает того ближе.       Тэхён толкается внутрь, бедра двигаются в ритме, который сводит дыхание на нет. Хватка крепкая, тот фиксирует его так, что при всём желании, он бы не смог вырваться. Он даже не может помочь движению.       Тот продолжает его целовать, и Чонгук просто позволяет себе не думать. Не анализировать. Просто разрешить удовольствию растекаться по телу. Разрешить себе быть желанным.       — Ты даже не осознаешь… Но со мной ты станешь всем, — отрываясь от его губ, произносит Тэхён, и низкий голос того срывается на глухой выдох.       Магия внутри Чонгука, которую обычно он ощущал где-то глубоко, будто просыпается, отзывается, распирает грудь изнутри. И в этот момент он понимает — Тэхён не просто берет его тело, тот подталкивает его к чему-то гораздо большему.       Тэхён смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда, будто читает каждую реакцию.       — Чувствуешь? — голос хриплый, низкий. — Это только начало.       Чонгук кивает, но тут же вздрагивает, когда очередной толчок пробивает дрожью всё тело. Тэхён меняет угол, и волна удовольствия поднимается так резко, что у Чонгука перехватывает дыхание. Тот выходит почти до конца, и насаживает его до упора.       Сильные руки крепче сжимают его бёдра. Каждый рывок отдаётся в позвоночнике, магия внутри него вспыхивает теплом, разливается по венам, будто свет изнутри ищет выход. Он не понимает, это удовольствие или то, о чём говорил Тэхён — его собственная сила, которую тот разбудил.       Влажные пряди падают на глаза Тэхёну, губы приоткрыты, дыхание сбивается. Тот наклоняется, прикусывает Чонгуку ключицу. Он обхватывает сильную шею, чувствуя под пальцами горячую кожу, напряжение в мышцах.       — Будь моим, — Тэхён выдыхает прямо в ухо, толкаясь жёстче, глубже. — Со мной ты сможешь всё.       Мир вокруг плывёт. Только шум воды, деревьев и ритм, от которого голос срывается. Чонгук тонет в этих движениях, в жаре тела, в обещании, что с каждым толчком становится всё реальнее.       Толчки становятся короче и быстрее, дыхание — громче, и Чонгук уже не различает, от чего дрожит: от жара внутри или от того, что Тэхён держит его так, будто не отпустит никогда. С каждой секундой всё сильнее становится ощущение, что тело перестаёт ему принадлежать, растворяется в ритме, в руках, в голосе, что звучит где-то у самого уха.       — Ещё… — едва слышно срывается с его губ, и Тэхён отвечает резким движением, которое лишает Чонгука голоса совсем.       Внутри будто что-то рвётся. Не больно — наоборот, слишком хорошо, всего становится слишком много. И в этот момент из-под кожи прорывается свет — тонкие, золотистые линии, бегущие по венам, по шее, по запястьям. Воздух вокруг становится плотным, влажным, будто сам оазис затаил дыхание.       — Вот так… вот он, ты настоящий, — выдыхает Тэхён, прижимаясь лбом к его виску.       Чонгук не успевает подумать, что происходит, — магия разливается взрывом, ослепляя. Тело выгибается, сжимается, и вместе с криком, что рвётся из груди, всё вокруг озаряется тёплым, пульсирующим светом. На мгновение весь оазис становится золотым.       А потом Тэхён прижимает его к себе, тяжело дышит, и в этом чувствуется не только сила, но и обещание.       — Теперь ты мой, — тихо, почти шёпотом говорит тот.       Чонгук ощущает странную лёгкость. Будто теперь он может всё. Он заставляет Тэхёна остановиться, давит на плечи, тот отпускает и опускается вниз, на траву, и Чонгук тут же седлает Тэхёна, оказывается сверху.       Он касается тела того, смотрит, изучает, будто для него открыли нечто запретное, но желанное. Горячо желанное.       — Я не хочу спешить, — произносит он, бросая взгляд на светящееся под его кожей золото.       Это странно. Как будто он теперь другой. Не тот, что раньше. Все тревоги и сомнения куда-то улетучились, стали далёкими и несущественными. Тэхён больше не видится опасным. Жаждущим только лишь силы. Тёмным.       Он скользит ладонями вниз, к бёдрам, чувствуя, как сильные мышцы напрягаются под кожей, Чонгук сам насаживается на член и сам направляет движения. Теперь каждый толчок идёт в том ритме, который он задаёт, и от этого внутри разгорается новая волна жара.       Тэхён подчиняется, но взгляд того цепкий, внимательный — тот всё ещё держит Чонгука за бедра, но уже не давит, а следует. В этот момент Чонгук понимает: им не пользуются, их тела работают вместе, как одно целое, и это опьяняет. Он сжимает Тэхёна бёдрами крепче, склоняется к пухлым губам.       — Вот так… веди меня, — хрипит Тэхён, и Чонгук, сжимая крепкое плечо, целует, сминает губы, проталкивает язык и чувствует горячий язык Тэхёна на своём.       Чонгук задаёт темп, но Тэхён не убирает руки и в то же время не старается контролировать. Сливается с ним воедино.       — Так, — выдыхает тот, голос чуть дрожит, — веди меня, как хочешь… я весь твой.       Он ощущает — власть всегда была у него. Он — сосредоточие силы. Но он хочет чтобы его магия была только лишь с магией Тэхёна рядом. Никак иначе.       Кульминация накрывает их неизбежно. В последний момент Тэхён обхватывает его член, принимаясь водить кулаком, подгадывая под ритм, и в какой-то момент всё заканчивается.       Он сжимает Тэхёна в себе, опадая на сильную грудь, прижимаясь, тяжело дышит, слышит, как тот надсадно и глухо стонет, кончая практически одновременно с ним.       В этот момент кажется, что весь оазис замер, слушая их дыхание и удары сердца.       Тэхён обнимает, прижимает к себе тесно, а после тихо шепчет: «Ты — моя сила», и это звучит как клятва.

***

      Чонгук просыпается от тишины. Не от звуков — от их отсутствия. Ни шелеста листвы, ни далёкой воды — лишь ровное, тёплое дыхание комнаты.       Он открывает глаза, и над ним — не тропический лес, а мягкий потолок, тонкая резьба на балках, приглушённый свет от лампы в углу.       Простыни под ним пахнут сухим теплом и чем-то, что невозможно спутать, — Тэхёном. Тело ноет приятно, тяжело, но внутри — лёгкость, будто в груди открылась дверь, через которую хлынул свежий воздух. Каждое движение ощущается иначе: пальцы будто чувствуют ткань лучше, кожа ловит малейшие колебания воздуха, а мысли ясны как никогда.       Перед глазами всё чуть ярче, чем должно быть. Капли воды на стекле окна блестят, как драгоценности. Тени у стены живут своей жизнью. Мир стал другим. Или это он стал другим.       Он садится, машинально вытянув руку — и вдруг в ладони собирается тёплый, плотный свет. Сначала это крошечная искра, дрожащая, как дыхание свечи, но она растёт, пульсируя, пока не превращается в сияющий шар размером с яблоко.       Он даже не успевает понять, что делает, — и шар вырывается из его руки, поднимается в воздух, зависает, медленно вращаясь. Свет мягко льётся сквозь полупрозрачную оболочку, отбрасывая золотые блики на стены.       — Уже играешься, — голос Тэхёна звучит спокойно, но в нём есть то тихое довольство, которое невозможно спрятать.       Чонгук поворачивает голову — Тэхён сидит в кресле, абсолютно обнажённый, не скрывающий своей сути, с обыкновенной кружкой в руках. Тот не смотрит прямо, а как будто прислушивается к чему-то в Чонгуке, и от этого в груди вспыхивает странное, новое тепло.       — Что ты сделал со мной? — вырывается тихо.       Тэхён улыбается уголком губ. Он ставит кружку на стол, встаёт, подходит ближе, садится на край кровати, и тень от него ложится поверх света.       — Это сделал не я, — говорит тот спокойно. — Ты сделал. Ты выбрал. Ты выбрал освободиться.       Чонгук прислушивается к словам, и мир вокруг будто подкрашивается заново: Тэхён кажется ярче, контрастнее, и тянет к себе как магнит. Чонгук видит, как иссиня-чёрные крылья Тэхёна вновь материализуются. Те проявляются, но на сей раз они не просто фантомные. Они реальные. Осязаемые. Можно рассмотреть каждое перо. Он не успевает понять, кто тянется первым, но их губы встречаются на полпути; поцелуй мягкий и долгий, и крепкие руки Тэхёна держат его за талию.       — Ты даже не представляешь, сколько всего я хочу с тобой сделать, Чонгук, — отрываясь от его губ, произносит тот.       — Например? — он вдыхает запах сандала и дыма глубже.       — Ты был слишком хорошим очень долго, — отвечает Тэхён, и в голосе слышится и насмешка, и обещание. — Я собираюсь тебя чуть-чуть испортить… И любить.       Чонгук усмехается, и внутри у него расплывается тихая решимость: он остаётся — и это выбор навсегда.