Одинокий фонарь

      Резкий осенний ветер трепал полы легкой фланелевой куртки и неприятным свистом завывал в замерзших ушах, отчего бредущая по темной пустынной улице девушка сто раз пожалела, что не взяла шапку. Опавшая влажная листва неслась вместе с обрывками мусора и газет по старому разбитому тротуару с проросшей меж плит травой, давно забывшей о метле дворника, а ржавые покосившиеся заборы невольно навевали мысли о зоне отчуждения. Неровная ухабистая дорога предгорной местности без конца ныряла то вверх, то вниз, вынуждая то замедлять движение на крутых подъемах, то ускоряться на резких спусках, как спринтер на полосе с препятствиями, отчего небольшое спонтанное путешествие быстро превратилось в самый настоящий городской квест. Неухоженные простенькие домишки с надстроенными одним, двумя, а где и тремя этажами выглядели мрачно и неприветливо: в этот поздний воскресный час они казались почти заброшенными, лишь изредка мелькая светящимися в полутьме окнами и отбрасывая длинные зловещие тени на серый, потресканный, мокрый после дождя асфальт. Над головой мелькнула пестрая птица – а может, и летучая мышь, – скользнув сквозь сеть низко висящих линий электропередач, а где-то в подворотне раздался шорох увлеченно ищущих ужин в мусорном баке крыс.              Малоприятный антураж для ночной прогулки, однако сейчас он заботил спешащую на важное дело путницу меньше всего.              Девушка по имени Ким Минджон никогда не была суеверной, однако сейчас упорно шла на поводу у одной из городских легенд в старой доброй житейской надежде под названием «А вдруг?». В их бедном маленьком зачуханном городке на всяких поверьях жизнь только и держалась, рано или поздно вовлекая в них даже самых прожженных скептиков и материалистов, ведь на что еще оставалось уповать небогатым, погрязшим в долгах и отчаявшимся получить желаемое жителям? Денег и возможностей в Гунгсане особо не было, связей и источников дохода тоже, а единственный междугородний поезд с четырьмя вагонами на крупной железнодорожной магистрали Пусан – Тэджон и тот ходил через них всего раз в неделю.              Пусто, скучно, неинтересно. Оставалось только копить с трудом заработанные на местном сталелитейном заводе гроши, паковать чемоданы и перебираться в более людное и злачное место в погоне за лучшими жизненными условиями и более-менее сносным будущим.              Или, как некоторые, плестись в ночь полной луны к старому фонарю на самой окраине, который, как было принято считать, исполнит любое желание, сказанное при нем с верой в сердце, чистотой в помыслах и надеждой в душе.              Обойдя большую грязную лужу с потерянной в ней детской игрушкой, Минджон вздохнула. Так просто и так... бессмысленно? Каким образом чистые помыслы могут помочь даже самому элементарному желанию сбыться? Можно подумать, если ты затаил обиду на кого-то, твоя мечта стать цветоводом или домохозяйкой не сбудется! Да в современном мире, напротив, чем ты наглее и хитрее будешь, тем больше других имеешь шанс все заполучить, в то время как «чистые сердцем и душой» так и живут в мечтах и ожиданиях чуда, которое останется лишь пустым словом до самого их последнего дня.              Именно поэтому в успех своей тайной вечерней миссии кореянка не верила от слова совсем. Загадать под старым городским фонарем желание в полночь – бред несусветный! Все эти глупые мечтательные традиции с нотками мистики и черной магии всегда казались ей наивным и несерьезным пережитком прошлого, причудливыми каверзами судьбы и сверхъестественным куражем, когда разбитое дома зеркало якобы притягивало к семье несчастья, кошки считались приспешниками Сатаны, а любую красивую женщину могли обвинить в колдовстве и сжечь на костре. За триста лет своего существования Гунгсан оброс сотнями мифов и легенд, в которые местные верили, как в приход Спасителя в конце всех времен, и сторонница науки и фактов Минджон не переставала удивляться этому святому, почти что детскому простодушию в обход полного отсутствия обоснований и хотя бы малейшей доказательной базы.              И все же сейчас, современная и критичная, она сомневалась и шла: не потому, что внезапно в это поверила; не потому, что было попросту любопытно; а потому, что уже настолько устала быть одна, что была готова опробовать даже такой сомнительный и смехотворный способ.              В конце концов, попытка не пытка, от нее не будет, а так хоть убедится в тщетности этого глупого, недалекого, наивно переходящего из поколения в поколение слуха.              Старенькая, плохо освещенная улица Ёксам-но располагалась всего в паре кварталов от ее дома, но девушке показалось, что она шла туда не меньше часа. Температура воздуха заметно снизилась, полный диск луны скрылся за низко плывущими облаками, а дворы и проулки заполонил холодный, пугающий, мертвенно-бледный туман. Идеальная атмосфера для полуночной вылазки за загадыванием желаний – точно как в триллерах про непутевую, безрассудную, непременно плохо заканчивающую молодежь.              И все же назад поворачивать девушке не хотелось.              Заметив впереди тонкий высокий силуэт покосившегося столба, Минджон замерла. Когда-то изящный кованый ночной светильник теперь тускло мигал неисправной лампочкой, угрюмо возвышаясь посреди пустой спящей улицы и рассеивая вокруг себя слабый нечеткий свет. Одинокий и мрачный, в густой дымке стелющегося вокруг тумана он был похож на тощего сгорбленного призрака, терпеливо ждущего заблудшие на его территорию души, и в первые секунды девушка действительно приняла его за некое потустороннее существо.              Исполнитель желаний.              Железный джинн.              Поставщик грез и мечт.              Смешно!              Чем дольше Минджон на него смотрела, тем большей дурочкой находила себя. Ну что, что она здесь забыла? Кого ей здесь ждать, на кого рассчитывать, кого просить? На ближайшие метров сто – лишь спящие полузаброшенные дома да бродячие псы, ищущие себе добычу, и хорошо, если она успеет убраться отсюда раньше, чем голодная клыкастая свора учует ее соблазнительный аромат и решит полакомиться ею на ужин.              Прогнав гнетущие мысли, Минджон неуверенно подошла к фонарю. Вблизи он выглядел не таким зловещим – разве что старым и как будто уставшим, склонившим некогда идеально прямой каркас под тяжестью возложенных на него надежд и ожиданий. На темном, покрытом ржавчиной металле были выцарапаны множественные надписи, символы и имена, и девушка невольно задумалась, как много людей приходили к нему до нее и о чем его попросили.              Возможно, кому-то было нужно здоровье для близких и самого себя. Кому-то, как ей, не доставало личного счастья, возможности любить и быть любимым. Дети могли просить новую игрушку, домашнее животное или поездку в Диснейленд, а молодые взрослые мечтали отправиться в далекое путешествие на необитаемый остров в погоне за авантюрой и невероятными морскими приключениями.              У каждого было что-то свое, сокровенное и заветное, долгие годы хранимое в закромах души и выпущенное на свободу под тихий шепот у старого покосившегося фонаря, и девушка наглядно представила их полные веры и мольбы голоса, устремленные к уныло мигающей над головой лампе.              И все бы ничего, если бы не маленький обидный факт того, что фонарные столбы и прочие уличные приборы не могли исполнять желания.              До сих пор не веря, что в самом деле пришла сюда, Минджон глянула на часы. До полуночи оставалась ровно одна минута, по истечении которой ей требовалось произнести вслух собственную мечту. Кому, зачем – непонятно, но, зная, что нелегкий поход на отшиб города не должен был обернуться уж совсем пустой тратой времени, девушка решилась.              Оглядевшись по сторонам и не обнаружив свидетелей ее подозрительной одиночной вылазки (заметь она кого-то сама поздней ночью у уличного фонаря, шепчущего ему что-то неразборчивое, точно приняла бы его за сумасшедшего), Ким собралась с мыслями. В груди что-то постыдно саднило и скребло, будто пытаясь выбраться наружу и отговорить ее от идеи болтать, как полоумная, с фонарем, но девушка упрямо положила руку на шероховатый, потемневший от времени и осадков железный столб, и как можно тише призналась:              – Я бы хотела... встретить кого-нибудь. Кого-нибудь близкого, надежного и родного. Кого-нибудь... своего. Пусть он будет любым, пусть не идеальным и пусть ничуть не похожим на меня, просто... лишь бы он был со мной – вместе и рядом.              Она замолкла и опустила голову, чувствуя себя невероятно глупо и не зная, что еще сказать. Ну какой идиот станет стоять ночью под фонарем и загадывать себе человека?! Кто в здравом уме вообще будет в такое верить? Это уму непостижимо! Вокруг нее – ни души, ни кровиночки. Даже пресловутые уличные собаки где-то попрятались, а единственным ее спутником был шелест редкой листвы на облетевших раскидистых тополях да скрип лениво раскачивающейся на ветру фонарной крышки.              И что?              И ничего. Никаких чудес, никакого человека, никаких серьезных жизненных перемен. Даже, чтоб его, малейшего дуновения ветерка как стихийного знака, что Высшие силы ее услышали!              Ни-че-го. Как и положено быть в случаях, когда слепые девичьи грезы перевешивают здравый смысл. Будь ей хотя бы пятнадцать, столь несерьезный инфантильный поступок еще можно было бы как-нибудь оправдать, но Минджон вот-вот стукнет двадцать пять, а она по-прежнему занимается такими вещами, за которые все ее знакомые и родные тотчас подняли бы ее на смех!              Возможно, ей просто стоило не спешить и выждать хоть недельку-другую, прежде чем делать радикальные выводы, но Минджон прекрасно понимала, насколько это пустая затея. Не меньшая, чем приходить на ночь глядя к волшебному фонарю, чуда в котором было не больше, чем золота в консервной банке. А в итоге, как и обычно, ее ждало одиночество, простенькая жилая комната на третьем этаже рабочей общаги и глобальное разочарование в справедливости и способности одолеть неумолимые виражи судьбы.              Жалкая наивная идиотка.              В сердцах она пнула лежащий под ногами камешек, и он, подпрыгивая, бесхозно полетел по улице, звонким эхом отражаясь от низких бетонных стен близстоящих домов. Такой же унылый, серый и никому не нужный, как и ее тщетная, лишенная красок и радости жизнь. Если бы схожим образом можно было пнуть все имеющиеся в ней проблемы, Минджон уже давным-давно бы распрощалась со скучным убогим существованием в облачных каменных закромах и перебралась с концами жить в теплые солнечные морские края.              Вздохнув, она развернулась и двинулась в обратную сторону, намереваясь как можно скорее добраться до дома и лечь спать. Утро вечера мудренее – может, еще успеет как следует отдохнуть и набраться сил, а завтра по обыкновению отправится на работу в местный цветочный магазин, чтобы хоть там порадовать себя живыми яркими красками.              Девушка успела преодолеть метров сто, прежде чем замерла, напуганная чьей-то крадущейся вдоль забора фигурой. Кто-то неожиданно возник на перпендикулярной Ёксам-но улице и медленно шел ей навстречу, пригнувшись к земле и громким шепотом повторяя:              – Далли! Далли, ты здесь?              Опешив от неожиданности, Минджон прищурилась и присмотрелась. Кому еще не спится в такое время? Неужели кто-то еще решил попытать удачу у фонаря? Судя по силуэту, это была девушка: высокая, стройная, худощавая, одетая в простые черные джинсы и толстовку оверсайз такого же цвета. Из темноты светлым пятном выделялись только ее белые новенькие кроссовки, которые Ким тотчас заметила, сперва даже не поняв, что это за странные мелькающие точки вдалеке. Беспокойно оглядываясь по сторонам, незнакомка то и дело присаживалась на корточки, чтобы заглянуть под машины и в чужие дворы, где она, судя по всему, кого-то искала.              Заметив застывшую впереди, как каменное изваяние, Минджон, она притормозила и, сбросив с головы капюшон, вежливо осведомилась:              – Добрый вечер! Вы случайно не видели здесь серую кошечку?              Ким вздрогнула от звонкого мелодичного голоса, обращенного к ней, и в первые секунды не сразу нашлась с ответом. Девушка с длинными прямыми темными волосами остановилась в паре метров от нее и напряженно всматривалась в бледное худощавое лицо, спрятанное от нее в тени. Большие раскосые глаза блестели черным янтарем в полутьме, выдавая волнение и тревогу хозяйки, и она нервно кусала покрытые блеском губы в ожидании ответа и надежде, что та видела ее питомца.              Совсем еще юная – не старше самой Минджон, – симпатичная и смутно кажущаяся такой же потерянной, растерянной и одинокой.              Неужели она отправилась искать свою кошку поздней ночью одна? Рискуя нарваться на бродячих собак, пьяниц или не дай бог еще кого хуже?              Неужели совсем забыла про осторожность?              – Я... нет... не видела.              Собственный голос прозвучал глухо, неприветливо, чужеродно, и Ким прокашлялась, силясь вернуть ему нормальный высокий тембр. Поднявшийся ветер закружил опавшую красно-желтую листву, пустив ее вниз по улице в нелепом и хаотичном танце, и беспомощно стоящая на обочине прохожая зябко поежилась, потерев замерзшие плечи пальцами.              Похоже, впопыхах даже не успела накинуть на себя куртку и выскочила наружу прям так, в домашней одежде.              – Как жаль! Далли случайно выбежала из дома, когда я открыла дверь, и теперь я не могу нигде ее найти! Она боится улицы и людей, и я волнуюсь, что с ней может что-то случиться!              Она замолкла и потупила взгляд, но от Минджон не укрылось, как блеснули в уголках подкрашенных раскосых глаз крохотные кристаллы-слезинки. Судя по всему, Далли была ей очень дорога и девушка не собиралась возвращаться домой без потерянной пушистой любимицы, невзирая на поздний час, ледяной ветер и беспросветную тьму вокруг.              – О... сочувствую, – сама не зная, почему, Ким вдруг захотелось помочь незнакомке, и она, оглядев хмурые, погруженные в сон дома, неожиданно для себя предложила: – Если хотите, давайте вместе ее поищем. Вряд ли Далли успела далеко убежать – скорее всего, прячется у кого-нибудь во дворе.              Брюнетка всхлипнула замерзшим носом и просияла:              – Если не сложно! Буду вам очень признательна! Моя Далли – небольшая кошечка светло-серого цвета с полосатым хвостом.              Вдвоем они пошли вдоль по улице, разделившись на каждую из сторон. Девушка продолжила заглядывать под заборы с оградами, зовя сбежавшую кошку, пока Минджон осматривала противоположную часть с припаркованными на ней автомобилями и мопедами. Как и следовало ожидать, пропавшей Далли нигде не было видно, и Ким в глубине души сомневалась, что им удастся ее найти. Не привыкшие к открытому пространству и новой местности животные часто сильно пугались, убегая от дома прочь и даже рискуя попасть под машину, а потому она взволнованно поглядывала вперед в надежде не увидеть посреди проезжей части маленький бездыханный трупик. Ввиду трагической гибели собственного любимца два года назад смерть животных воспринималась ею особенно остро и тяжело, и Минджон совсем не была уверена, что выдержит подобное испытание еще раз.              А видеть слезы на глазах расстроенной, грозившей вот-вот так же потерять дорогого питомца девушки ей отчего-то хотелось еще меньше.              Безуспешно они осмотрели всю улицу Хёнчун-но, не обнаружив ни намека на четвероногую беглянку. За время поисков на глаза Минджон из живности попалась лишь пара жучков да шмыгнувшая в подворотню мышь, и, несмотря на неудачный розыск, она была даже рада, что Далли пока не обнаружилась. Это давало надежду на то, что кошка еще жива и, если сегодня найти ее не удастся, к ее поискам можно будет вернуться завтра утром.              Преодолев еще полсотни метров, они дошли до местного школьного сквера. Высокие дубы, клены, березы и липы, выглядывающие из плотной тени, тревожно покачивали ветками на ветру, будто в немой попытке прогнать незваных гостей, и девушки в нерешительности застыли у небольших кованых ворот, не зная, стоит ли идти дальше. За сквером жилая зона заканчивалась, открывая пустырь с ныне заброшенной промышленной зоной, и меньше всего им хотелось думать о том, что напуганная и дезориентированная Далли могла направиться туда. В отсутствие нормального освещения поиски становились практически невозможными, как и шанс найти канувшую в небытие кошку, и Минджон все больше сомневалась в том, что при подобном раскладе они с незнакомкой сами не наживут себе приключений в такой час.              – Давайте хотя бы у самого входа посмотрим, – все-таки предложила та, неуверенно ступая в глухую парковую сень. – Может, она спряталась где-то среди деревьев и услышит, как мы зовем ее.              Не в силах противиться чужой робкой просьбе, Минджон шагнула следом за ней. Густая холодная растительная тень поглотила их почти сразу, и девушки замедлили шаг, то и дело оглядываясь назад, чтобы не упустить из виду худо-бедно освещенный вход в сквер и в случае чего суметь быстро вернуться обратно. Кто знает, что может скрываться в его глубинах? В захолустном окраинном Гунгсане даже днем не во всех районах бывало спокойно, а уж ночью от всяких малознакомых и плохо освещенных мест подавно стоило держаться как можно дальше.              Продолжая звать Далли и пристально всматриваясь в почти непроглядный мрак, они продолжили поиски. Еле видимые очертания кустарников и деревьев выглядели зловеще, напоминая притаившихся в засаде монстров, а шелест редкой, дрожащей на ветвях листвы звучал подобно дьявольскому шепоту. Какая-то птица с криком сорвалась с кроны, перепугав девочек, и резко взметнулась вверх, будто спеша покинуть неблагополучное место. Минджон зажгла фонарик на телефоне, который, хоть и спасал слабо, все же помогал разогнать тень, и направила его на идущую впереди девушку в попытке осветить ей путь. Они двигались медленно, фактически на ощупь, аккуратно обходя массивные дубовые стволы с пышными кустами и внимательно изучая пространство вокруг себя. Но, как и следовало ожидать, Далли и след простыл.              Безрезультатно. Если кошка здесь и была, то наверняка давно, а может, просто спряталась под каким-нибудь корнем или камнем, страшась неизвестной местности и не собираясь покидать временное укрытие до самого утра.              После десяти минут тщетного блуждания впотьмах Минджон услышала, как отчаявшаяся хозяйка уже предлагает ей вернуться, как вдруг откуда-то сверху до них донеслось тихое жалобное мяуканье.              – Далли?!              Кто-то подал тонкий кошачий голосок еще раз, будто отвечая согласием, и брюнетка резко вильнула куда-то влево, так что Минджон едва успела схватиться за длинный рукав ее толстовки, чтобы не потерять из виду.              – Сюда, скорее! Она там, на дереве!              Неужели нашли?!              Еще пара шагов – и Ким неловко врезалась в новую знакомую, выхватывая фонарным лучом из темноты ее спину и часть высокого липового ствола. Там, на нижней ветке, встревоженная и напуганная, сиротливо сидела гладкошерстная светло-серая кошка. Огромные круглые глаза сверкали подобно двум желтым прожекторам, полосатый хвост беспокойно ходил из стороны в сторону, заостренные уши прижались к голове, и вся она, маленькая и беззащитная, взирала на них с видом, не могущим поверить, что ее наконец нашли.              – Далли! Господи боже, ты здесь!              Подскочив к дереву, девушка проворно вскарабкалась наверх и протянула руку к своей любимице. К счастью, Далли забралась невысоко, не выше пары метров над землей, так что брюнетке удалось быстро и безопасно спустить ее. Благополучно найденная кошка тотчас вцепилась коготками в худи владелицы, и та обняла ее, прижав к груди и с трудом сдерживая слезы счастья.              Если ночь и требует того, чтобы в течение нее по какой-либо причине не спать, то лишь только ради таких моментов, как этот.              Они вышли из сквера, когда часы показывали уже четверть второго. Уставшие, сонные, но довольные, наполненные чувством огромного облегчения и радости. Новая знакомая несла Далли на руках, силясь укрыть от завывающего все сильнее ветра, и Минджон сняла свою куртку, чтобы набросить на ее худые вздрагивающие плечи. Смущенно улыбнувшись, девушка остановилась и взглянула на нее с видом, словно Ким только что спасала не кошку, а ее саму.              – Огромное вам спасибо за все! Даже не знаю, что бы я без вас делала. В такой поздний час я бы вряд ли нашла ее одна и уж точно не решилась бы ступить в парк! Я очень ее люблю. Это чудо – мой лучший друг!              Минджон кивнула, с болью вспомнив собственного любимца, которого уже не было на этом свете, и в который раз за вечер порадовалась тому, что не успела уйти и помогла кому-то вернуть любимое существо домой целым и невредимым.              – Прекрасно вас понимаю. Животные – это ведь не просто питомцы, а члены наших семей. У меня раньше тоже был друг, джек-рассел-терьер по кличке Терри. К сожалению, его сбила машина и мы не смогли его спасти... А после него никого больше не заводили.              Выразительные миндалевидные карие глаза на секунду расширились, а затем Минджон заметила в них уже знакомый блеск кристаллов-слезинок, которые по неизвестной причине манили и завораживали ее. Судя по всему, тема животных тоже была чрезвычайно близка девушке, в мгновение ока отзываясь печальными прискорбными нотками на чутких струнах ее души. Красивое женственное лицо потупилось и поникло, проникнувшись чужой трагичной историей, и Минджон едва поборола в себе желание подойти и обнять ее.              – Мне так жаль... – вздохнула брюнетка и почесала дремлющую у нее на руках кошку за ухом. – Далли досталась мне от бабушки три года назад, и с тех пор мы не расстаемся. Она чувствует и понимает меня, как никто. А еще Далли – по-настоящему близкое мне существо.              – А как же родители и друзья? – Минджон не хотелось задавать личный вопрос, но она просто не смогла сдержать себя, с чего-то вдруг пожелав знать о новой знакомой чуть больше.              – Из родителей у меня только мама, которая вечно на работе, а из друзей всего лишь одна подруга, но она переехала со своей семьей жить в Сеул. Я не жалуюсь, хотя порой и бывает одиноко, и Далли – единственная, кто спасает меня, когда рядом никого нет.              В моменте девушка вдруг стала выглядеть несчастной, покинутой и забытой, будто озвученное вслух одиночество разом обрушилось на нее, и Минджон неожиданно поймала себя на мысли, что их встреча подошла к концу. За посильными поисками Далли и теплой незапланированной компанией она не заметила, как прошло время и она привыкла к ее владелице, а теперь тоже была вынуждена оставить ее, чтобы вернуться в пустой неуютный дом, где ее, как обычно, никто не ждет.              Если бы можно было...              – Как вас зовут?              Ким бросила на нее изумленный взгляд, смущенная тем, что брюнетка хочет узнать ее имя, и после секундного замешательства протянула:              – Минджон...              – А меня – Джимин! Рада знакомству! Я живу тут недалеко – может, зайдешь на чай?              Предложение оказалось столь же внезапным и приятным, сколь и спонтанный доверительный переход на «ты», и Минджон с улыбкой кивнула, в глубине души радуясь, что их встреча продлится еще чуть дольше. Стеснять новую знакомую посреди ночи ничуть не хотелось, но раз она сама предложила, то почему нет?              Джимин жила на пересечении Ёксам-но и Чонпаро возле чайного магазина в аккуратном и ухоженном дворике, засаженном магнолией и японской вишней, до которого они успели добраться за пару минут до того, как вновь пошел дождь. Невысокий белый одноэтажный домик с черепичной крышей и крытым винтажным крыльцом неприметно скрывался в их тени, и новоиспеченной гостье невольно подумалось, что весной и летом в сезон цветения тут, должно быть, настоящий райский уголок. Также Минджон обратила внимание, что ни в одном из окон не горел свет, а это значило, что мама Джимин наверняка вновь коротала ночную смену на работе, пока ее дочь в спешке искала на темной улице сбежавшую кошку, рискуя своим здоровьем и даже жизнью.              Конечно, она понимала, как трудно быть родителем-одиночкой, вынужденным поднимать и растить ребенка самому. Но каково было целыми днями отсутствовать дома, зная, что твоя дочь почти все время одна? Каково было оставлять ее так надолго? И пусть Джимин уже давно взрослая девушка, могущая позаботиться о себе сама, для своей матери она навсегда останется ребенком, жаждущим ее любви, участия, заботы и тепла.              Всего того, что ее замученная жизнью, бесконечной рутиной и делами мать по объективным и необъективным причинам не могла дать ей. Собственные родители тоже нечасто баловали Минджон, живя на другом конце города и видясь с ней в лучшем случае по выходным, а с тех пор, как ее мама второй раз вышла замуж и общение с отчимом не заладилось, девушка приняла решение жить отдельно. В сложившейся ситуации это было лучше, чем оставаться под одной крышей с занятой новой пассией родственницей и радоваться за ее счастье при полном отсутствии своего.              На небольшой, залитой ярким светом кухне было уютно и тепло. Жужжала микроволновая печь с разогревающимися в ней блинчиками, свистел закипающей водой чайник, поскрипывал нож в нарезке бутербродов и фруктов. Джимин суетилась, накрывая для гостьи стол, пока Далли, свернувшись клубочком в своей лежанке, мирно дремала на окне под негромкий разговор двух девушек.              – А ты родом из Гунгсана? – спросила Джимин, передавая Минджон чашку с ароматным улуном и ставя перед ней вазочку с конфетами.              – Да. Родители развелись, когда я была маленькой, но отец остался в городе, и мы общаемся по сей день. Мама живет со своим новым мужем, поэтому приезжает редко, да и я в последнее время занята, так что нам не до встреч как-то...              Джимин присела за стол напротив и понимающе кивнула.              – Ясно. А я родилась в Тонхэ, рыбацком городке на восточном побережье страны, но пять лет назад перебралась сюда, поскольку маме предложили неплохую работу в больнице. Сама я по образованию филолог, преподаю в местной школе родной язык. А еще очень люблю петь.              Почему-то Минджон совсем не удивилась, услышав это. С таким мягким и звучным голосом Джимин было грех не заниматься вокалом, покоряя сердца и слух восторженных слушателей и собирая толпы поклонников вокруг, и она представила, какой жанр музыки девушка исполняла. По ее мнению, ей бы подошел R&B или что-нибудь динамичное и танцевальное, но и медленные лиричные композиции также наверняка звучали бы на все сто.              – Было бы славно услышать, как ты поешь, – скромно отметила она и ощутила, как вспыхнули под недлинными высветленными волосами кончики ушей.              Джимин отпила чай и просияла:              – Я с удовольствием как-нибудь спою для тебя! Мне нравится петь для кого-то, а потом узнавать чужие впечатления. Они всегда различаются, знаешь ли, ведь слух у всех разный. Кто твой любимый исполнитель?              – Мне нравятся группы BIG BANG и TWICE. А еще... певец Тэмин, – Ким залилась краской, вспомнив, как безумно фанатела от него несколько лет назад, завешивая всю комнату его плакатами, слушая сутками напролет его альбомы и даже делая переводные татуировки с его именем прямо на лице. Увидь ее Джимин в то время, точно решила бы, что Минджон сумасшедшая, а ведь той по факту просто не на кого было переключить внимание в момент, когда это было больше всего нужно.              По факту в реальности рядом с Минджон никогда не было того, кому бы она могла посвятить всю себя и не только связывать с его личностью чужие песни, но и писать их для него самой.              – Правда? Я тоже их обожаю! В том году подруга звала меня на концерт TWICE в Сеуле, но я не смогла поехать из-за болезни. Так жалею об этом! – достав мобильный, девушка открыла фотогалерею и протянула девайс Минджон, чтобы показать снимки с прошедшего шоу айдолов. – Я ведь тоже могла там быть.              Глядя на яркие красочные фотографии девятерых популярных девушек в стильных облегающих нарядах на фоне огромного переполненного зала, Минджон невольно подумалось, что Джимин ничуть не хуже них смотрелась бы на сцене. Красивая, обаятельная, харизматичная, она умела расположить к себе и привлечь внимание, фактически ничего для этого не делая, а год-другой в качестве трейни подавно превратил бы ее в артистку высшего класса.              И отчего-то при мысли о том, чтобы видеть эту девушку чаще – не столько на экране, сколько в жизни, – сердце Ким начинало биться быстрее.              За чашкой душистого зеленого чая с аппетитными блинчиками они поговорили еще немного о музыке, увлечениях и хобби в целом, обнаружив, что многие из них совпадают. Наряду с музыкальными предпочтениями и любовью к животным обеим нравилось играть в теннис, смотреть дорамы, писать стихи, а также мастерить что-нибудь руками. Обе были интровертами, одиночками и, как правило, тяжело заводили друзей. Вместе с тем, несмотря на трудности с коммуникацией, с Джимин было на удивление комфортно, интересно, а главное легко, как если бы Минджон знала ее всю жизнь, и она сама не заметила, как с общих нейтральных тем их диалог перешел к более откровенным и личным.              – Ты можешь назвать себя влюбчивым человеком? – Ким не знала, зачем спрашивает об этом, но вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела обдумать его. Непринужденная и естественная домашняя атмосфера располагали к открытому доверительному общению, а согревающий руки горячий чай наполнял тело обволакивающим живым теплом, которым хотелось насладиться и удержать подольше.              Хотя с каждой проведенной рядом с Джимин минутой Минджон все больше казалось, что настоящее тепло и умиротворение ей дарит совсем не чай, а сидящая напротив нее девушка в темном оверсайз худи и с плещущимися океанами тоски и уныния в глазах.              Девушка, при каждом взгляде на которую внутри что-то неумолимо оживало, пробуждалось и щелкало, как старый, давным-давно не работающий двигатель, начавший внезапно выбивать искру и поджигать застывшее невалидное топливо, давая старт всей заглохшей системе.              – Нет. За всю жизнь я влюблялась всего лишь раз, но у нас тогда... не сложилось. Человек жил в другом городе и, хоть и проявлял ко мне интерес, видеться со мной не спешил. Мы переписывались, обменивались видеозвонками и были на связи почти все время. Лишь через пять месяцев я узнала, что у него все это время была девушка, с которой они были в ссоре. А я просто помогала ему переждать шторм. Когда они вновь сошлись, он перестал отвечать на мои звонки, а затем и вовсе везде заблокировал. Так что… больше мне влюбляться ни в кого не хотелось.              Джимин помрачнела, вспомнив о печальном и болезненном опыте, и Минджон не сдержала себя от кипящих яростью размышлений о том, кто же это мог быть. Какой-нибудь избалованный мажорный тип, нашедший себе про запас красивую девушку для переписки? Или злостный сетевой обманщик, каких сейчас пруд пруди, входящий в доверие, а потом жестоко исчезающий в небытие? В любом случае хорошо, что Джимин с ним рассталась, защитив себя от дальнейших проблем и разочарований. Минджон никогда не понимала, как можно играть с чужими чувствами и сердцами, безбожно используя людей в угоду своим гнусным корыстным прихотям, а факт того, что кто-то столь подло обошелся с полной надежд и серьезных намерений Джимин, вынуждал пальцы сжиматься в тугие кулаки, а горло клокотать потоком отборных матерных.              За что он так с ней поступил?! Неужели в нем ничего не дрогнуло, когда он нажимал на клавишу «Заблокировать»?..              Ей отчаянно хотелось попросить Джимин не грустить и не замыкаться в себе, не переставать надеяться, ждать и верить, ведь в огромном разностороннем мире обязательно существовал человек, достойный ее доверия и ее любви. Ей хотелось сказать, что она всецело понимает и поддерживает ее и что один-единственный негодяй не стоит того, чтобы из-за него отворачиваться от остальных, но слова застряли поперек глотки тугим вяжущим комком, и потерянная в обилии междометий и обрывков фраз девушка так и не смогла проронить ни звука.              Вместо этого, желая хоть как-то утешить девушку, Минджон подалась вперед и ободряюще накрыла ее ладошку своей. Кожа Джимин была теплой, мягкой и необычайно приятной, и блондинка не сдержалась от того, чтобы не скользнуть по ее ухоженным длинным пальцам, слегка поглаживая и лелея их. От спонтанного затянувшегося прикосновения обе вздрогнули и уставились друг на друга так, будто совершили нечто запретное-недопустимое, и Минджон, поняв, что позволила себе лишнего, тут же убрала руку.              Меньше всего ей хотелось, чтобы сидящая напротив и растерянно взирающая на нее брюнетка сделала это первой, выразив таким образом свое недовольство или смятение. Не каждой девушке лестно, когда ее касается другая девушка, тем более если в прикосновение той заложено нечто большее, чем банальное сочувствие и желание поддержать. Ведь, как бы Минджон ни старалась отрицать это, правда звенела в голове тысячей крохотных назойливых колокольчиков, подчеркивая и убеждая, что выполненный ею жест не был простой случайностью.              Ей хотелось дотронуться до Джимин, чтобы ощутить ее не только на расстоянии, а в идеале – взять ее за руку и больше не отпускать.              Густая краска залила щеки, выдавая неловкость вкупе с чудовищным волнением, и девушка, устыдившись собственных мыслей, спряталась за упавшими на лицо прямыми светлыми прядями.              – Ты обязательно встретишь того, кто будет ценить и беречь твои чувства, – наконец хрипло прошептала она, прикрыв отчего-то защипавшие солью веки. – Не может быть иначе, Джимин.              Кроткая улыбка тронула аккуратные уголки пухлых матовых губ в признательном и растроганном выражении, и Джимин, склонив голову набок, внимательно оглядела новую знакомую.              – Да… было бы здорово. Спасибо. Ну а что насчет тебя? Ты считаешь себя влюбчивой?              Минджон соврала бы, если бы сказала нет. Особенно сейчас, в присутствии той, от кого внутри все взлетало, переворачивалось, вспыхивало, преображалось и распускалось сотнями дивных райских цветов, что, казалось, вот-вот прорвутся сквозь ликующую грудную клетку и заполнят собой все вокруг. Когда они встретились пару часов назад на улице, она едва придала значение одинокой, напуганной, потерявшей посреди ночи свою кошку девушке, а сейчас сидела на ее кухне, полная тревог и мыслей о ней, готовая чуть ли не рыдать от того, что им вот-вот придется расстаться.              Одна из самых больших проблем Ким Минджон заключалась в том, что она слишком быстро привязывалась к людям – порой быстрее, чем успевала это осознать. А когда это осознание приходило, настойчивыми образами чужих губ и глаз являясь ей по ночам во снах, девушка мучительно изничтожала успевшие пустить корни в ее сердце чувства, не позволяя им вырасти, укрепиться и расцвести во всю мощь полноценным цветком любви.              Ведь закрытой, застенчивой и невезучей на личном фронте Минджон никогда не удавалось рассчитывать на взаимность, без которой все ее душевные терзания с посвящениями были бессмысленны и излишни.              – Иногда да… когда ослеплена чужим внутренним блеском.              Она допила остывший улун и скрепя сердце добавила:              – Ладно, я, наверное, уже пойду. Спасибо большое за угощения и за чай. Очень рада была пообщаться и, конечно же, помочь тебе отыскать Далли.              Кошка, услышав свое имя, приоткрыла сонные глазки и потянулась на удобной лежанке. Глядя на ее довольную дремлющую мордочку, Минджон обнаружила, как смертельно устала и неимоверно хотела спать сама. Мышцы побаливали и ломили, глаза слипались, и она с трудом подавляла зевки, честно не представляя, каким чудом заставит себя завтра встать на работу.              Однако все эти симптомы казались ничем по сравнению со знакомой тянущей болью в левой стороне груди, которая отныне обещала пройти там очень и очень нескоро.              Состояние, которое Минджон ненавидела больше, чем собственное проклятое одиночество, и которое по обыкновению вынуждена была сдирать с себя, как вторую кожу.              Джимин проводила ее, предложив безопасности ради вызвать для нее такси, но Ким заверила ее, что доберется. Пусть пешком до дома и идти минут двадцать, пройтись было необходимо: освежить мысли, переварить сегодняшний день и взлелеять еще раз в памяти нежный образ с прямыми темными волосами, глазами-океанами и родинкой под нижней губой.              Впрочем, его – Минджон была почти уверена – она не сможет забыть уже никогда.              – Ну, тогда пока? – спросила она, стоя уже одетой в куртку в прихожей. Не решаясь ни о чем попросить и не имея больше причин остаться, блондинка переминалась с ноги на ногу и бросала короткие быстрые взгляды на хозяйку дома, пока та тоже не находила повода ее задержать и лишь бессильно разглядывала свои пушистые домашние тапочки с забавными ушками, в которых выглядела так мило и так по-детски очаровательно.              – Пока… Доброй ночи! Спасибо большое еще раз!              Ким помахала ей на прощание и двинулась по подстриженному, залитому желтым светом уличного фонаря газону в сторону железной калитки. Температура воздуха упала еще на несколько градусов и теперь при дыхании можно было увидеть поднимающиеся к небу облачка белого пара. Того и гляди скоро начнутся заморозки, покроющие все площади, дороги, крыши и мосты в городе тонкой бело-голубой шубкой инея, а вслед за ними спустя недели грядет и суровая, густоснежная, затяжная ведунья-зима…              Она достигла выхода и, повернув массивный засов, уже собиралась было выйти из дворика, как вдруг высокий, мелодичный, похожий на перезвон весенних колокольчиков голос ее окликнул:              – Минджон, подожди!              Она обернулась, замечая, как Джимин – девочка-ангел, девочка-мотылек, девочка-звездочка, хоть и не сияющая пока на музыкальном Олимпе, но сияющая ярче яркого на небосводе сердца Минджон, – бежит к ней со всех ног, спотыкаясь и едва не падая на скользкую, влажную, вымощенную крупным природным камнем тропинку. Темные волосы развевались за спиной, устремленные на неумолимо уходящую гостью глаза блестели, и вся она, запханная, взволнованная, чуть небрежная, но бесконечно притягательная и желанная, выглядела так, словно забыла сказать или сделать что-то самое важное.              Но что?              Джимин подлетела к ней и, без спроса пряча обе чужих замерзших руки в своих ладонях, на одном дыхании выпалила:              – Скажи... мы еще увидимся?              Минджон опешила, шокированно уставившись сначала на их переплетенные вместе так идеально и символично пальцы, а после – на стоящую к ней почти вплотную девушку, на лице которой читалось столько невысказанной надежды, веры, отчаяния и мольбы, столько грозящей обрушиться на нее в случае отказа боли, что Ким пришлось незаметно наступить самой себе на ногу, чтобы убедиться, что она не спит.              Джимин действительно хочет продолжить их общение? Хочет этого так же, как и сама Минджон?              – Эм… Конечно… – на мгновение она даже забыла, как говорить, заново настраивая в голове речевой аппарат и восстанавливая словарный запас, и они обе неловко рассмеялись, полные облегчения и радости от того, что их намерения взаимны.              – Тогда я буду ждать тебя! Завтра, в семь вечера, на этом самом месте. Надеюсь, у тебя нет планов?              Чуть крепче сжав руки девушки, Джимин улыбнулась и вдруг резко подалась вперед. Мягкие шелковистые губы скользнули по гладкой, немного обветренной щеке, обдав ту окутывающим все нутро теплом и изысканным тонким шлейфом бергамота, фрезии и сандала.              Прикосновение, подобное невесомому взмаху крыла бабочки или колебанию от упавшей дождевой капельки цветочного лепестка, однако у затаившей дыхание Минджон сложилось стойкое ощущение, что Джимин тем самым проникла внутрь и дотронулась до самого ее сердца.              А еще – ощущение, будто только что ее поцеловала не обычная девушка, а спустившийся с небес ангел. Поцеловал – а потом приподнял над землей так, что она перестала ощущать собственный вес и что-либо, кроме него, стоящего с нею рядом.              Как в самом счастливом и сладком сне. Как в сказке, пришедшей на смену тоскливой серой реальности, с которой вдохновленная, окрыленная, преображенная, не помнящая себя прежнюю Ким Минджон вот-вот обещала окончательно распрощаться.              – До завтра, Минджон.              – До завтра...              Она вышла из чужого двора, еще раз глянув на стоящую за калиткой худощавую темноволосую девушку, дружелюбно машущую ей на прощание, после чего двинулась в сторону своего дома. Полный золотисто-желтый диск хозяйки-луны наконец выглянул из-за туч, осветив слабым призрачным светом узкую холмистую улицу с облетевшими деревьями и кустами. Колючий пронизывающий ветер продолжил трепать волосы и полы неплотной осенней куртки в немом напоминании о холоде и капризах внешнего мира, но наполненная теплом, уютом, гармонией и новым, едва известным до сего мгновения чувством Минджон больше не замечала его. Прежде уставшие, находившиеся за день ноги едва весомо ступали по мокрому тротуару, скорее, больше паря над ним, скованная давлением и тяжестью уныния грудь дышала свободно и легко, а рдеющие польщенным румянцем щеки хранили поцелуй нежнейших, бархатных, похожих на сладкие мармеладки губ.              Суеверная или нет, этим вечером она незаметно обрела свою собственную примету, в которую отныне обещала верить сильнее, чем в существование Высших сил, а адресованные ей улыбку и лучистый янтарный взгляд – носить в своем сердце и памяти, как талисман.              Ведь теперь прежде не признающая счастливых и удачных совпадений девушка точно знала, что чудеса случаются. Нужно только позволить им с тобой произойти, открыв себя навстречу тому, кто в круговороте обыденности и рутины тоже, оказывается, мог ждать тебя – как свое личное маленькое чудо.              Глубоко вдохнув бодрящий, насыщенный, пропитанный свежестью петрикора и сыростью поздней осени воздух, Минджон ускорила шаг, чтобы быстрее попасть домой и приготовиться к завтрашнему дню. И лишь на мгновение, чуть было не забыв о главном, задержалась на перекрестке, чтоб улыбнуться и благодарно кивнуть слабо мигающему в конце улицы неисправной лампочкой одинокому покосившемуся фонарю.