Чернила

И вот кажется, дверь открыта в новую жизнь, будто белый, чистый лист. Но он не спешит писать свой рассказ… Понять, откуда начать, так же тяжело, как зафиксировать в памяти взгляды людей перед тем, как он с ними расправлялся. Не он. Зимний Солдат. Так говорит Стив, а Стив никогда не врал… так ведь? На лице появляется кривая улыбка. Тони бы точно поспорил с этим заявлением, и в отличие от него, Старк смотрел на Барнса так, как тому, по мнению Баки, и полагалось: с отвращением и отчуждением. Самым искренним с ним был именно Тони. Даже он, правда, временами смотрел на Барнса так, будто в нём всё ещё оставалось что-то человеческое. Он понимал его. Старк видел лишь одно убийство — пусть и двойное, пусть и родителей — но это не сравнится с дюжинами сердец, что перестали биться от рук Зимнего Солдата. Зимний всегда убивал левой рукой, но Барнс может поклясться: каждый раз, когда металл сжимался вокруг шеи, перекрывая артерии, он чувствовал, как сердце в груди делает последний, глухой удар. Хотя это же бред, правда? Левая рука не имеет нервных окончаний. И вообще, как машина может что-то чувствовать? Абсурд. Ха. Баки завидовал Зимнему. Завидовал самому себе, когда он был просто роботом, тот не чувствовал, не помнил. А Баки — не справляется, боль преследует его, каждый вечер, обнимает его мягко, почти нежно как напоминание, что он не достоин обычной жизни. А что вообще значит «нормальная жизнь»? Стив говорит, ему помогло рисование справиться с новой реальностью. «Я просто взял чернила и начал писать осторожно, не ведая, свою новую историю». Чернила? Ха. А если Баки никто их не дал? Не объяснил, как ими пользоваться, где можно ставить кляксы, а где надо быть чересчур аккуратным. У него есть только жетон, тот самый, который вернул ему Стив. Ему не пишется, ему только царапается. Он портит всё. Оставляет не слишком заметные, но глубокие порезы на своей и чужих жизнях. Белый чистый лист, говорили они, даже Наташа. Конечно у них не было разговора по душам, нет, она показывает это своим примером. Но Баки всё равно видит в её зелёных глазах то, что отражается в зеркале каждый раз, когда он мимо проходит — отчаяние, сомнение. Она, как и он, не верит, что заслужила этот шанс, но Наташа старается. Она не боится пачкать лист, оставлять кляксы, не боится царапать, Романофф ищет. От чего эти ключи? Кто дал их ей? Доверие как форма искупления и она приняла это, Наташа не хочет подвести поэтому оставила страх где-то на подкорке. Баки ей восхищается, но не сравнивает себя с ней, попросту считает, что не способен на то же. Он просто мальчишка из Бруклина, которого сломали. У него нет той сложной, жуткой, противоречивой истории, как у Наташи. Она — героиня, он — нет. Никогда себя так не ощущал, даже когда шёл на войну, даже когда шёл за Капитаном Америкой. Он просто… шёл. Иногда Джеймс думает, что он так и не созрел, что даже, пройдя через войну, остался инфантильным парнем, которому всё казалось игрой. Он смотрит на Паркера и видит страшное сходство: те же глаза, но карие, полные ужаса и при этом ещё живые. Как когда-то его собственные с океаном в глубине. Наверное, эти воспоминания о нём самом как о личности, появившиеся совсем недавно, приводят его иногда в чувство. Он даже может подшутить над таким раздражающим Сэмом, не боясь ранить. Сэм… он будто не замечает, кем Баки был, будто не хочет знать. Он смотрит прямо, а не через призму прошлого, и относится к нему как к живому человеку. Как к человеку вообще. Это пугает до дрожи. Иногда Баки просыпается раньше, чем Сэм успевает постучать. Он заранее знает, что будет другой кофе, конечно же, в который раз не тот. Барнс пьёт его молча, не выказывая раздражения, потому что это… ритуал? Потому что Уилсон уже шутит, что однажды найдёт идеальный сорт, если Баки, конечно, наконец разродится и скажет хоть что-то конкретное. Но Баки не говорит, потому что не в кофе дело. А в том, что кто-то каждый день пытается тебя узнать заново. Сэм относится к нему, как к простому мальчишке из Бруклина. Смеётся, подкалывает, бесится, когда Баки включает режим “старого зануды”, и при этом — держит за него дверь. И не только настоящую, а ту, другую — в жизнь, где не страшно быть собой. И это… пугает. Потому что Баки не знает, что делать с этой дверью, но он уже не отходит от неё слишком далеко. Баки, если честно, благодарен каждому, кто всё ещё видит в нём человека. Благодарен Стиву — за то, что так отчаянно верит в него и продолжает тянуть вверх, даже когда Баки сам себя тянет вниз. Благодарен Тони — за то, что не прячет свои чувства, за боль, за гнев, за честность… и всё равно даёт шанс. Благодарен Наташе — просто за то, что рядом. Без слов, показывая своим примером, что не всё потеряно. И, конечно, благодарен Сэму. Сокол — совершенно чужой ему человек. Он должен был испытывать страх, мерзость, отвращение, что угодно, только не… дружбу? Не это тёплое, живое, тянущее чувство, которое Баки сам к нему испытывает. Но Баки, к своему сожалению или, возможно, к абсолютному счастью может назвать Сэма другом. И белый лист уже совсем не белый. Чернила, кляксы, надписи, царапины это всё смешалось в яркий, неровный, но живой узор. В прекрасный белый стих, о нём самом. Ключи, что передала ему Наташа, теперь всегда с ним. Сколько себя помнит, он пытается найти, от чего они. И ему кажется — это и есть смысл. Вечный поиск. Ответов. Смыслов. И музы.