Че, каво, Булка?

      Воздух в подъезде вонял старой пылью, дешевой жареной курицей из квартиры на втором и чем-то еще — то ли плесенью, то ли вечно мокрым тряпьем. Чонгук, стиснув зубы, переступил порог своей новообретенной квартирки на первом этаже. Квартира была маленькая, старенькая, но чистая, или по крайней мере, станет чистой, как только он закончит генеральную уборку с хлоркой и чистящими средствами с ароматом лимона. Он уже вытер дверную ручку антибактериальной салфеткой, прежде чем взяться за нее в белых перчатках для уборки.       «Хорошо, Чонгук, — мысленно подбадривал он себя, аккуратно ставя коробку с дорогими чайными сортами на идеально вымытый пол. — Новая жизнь. Без соседей-алкашей, без криков по ночам. Тишина. Спокойствие. Работа на удаленке. Идеально».       Мысли о светлом будущем разбились вдребезги о дикий рев, донесшийся сверху. Не просто громкая музыка. Это был какой-то хриплый, надрывный рэп на корейском, но с таким адским басом, что стекла в старом окне задрожали. В такт музыке звучал топот нескольких пар ног. И крики. Не просто возгласы, а настоящий ор с раскатистым матом и пьяным хохотом.       *БА-БАХ!*       Чонгук вздрогнул, уронив салфетку. Звук был знакомый — сорвавшаяся с петель дверь? Или просто кто-то хлопнул ею так, что стены затряслись? Хохот усилился. Кто-то заорал что-то неразборчивое, явно перекрикивая музыку. Потом — звон разбитого стекла. Пивной банки? Бутылки? Чонгук почувствовал, как знакомый холодок паники начал сжимать горло.       «Господи, они же прямо надо мной. Второй этаж. Головная боль, бессонница, нервный срыв — вот твоя новая реальность, Чонгук.»       Он попытался дышать глубже, по методике из приложения для медитации. «Соседи. Просто соседи. Возможно, у них праздник. Скоро закончится. Надо… надо просто вежливо попросить быть потише». — Мысль о том, чтобы подняться в квартиру выше делала его ноги ватными. Но терпеть этот грохот до утра он не мог. Работа! Ему завтра нужно было сдавать макет!       Собрав всю свою альфа-волевую силу Чонгук, снял перчатки, поправил идеально чистую белую футболку и, избегая прикосновения к грязным перилам, поднялся на второй этаж. Музыка здесь била по барабанным перепонкам физически. Из-под двери квартиры №4 валил сизый дым, то ли сигаретный, то ли от чего-то покрепче. На полу у двери валялись пустые банки дешевого пива, обрывки упаковок от курицы и окурок, прилипший к грязной подъездной плитке.       Чонгук поднял дрожащую руку. Постучал. Вежливо. Три коротких, негромких стука. Никакой реакции. Только ор внутри усилился, кто-то явно спорил о футболе, переходя на крик. Чонгук постучал громче.       Дверь распахнулась так резко, что его практически отбросило воздушной волной. В проеме стоял парень. Нет, не парень. Гопник. На вид лет двадцать. Среднего роста, худощавый, но с какой-то внутренней жилистой крепостью в угловатых движениях. Его фигура была скорее изящной, даже омежьей. Тонкие запястья, острые плечи, но вся эта грация была напрочь убита позой и стилем. Дерзко вздернутый подбородок, колючий, взгляд и торчащие в разные стороны волосы. Лицо — с четкими чертами, которые в другом контексте могли бы быть красивыми, но сейчас были искажены пьяной агрессией и нарочитой грубостью. На нем были мешковатые черные спортивные штаны с белыми полосками, заляпанные жирными пятнами, и растянутая серая майка. В одной руке — полупустая банка пива, в другой — сигарета. От него разило перегаром, потом и дешевым табаком.       — Чё за херня?! — рявкнул он, хрипло и громко, едва не оглушая Чонгука, и прищурился, недобро вглядываясь. — Ты чё, мажор? Че надо-то?       Чонгук почувствовал, как кровь отливает от лица. Его идеальный корейский язык, отточенный на переговорах с клиентами, отказал начисто. Он открыл рот, но выдавил из себя только слабый писк:       — Я… я извините… я снизу… квартира… музыка… очень громко… пожалуйста… можно потише? — Он говорил на вежливом корейском, максимально формально и тихо, словно боялся разбудить спящего дракона.       Гопник, все-таки омега, судя по характерному, хоть и едва уловимому сейчас под слоем пива и табака феромону, тупо уставился на него. Потом его лицо скривилось в пьяной гримасе непонимания и презрения. Он громко, смачно сплюнул на пол прямо перед порогом. Чонгук едва успел отпрыгнуть.       — Чё, бля? — орнул омега, выпячивая грудь вперед, пытаясь казаться больше, хотя Чонгук был выше и мощнее. — Музыка? Ты про мою музыку, серьезно? Это ж зажигалово, бля! А ты снизу? Понты свои в жопу засунь! Иди нахуй, пидорас!       Из глубины квартиры донесся другой хриплый голос:       — Тэх, ты там че застрял? До кого ты там уже доебался? Возвращайся, тут пиво стынет!       — Да иду я, бля! — рявкнул омега, не отрывая взгляда от побледневшего Чонгука. — Пока, булочка! Завали ебальник и больше не отсвечивай тут!       С этими словами омега, которого, судя по всему, звали Тэха, с силой хлопнул дверью. Музыка внутри взревела с новой силой. Чей-то голос заорал: «ТЭХАНЬКА, ДАВАЙ ЗА МЕЧТУ! ЗА ТО, ЧТОБЫ ТЫ РУСАЛКОЙ СТАЛ! УУУУХ!», и ему ответил дикий пьяный вой.       Чонгук стоял, прижавшись спиной к холодной, грязной стене подъезда. Его сердце бешено колотилось, руки дрожали. В ушах звенело от криков и музыки. Перед глазами все еще стояло это дерзкое, пьяное лицо омеги, эта странная смесь природной омежьей хрупкости и нарочитой, грубой гоповской позы. И эти слова: «Булочка». «Иди нахуй». «Не отсвечивай тут».       Он вдруг осознал, что дышит слишком часто и поверхностно. Знакомое чувство — предвестник панической атаки. Он рванул к лестнице, почти спотыкаясь, не касаясь перил. Добежав до своей двери на первом этаже, он с дикой силой дернул ее на себя, захлопнул, повернул все замки и прислонился спиной к холодному дереву, сползая на пол.       Тишины не было. Грохот басов и пьяный рев сверху пробивались даже сюда, отдавая тупой болью в его висках. Чонгук обхватил голову руками. Идеальная жизнь? Тишина? Спокойствие? Его новым соседом сверху оказался пьяный, матерящийся гопник-омега по имени Тэха, изящный внешне, но грубый до мозга костей, который назвал его булочкой и послал нахуй. И у него там была целая банда таких же.       Он сидел на полу своей чистой, но уже не кажущейся безопасной квартиры, слушая адский гул сверху, и думал только одно: «Черт возьми… Я в аду. В самом настоящем подъездном аду». — И мысль о том, что ему нужно было сдавать макет завтра, вызвала новый приступ тихой истерики.

***

      Солнце, пробивавшееся сквозь стекла хрущевки, не принесло Чонгуку облегчения. Оно лишь подсветило пылинки, которые он обязательно должен был сегодня уничтожить. Но сил не было. Всю ночь он пролежал на полу у двери, впитывая вибрации адского гула сверху. Гул стих только под утро, сменившись пьяным храпом и редкими выкриками. Чонгук поднялся, чувствуя себя разбитой куклой. Он провел утро в маниакальной уборке, пытаясь смыть следы вчерашнего кошмара и стойкий запах пива и жареного, спустившийся сверху. Работать было невозможно. В ушах все еще стоял тот хриплый голос: «Иди нахуй, булочка!»       Сверху, в квартире №4, царило похмельное затишье. Тэхен, свалившись лицом в подушку, храпел, укрывшись лишь краем одеяла. Соджун, Ушик и Богом, помятые, но все еще бодрее омеги, копошились среди пустых банок, окурков и объедков курицы. Они молча собирали мусор в пакеты, перекидываясь редкими ворчливыми фразами.       — Ну вчера и дали, блядь, — хрипло пробурчал Соджун, сгребая окурки в ладонь. — Голова трещит, как после драки.       — Ага, — крякнул Богом, отдирая прилипший к полу кусок куриной кожи. — Особенно этот булочник снизу добавил перцу. Как он Тэху напугался, а?       — Напугался? — Ушик, самый трезвомыслящий даже в похмелье, усмехнулся, протирая стол грязной тряпкой. — Он не пугался. Он стеснялся, пацаны. Глаза круглые, щеки розовые, видно же было! Завис как столб, когда Тэха дверь открыл.       — Стеснялся? — Соджун нахмурил брови, переставая собирать мусор. — Чего стесняться-то? Тэха ж не уродина какая.       — А ты че думал? — Ушик ткнул тряпкой в сторону спавшего Тэхена. — Наш омега — огонь! И характер, и… ну, внешне ничего. Любой альфа залипнет. А этот… чистенький, мажорный. Наверное, с такими не общался. Вот и обалдел. Стесняется.       — Точно! — оживился Богом, бросая куриную кожу в пакет. — Помните, как Тэха в садике русалкой прикидывался? Тоже стеснялся сначала, боялся, что засмеют. А потом — раз! — и в тазике голой жопой на подоконнике сидит. Душа у него чистая, мечтательная! Такому омеге нужен не какой-то быдлан с района, а… ну, принц. Чистенький. Как этот булочник.       — Принц? — Соджун задумался, почесывая щетину. Его мозг медленно, но верно переваривал идею. — А и правда… Тэха наш золотой. Заслуживает лучшего. А этот снизу… альфа, точно работает, думаю и в квартире чистота и порядок судя по его виду. Может, научит нашего поросёнка порядку.       — И не дерзкий видно, — добавил Ушик. — Вчера не полез в драку, не орал. Стеснительный. Для Тэхи в самый раз — не задавит характером.       — Решено! — Соджун вдруг грохнул кулаком по столу, заставив пустые банки подпрыгнуть. Тэхен на диване хмыкнул во сне, но не проснулся. — Будем сводить! Наш омега и этот булочник — идеал! Надо только помочь, а то они оба стесняются как сучки!       Так, за десять минут похмельного утра, между уборкой окурков и объедков, было принято судьбоносное для Чонгука решение. Банда, движимая искренней, хоть и абсолютно кривой логикой и слепой любовью к своему омежке, решила: Чонгук — «принц» для их «русалки».       Ближе к обеду в дверь Чонгука врезался громкий, наглый стук. *Бам-бам-бам! *       — Эй, там! Булочник! Открывай, бля! — прогремел за дверью низкий голос Соджуна.       Чонгук, движимый инстинктом самосохранения, подполз к глазку. В поле зрения был огромный торс Соджуна.       «Это бандиты!» — Чонгук замер.       — Чё, уснул? Открывай, говорю! Чего тянешь? — Соджун постучал снова.       Чонгук молчал, прижавшись к стене.       — Ладно, слышь, — голос Соджуна стал чуть тише, но не менее внушительным. — Мы тебе передачку для Тэхи оставим. Тут. Возле двери. Ты ему отдашь, понял? Он у нас омега, он любит это. Не проеби, булочник!       Послышался шорох, шлепок чего-то тяжелого о пол. Шаги удалились. Чонгук немного подождал, потом осторожно открыл дверь. На полу лежала огромная, дешевая палка копченой колбасы в промасленной бумаге. От нее несло чесноком и подвалом. Чонгук смотрел на «дар» с чувством глубочайшего недоумения.       «Передача для Тэхи. Отдашь. Не проеби. — Он с отвращением занес колбасу над мусоркой… и передумал. — А если они проверят?» — Образ Соджуна, ломящегося в дверь, был слишком реален. С отвращением он отнес колбасу на балкон, как особо опасную и вонючую вещь.       Вторая атака случилась вечером в супермаркете. Чонгук стоял на кассе с авокадо и тофу, когда почувствовал тяжелый взгляд. Соджун и Ушик стояли у стенда с сигаретами, пристально наблюдая. Чонгук поспешно отвернулся. Кассир неспеша пробивала его покупки.       Внезапно рядом возник Соджун.       — О, булочник! Чё, шопишься? Авокадо? Тофу? — Он фыркнул. — Хуйня еда. Несерьезно. Колбасу взял? Тэхе передал? Он у нас ее любит, с пивком. Говорит — заебись!       — Я… я еще не… — начал Чонгук.       — Ты не проебал ее, надеюсь? — перебил Ушик, подойдя с другой стороны. — А то Тэх расстроится. А мы его не любим расстраивать. Он у нас — душа, понимаешь?       — Нет! То есть да! То есть… она у меня! — выпалил Чонгук, чувствуя, как потеет. — На балконе! Я… я передам! Обязательно!       — Вот и славно, — буркнул Соджун. — Ты, булочка, смотри… Тэха наш омега. Лучший. Характер — огонь, жопа — огонь! — Он сделал выразительный жест руками. Ушик фыркнул. Кассирша потупилась. — Ты его не бойся. Он только с виду колючий. А так просто блядская душка! В душе мечтатель. Русалкой, блядь, в детстве хотел стать! Такому омеге как он принца подавай. А ты… — Соджун окинул Чонгука взглядом. — Ты вроде ничего, для мажора. Чистенький. Может, наш Тэха и заинтересуется. Только не ссы, понял? Он обычно не кусается.       Они отошли, оставив Чонгука стоять в оцепенении с пакетом.       «Характер — огонь, жопа — огонь… Русалка… Принц?» — Его мозг отказывался понимать.       Третья фаза настигла его дома. Он пытался есть безвкусное авокадо, когда под окном раздались громкие голоса банды. Спор о футболе стих, и Чонгук услышал нарочито громкий шепот:       — …а булочка-то вон, на первом, свет горит. Видишь?       — Вижу. Сидит, наверное, авокадом давится, а мог бы с Тэхой колбасу хомячить!       — Слушай, а Тэха-то ведь про него вспоминал сегодня. Говорил: «Че там булочка, не сдохла еще?» А сам глазами стреляет! Запал, падла!       — Ну я ж говорю! Альфы-красавцы ему нравятся! А этот… ну, типаж его! Чистенький, глаза большие… как хомяк!       — Хомяк, бля! Точно! Хомяк накачанный! Ха-ха!       — Так может, оно и к лучшему? Тэха заслуживает не какого-то быдла, а… ну, хомяка с авокадо! Только чтоб не ссал! А то мы ему…       — Знаем, знаем!       Их разговор и смех были отлично слышны на первом этаже. Чонгук сидел покрасневший, с вилкой в руке.       «Хомяк накачанный.» — Он подошел к окну, выглянул в щель. Во дворе стояли трое, пили из банок и поглядывали на его окно. Один из альф помахал рукой, ухмыляясь.       Чонгук отпрянул. Это была осада. Он подошел к балкону, глядя на злополучную колбасу. Что делать? Выбросить? Отдать? Страшно и то, и другое.       Сверху донесся громкий, пьяный и очень знакомый голос, сорвавшийся со второго этажа:       — СОДЖУН! УШИК! БОГОМ! ГДЕ МОЕ ПИВО, БЛЯДИ?! ПРИНЕСИТЕ БУТЫЛКУ, А ТО Я ВАМ СЕЙЧАС… И… И ЗА БУЛОЧКОЙ ПОДГЛЯДИТЕ! ХОЧУ ЗНАТЬ, ЧЕ ОН ТАМ!       За этим последовал дикий хохот банды. Чонгук зажмурился. Он медленно сполз на пол балкона. Его идеальная жизнь трещала по швам. И виной всему был пьяный омега-гопник и его три верных, абсолютно неадекватных альфа-свахи, решивших, что он, Чонгук — идеальный «хомяк» для их «русалки». И похоже, они только начали.       «Что они придумают завтра?» — подумал он, глядя на колбасу с отвращением.