Разбитые

В нос бьёт — с размаху, не щадит ни капли — отвратительный смрад крови, такой густой и насыщенный, что, кажется, даже воздух, даже тьма леса окрашивается в ненавистный алый. Кожу словно присыпали тонкой стружкой тёмных углей и безжалостно подпалили, из-за чего всё печёт, чешется, горит. Ему трудно дышать. Воздух не блаженно наполняет лёгкие, а, напротив, стискивает их плотной хваткой, впиваясь когтями, отросшими у него самого совсем недавно, в несчастные органы, и те тоже принимаются кровоточить. Наруто хочется вырвать их прямо на землю, на слипшуюся от чужих внутренностей траву. Мизуки-сенсей — то, что от него осталось, вернее — валяется в нескольких шагах, зелёная жилетка и рваные штаны пропитываются бордовыми тёмными пятнами. Куски плоти семенят поблизости, выглядывая из высокой травы, из-за маленьких кустов, будто подмигивают, привлекая внимание, и желудок предательски скручивается в жалкий дрожащий комок. Наруто смотрит на собственные трясущиеся руки, покрытые тем самым ужасным алым, и не сдерживается — склоняется вниз, впиваясь пальцами с сорванными ногтями в жёсткую кору, и блюёт. Вонь от рвоты смешивается с вонью вывернутого наизнанку организма, только уже не его и в самом прямом смысле. Наруто даже не может толком сказать, как это произошло: гнев, неукротимый, неудержимый, словно покрыл всё тело полупрозрачной плёнкой, в голове набатом отбивалось лишь желание отомстить и уничтожить. Сила, каковой никогда в жизни Наруто не чувствовал, переполнила до самых краёв, точно бесконечно поднимающийся уровень воды в стеклянной узкой чаше, и вылилась бурным потоком, позволяя выйти за пределы возможностей... Боги, он разорвал другого человека голыми руками, как тряпичную куклу, не прикладывая толком никаких усилий. Оглушительный предсмертный рёв Мизуки-сенсея до сих пор стоит у него в ушах. Наруто вновь рвёт, на сей раз с примесью желчи, ибо быстро закинутая в желудок лапша из картонной упаковки на завтрак себя исчерпала. Грязной тыльной стороной ладони проводит по лбу, стирая крупные капли холодного пота, от которого пёстрая оранжевая куртка мерзко липнет к спине, и на коже остаются красно-бурые разводы. Он монстр. Всё становится на свои места. Вот почему Мизуки-сенсей на него напал, вот почему в деревне каждый мимо проходящий считал своим долгом посмотреть на него, как на помои, вот почему Ирука-сенсей относился предвзято и не позволял выпуститься из академии. Вот почему его все ненавидят. И поэтому Наруто жил один с малых лет, получая деньги от любезного Хокаге, наблюдал за уходящими с детской площадки детьми с любимыми родителями за руку, нещадно им завидуя, никогда не мог влиться, сколько бы не старался. Нигде ему не было места и, оказывается, совершенно заслуженно, ведь ненасытный демон внутри довольно-яростно урчит, живот характерно жжёт, а от запаха крови содержимое желудка заливает толстые корни дерева, выходящие из земли. Неожиданно здравая, разумная, отрезвляющая мысль пробивается сквозь толщу мутной воды в голове: нужно бежать. Наруто никто не поверит, слушать о самозащите не станут — сразу поведут на суд людской и закидают камнями, прежде чем устранить пляшущую перед глазами назойливую проблему. Он не глупый наивный мальчишка, понимает, что в работе ниндзя пришлось бы в любом случае сталкиваться со смертью, но так зверски разорвать на куски человека своего, из родной деревни, бывшего сенсея, непростительно никому. К тому же, так будет лучше для всех. Проблема самостоятельно сгинет во тьму, где, собственно, и должна была находиться всё это время. Больше ему среди нормальных хороших людей нет места, участок на солнце, им занимаемый, окончательно выгорел и превратился в сплошной пепел, забившийся сейчас в пересушенную глотку. Наруто падает на колени, по случайности упираясь лбом в какой-то острый камень, и горло сдавливает удушающими слезами. Мокрые дорожки бегут по щекам, щиплют царапины и порезы, скатываясь до самого подбородка. Лопнувшие стёкла очков хрустят под руками, пластик царапается о камень, проводящий по нему кривую длинную полоску, пока Наруто вертит головой, дрожит всем телом, пытаясь совладать с эмоциями и заставить ватные ноги, словно приросшие к земле, двигаться, и желательно побыстрее. Наруто так же резко, как и упал, поднимается на ноги, встряхнув головой, и очки слетают с неё, приземляясь где-то рядом. Наруто больше туда не смотрит и назад не оборачивается, иначе рискует передумать. И сбегает. Ноги горят от безостановочного движения неясно в каком направлении, лёгкие обвивает жёсткий кислород, сдавливая до едва функционирующего клубка, и ветки деревьев больно хлещут по лицу, рукам, шее. Усталость привязывается тяжёлыми булыжниками к конечностям, побуждая сделать перерыв и отдохнуть, отчаяние же на грани с безумием подталкивает бежать хоть до самой смерти. Наруто против воли останавливается, когда внезапно врезается в словно выросшего из земли человека, окутываемого навязчивым странным запахом каких-то медикаментов, бинтов, растворов. — Тише, дитя, тише, — звучит бархатистый вкрадчивый голос, с еле уловимыми шипящими нотками, убаюкивающий, — во всяком случае, явно пытающийся таковым казаться — но расслабленнию абсолютно не способствующий. Неприятно-холодные пальцы зарываются в спутанные пшеничные пряди мальчишки, легко прочёсывая, и нос щекочет что-то сухое и тонкое. Наруто запоздало осознаёт, что это волосы, из-за чего резво поднимает голову. Неестественно длинные для мужчины волосы, достающие почти до самой поясницы, тёмные, точно ночь, укрывшая их мраком, — и на контрасте мертвенно бледная кожа. Раньше они никогда не встречались, но иррациональное липкое ощущение дискомфорта поливает тело вязкой густой слизью, впитывающейся в одежду, в чумазую кожу, в органы. Рядом с этим мужчиной Наруто чувствует, как горло обвивает змея, и не понимает, почему. — Кто вы? — глухо любопытствует Наруто, растеряв от неожиданности все мысли и предыдущие планы по спасению собственной жалкой шкуры. — Моё имя Орочимару, — отвечает мужчина, растянув губы в ухмылке, серебристые поблёскивающие серьги лижут худую шею, ярким янтарём сверкают глаза с узким вертикальным зрачком. — Да будет тебе известно, малыш лис, что я видел, как ты расправился с тем человеком. Орочимару издаёт едва слышный отталкивающий смешок, прежде чем голубизну глаз Наруто успевает окончательно захлестнуть паника. — Ты не подумай, я не виню тебя. Ты ведь защищался, верно? — спрашивает он, будто и сам не знает, и Наруто неуверенно кивает, неотрывно разглядывая его. — Вот только в деревне никто тебе не поверит. Они считают тебя ходячей неприятностью. Ужасно прискорбно. Видишь ли, Коноха не жалует тех, кто отличается и выбивается из серой массы. — Откуда вы знаете? Наруто сглатывает, непроизвольно нахмурившись — говорить о родной деревне в негативном ключе, проглатывать завуалированные оскорбления совсем непривычно. Чужие пальцы продолжают вяло перебирать светлые прядки. Хочется увернуться, избежав прикосновений, вызывающих тревожные мурашки вдоль позвоночника, однако отчего-то Наруто ощущает, что не стоит перечить этому мужчине. К тому же, он единственный из всех взрослых, за исключением разве что старика, продающего рамен, кто проявил к нему толику понимания, неблагодарно как-то. Сильнее всего напрягает то, что Орочимару не прекращает недобро улыбаться, что бы не происходило по ходу разговора. И в улыбке той нет ни капли искренности и мягкости, которые старательно пробует подделать тон. — То, что ты даже обо мне не слышал, лишний раз подтверждает мою правоту, дитя, — отвечает Орочимару, деланно печально вздыхая. Настолько наигранно, что вычислил бы любой ребёнок. Капля пота скользит по виску Наруто. — Раньше я тоже жил в Конохе. Меня изгнали с позором и пожеланиями смерти за мои... Исследования. Я натура крайне любопытная, мне было интересно изучать всевозможные вещи, техники, пределы наших, людских, возможностей. Многим это пришлось не по вкусу. Они презирали меня просто за то, каким я родился. Обычная природная любознательность выглядела для них ужасно, если она выходила за рамки принятого всеми. — Так вы... Вы знаете обо мне? И вам не страшно? — несмотря на инстинкты, буквально кричащие бежать подальше, Наруто усилиями здравого смысла осознаёт, что идти ему откровенно некуда. Орочимару никакой прямой угрозы для него пока не представляет, да и ведёт себя вполне спокойно, почти ласково. Утверждать можно, что Наруто чувствует волнами исходящее могущество, словно вся непосильная ноша его мудрости давит сверху прямо на макушку. Но могущество не означает автоматически опасность. — А должно? Ты не виноват в том, что вырос таким, что в конечном счёте сорвался и разорвал того мужчину в клочья. Жителям деревни с самого начала стоило уделять тебе должное внимание, не смотреть как на погань. Не твой выбор был рождаться с чудовищем внутри и ему поддаваться, — покачивает головой Орочимару, отходя на шаг и протягивая ему ладонь. — Пойдём со мной, мальчик. У меня есть убежище, где я смогу о тебе позаботиться взамен на... Небольшую помощь. Помогу выпускать силу, заключённую в тебе, и пользоваться ею. Я сделаю так, чтобы ты не стыдился своей сущности. Если, конечно, ты не хочешь вернуться в родную деревню, где тебя сразу на месте казнят. Орочимару не принуждает и не тянет силой, но Наруто остро понимает, что нет никакого выбора, лишь, возможно, жалкая его иллюзия. Вернуться означает попасть под прицелы множества ненавистных взглядов, вероятно, разочарованных глаз Хокаге, полных отвращения Ируки-сенсея, испытать столько боли, сколько бы ни один живой человек не был бы способен выдержать. Наруто нечего терять и незачем возвращаться — у него изначально ничего не было. Единственное, наверное, о чём он жалеет... Потенциально, в теории, Наруто мог бы обзавестись не только соперником, но и близким человеком, поменьше бы гордыни и спеси в горячей, совершенно юной крови, пошире и откровеннее вышла бы улыбка. А сейчас это всё не имеет значения. Наруто шмыгает носом, смаргивая влагу на уголках глаз, и хватается за протянутую холодную ладонь.

______________

Наруто Узумаки — всеми известный законченный неудачник, не вписывающийся ни в какое приличное общество. Хулиган, слишком верящий в себя, может, в людей, слишком шумный и надоедливый, чтобы кто-то в принципе воспринимал его всерьёз. Завидовать Наруто Узумаки — сущий бред, то же самое, что приклеить себе свиток с огромной надписью «глупец» жирными чернилами на лоб. Но Саске завидовал. Завидовал до сбитых костяшек пальцев, до кровоточащей губы, до головокружения и лёгкого редкого румянца на мальчишеских щеках, стоило в поле зрения попасть чужой ослепительной улыбке, предназначенной, разумеется, не ему. Завидовал так, что образ семьи, обрамлённый свечением, тёплый, мягкий, окутывающий с ног до головы, возникал каждый раз, стоило провести в компании взбалмошного разгильдяя хоть немного. Саске пренебрегал, фыркал, порой злился и вымещал эмоции чёткими ударами кулаков, но никогда не презирал и не ненавидел по-настоящему. И, возможно, именно поэтому Наруто всегда лез к нему, пытался обратить внимание, бросить вызов, разжечь соперничество, сверкал раздражённо голубыми глазами. Саске так лживо ненавидел его, что каждый раз заговаривал вновь, вёлся на провокации и ввязывался в драки, покуда остальных, ему неугодных, предпочитал стратегически полностью игнорировать. И Наруто исчез так же, как и его семья — без предупреждения, посреди дня. Грубо говоря, свалившаяся новость снег на голове, выпавший в разгар лета. Смятая простынь дискомфортно раздражает открытые участки тела, выглядывающие из-под футболки, собственная одежда, даже кожа, ощущаются неправильно и давяще. Саске переворачивается на бок, закрывая глаза, словно, открыв их, убедится, что происходящий вокруг кошмар всего лишь плохой сон. Он существует в этом вакууме из ложных отчаянных фантазий уже несколько дней с того момента, как стало известно о побеге Наруто, о том, что нечто настолько дорогое и близкое ускользает прямо из пальцев тонкой золотистой нитью. Снова. Саске захватывает зубами одеяло, стискивает до ноющей челюсти, и жмурится, болезненно и яростно, направляя кулак в мягкость подушки. Сдавливающее чувство неожиданной утраты, беспощадно бьющее под дых, которое Саске никогда не собирался испытывать после той злополучной ночи, плачевной для клана Учиха, и искренне считал, что и поводов-то не будет. Горевать по шумному идиоту-неудачнику — значит, опускаться с ним на один уровень, но Саске уже бывал на дне, а его шаринган приспособлен к тьме лучше кого-либо. Раньше Саске думал лишь о мести, о главной цели, собираясь положить все силы на убийство Итачи, но сейчас... Сейчас он до конца не знает, какой путь избрать и на что сместить фокус. Разорваться, разве что, сразу напополам, чтобы не чувствовать, не скучать, не сдерживать гневно рвущиеся водопады из глаз. Острее всего люди начинают замечать пропажу, когда та как раз пропажей и становится. Трудно признать, что от одного вида Наруто, обязательного нахождения где-то поблизости, немыслимого внутреннего пыла, Саске сам напитывался какой-то безумной странной энергетикой. Наруто был будто Солнце, чьи лучи доставали до всех и каждого, и на всех тепла хватало. Вопрос другой: никто не планировал подходить ближе и убеждаться воочию, предпочитали бояться жара, на деле избегая тепла. Никто, кроме Саске. Семью ему не вернуть, клан по щелчку пальцев не воскресить, стерев при этом память о кровавой бойне. Но Наруто вернуть ещё пока вполне реально. Исходя из данных, что предоставил Какаши путём сопротивления, настойчивости и небольших манипуляций, внутри Наруто заключён Девятихвостый демон-лис, некогда напавший на деревню много лет назад. И также, Саске абсолютно уверен, Наруто никогда бы не позволил себе потерять контроль и убить человека без внушительной, веской причины. Никто не верит, конечно, не пытается и допустить, что всеми названный монстр далеко не такой плохой. Наруто Узумаки — хулиганистый, невыносимый, раздражающий, наглый донельзя, наивный простак, ходячее стихийное бедствие, однако никогда не плохой. Наруто пылал настолько уверенно, что мог бы сжечь всю Коноху при желании. Если и существует чёртова «воля огня», маниакально продвинутая Третьим, по заветам Первого, то в Наруто. Жители деревни считают, что Наруто ошибка, по сердобольности, к сожалению, затянутая на годы. Саске докажет обратное, потому что его глаза зрят в корень и видят истину, и дело здесь не в шарингане. Саске просто видит Наруто. Этого достаточно.

______________

Улочки небольшой деревушки в Стране Рек переполнены предвкушением скудной ярмарки, из-за чего отовсюду доносятся разнообразные возгласы. Люди бедной страны развлекаются, как могут. Наруто считает это совершенно не впечатляющим, ибо за время своих путешествий с Орочимару побывал во многих местах, куда живописнее и лучше. Единственное, чего ему сейчас хочется — найти хоть намёк на рамен, запастись нормальной едой и вернуться в очередное убежище, предварительно не забыв, если повезёт, вывести Кабуто из себя забавы ради. Даже смешно вспоминать, как поначалу Наруто принимал его за довольно приятного молодого человека, с которым они могли бы стать хорошими приятелями. На практике тот ещё склизкий змей, даже похуже Орочимару. Тот хотя бы чётко знает, чего хочет, видит свой путь предельно ясно и не разменивается на не стоящую внимания мелкотню. Кабуто же словно старается моментами пародировать чужую личность, дабы слепить собственную на развалинах некогда существовавшей, и это куда страшнее и непредсказуемее. Запретный свиток вполне чёткий, в то время как Кабуто — незаполненный, но уже безобразно грязный лист. — Будь на чеку, дитя. Я скрыл наше присутствие, как мог, но чувствую не присущую здешним могущественную чакру, — полушипят сбоку на ухо, и Наруто вяло поворачивает голову. Ухмыляющаяся уголком накрашенных губ женщина смотрит на него в упор немигающим взглядом, как у дохлой рыбины, разве что с неожиданно проскальзывающим азартным блеском. Её чёрные длинные волосы связаны в аккуратный низкий пучок, узкие плечи с мертвенно-бледной кожей скрывает традиционное кимоно. Орочимару никогда не брезговал влезать в амплуа женщины, требуй того ситуация. Размышляя об этом, Наруто как-то пришёл к выводу, что Орочимару будто застрял где-то на границе — не совсем мужчина, не совсем женщина, не совсем человек. Раньше обескураживало и смущало, заставляя неловко тупить взгляд под ноги, но сейчас уже привычно, как и большинство вещей. Наруто сам стоит в маскировке, в схожем нарядном кимоно, дабы не выбиваться из общей массы отбывающих ярмарку. Запах сочной жареной свинины щекочет ноздри, желудок жалобно ноет и расцарапывает когтями голода самого себя. Внезапно прямо до затылка пробегаются наэлектризованные мурашки, урчание живота перекрывается низким рокочущим тембром — до боли знакомое чувство, до напряжённо стиснутой челюсти. «Я чую учиховское отродье», — оглушительным урчанием прямо в голове, и Наруто прерывисто выдыхает, распахнув ресницы. Его тянет вступить в спор, выплеснуть вспышку юношеской озлобленности, но любые слова и малейшие звуки застревают где-то внутри, прилипая к стенкам желудка. В толпе, прямо навстречу, продвигаются трое: Какаши, ставший дзёнином седьмого отряда, о чём ему периодически рассказывал сам Орочимару с вечным шпионажем и сбором информации, Сакура, вытянувшаяся, повзрослевшая, с обескураживающе серьёзным взглядом и короткими волосами, еле достающими до плеч — от прежней жизнерадостной задиристой девчушки, лелеющей свои драгоценные локоны, не осталось и следа. — Похоже, они подобрались близко к нашему убежищу. Наконец поиски дали какие-то плоды, — с усмешкой хрипит Орочимару совсем рядом, закрывая рот длинным рукавом кимоно, чтобы незаметно прокашляться. Наруто на мгновение — всего на мгновение — думает, что его рёбра вырвали с мясом, а органы перемололи в фарш. Он почти слышит звук рвущихся тканей, раздавленных лёгких и треск сломанных костей. Саске фирменным учиховским взглядом контролирует местность, придерживая изящными пальцами рукоять катаны в ножнах. Всегда готовый к атаке, к нападению и защите. Чёрные бездонные глаза с едва не кошачьим прищуром переливаются сталью, под нижними веками залегли тени усталости, острыми точёными скулами, кажется, можно вспарывать вены не хуже заточенного куная. Саске сбросил мальчишескую мягкость и худощавость, стал заметно выше и, может, шире в плечах. Саске вырос, изменился до неузнаваемости и одновременно словно воплотился куском вырванного из памяти воспоминания. Вот косится недовольно на беспечно читающего какую-то извращённую книжку Какаши, вот ловко ловит падающий из рук Сакуры грубоватый мешочек, перевязанный верёвкой, вот закидывает из него в рот круглую пилюлю и следом слегка морщит нос в омерзении. Какаши, судя по выражению лица, усмехается под маской, покрывающей его наполовину. Наруто практически может напрячь фантазию и представить себя рядом с ними, и теперь желудок терзает желание выблевать все ошмётки органов прямо здесь. — А Саске-кун вырос крайне сильным мальчиком. И каков красавец, к тому же, — Орочимару хитро щурится — чёртов змей — и быстро облизывает кончиком языка верхнюю губу. Он похоронил Коноху и Саске глубоко под собственными рёбрами, ставшими для них каменной безымянной могилой. Наруто не собирается приходить туда снова и класть на покрытую мхом и пылью плиту цветы. — Уходим, — коротко огрызается, не желая дальше разговаривать на эту тему, тем более с Орочимару. Две фигуры, точно шустрая тень, проскальзывают дальше, ветер сбоку совсем немного колеблется, игриво мазнув его по щеке, и Саске молниеносно разворачивается назад, позволяя нефти глаз заполняться опасным алым с вкраплениями. — Саске-кун? — настороженный голос Сакуры. Пальцы рефлекторно сгибаются в кулаки, впиваясь короткими ногтями в кожу ладоней до жгучих красноватых полукругов. Саске напряжённо вглядывается в толпу, в кучу людей, пытаясь выяснить, кто вообще мог мимо них пройти, не показалось ли ему в целом — что конкретно, самому пока не известно. Саске не привык игнорировать интуицию, к тому же, зачастую она просто сгенерированный вездесущим мозгом анализ, прошедший мимо основной зоны восприятия. Хотя, в любом случае, в такой мешанине людей ничего толком не разобрать. — Саске? Что-то не так? — спрашивает Какаши, наконец оторвавшись от назойливой похабной книжонки, тем самым выводя из некого транса. — Нет, всё... Нормально. Возвращаемся. Саске разворачивается и, не дождавшись ответа от команды, срывается с места, желая поскорее добраться до деревни с отчётом и новым витком годами длящейся миссии. За всё время он ещё никогда не чувствовал, что находится так близко к цели, неизменно толкающей вперёд, несмотря на любые эмоциональные упадки. Саске не из тех, кто опирается на мнимую надежду, потому называет это «знанием» — знанием, что Наруто не мог кардинально измениться, не мог окончательно потушить в себе тот заразительный огонёк. Земля обвалится, моря выйдут из берегов, небеса рухнут вниз, но Наруто Узумаки будет гореть всё так же ярко. И данное убеждение спасало его в те холодные ночи, когда Саске рвал наволочку подушки в одинокой пустой комнате, боролся с желанием сбежать отсюда и перебить всех паразитов собственными руками, крепко спряжённым с противоположным желанием исчезнуть, раствориться, чтобы больше не рассуждать, не испытывать, не дышать. Порой даже самый упёртый и сильный человек допускает слабости. Если дал слабину Наруто Узумаки, то Саске не ведает, кто бы вообще мог безоблачно выдержать тяготы садистки-судьбы. Сложнее всего стало после смерти Третьего, когда Орочимару напал на Коноху и попытался её уничтожить. Разумеется, рядом с ним не оказалось Наруто, только недавно покинувшего деревню, совсем зелёного, неоперившегося птенца, пережившего жуткое потрясение, однако информация о его покровительстве полностью подтвердилась. Как следствие, у Саске сформулировался чёткий план, выгодный и для Хокаге, и для деревни. Конечно, формально они ищут убежище Орочимару, потому как тот невероятно опасен, совершил покушение на деревню, убил Хокаге, да и заграбастал Девятихвостого, являющегося теперь особо опасным отступником Конохи, однако становилось очевидно, что Саске не позволит казнить Наруто. Та безрассудная вера в Наруто, по мнению общественности для него абсолютно нехарактерная, вынуждала Цунаде не раз возвращаться к заунывному бессмысленному разговору, где ей приходилось закатывать глаза и периодически ломать мощными кулаками мебель. Саске иногда умел доводить её до трясучки, оставаясь непреклонным упёртым бараном. Какаши изредка думал, что кого-то это ему напоминало. Саске душила Коноха, она душила весь его клан, как он позже узнал, и душит по сей день, но Наруто, тот Наруто, который ещё не оступился и не скрылся во тьме, любил её всей своей огромной душой. Коноха душит собственными убеждениями, равнодушием и проскальзывающей жестокостью, на которую Третий предпочитал закрывать глаза, но Саске собирается приложить все усилия, чтобы поддерживать для Наруто дом. На лоб приземляется чёрная прохладная клякса, мелкой каплей неспешно стекая к переносице. Саске хмурится, вытирая её кулаком, и поднимает голову, безошибочно замечая летящую прямо над ними огромную птицу Сая. Терпеть не может тратить время на бесполезную чушь, особо никакого смысла не имеющую, потому и совсем не в восторге от необходимости отчитываться перед Цунаде, если Сай способен ёмко всё записать и моментально отправить аккурат в окно кабинета. Надо признать, копящееся раздражение никуда не растворяется, а, наоборот, напитывается, когда Цунаде выделяет им денёк отдыха и велит позже отправляться на поиски убежища Орочимару. Саске понимает, что возразить ему нечем, ведь всё равно не послушают, что надо восстановить энергию после путешествия, пополнить запасы, но бесконтрольное бессилие впивается ему в гортань, впрыскивая яд прямиком в лёгкие. Мгновенная смерть всякой рациональности. Саске всегда был достаточно вспыльчивым, и пускай с возрастом контролировать эмоции стало куда проще, черты характера так легко не смыть. — Саске-кун, погоди, — отзывается Сакура, хвостиком следовавшая за ним из резиденции Хокаге. — Нам же выделили выходной, вот я и подумала... Может, сходим куда-нибудь? Думаю, нам не помешала бы разгрузка после череды заданий. — Не интересно, — сразу режет, рассекая невидимой катаной любые ниточки ожиданий, почему-то на него навешанных. — Как только подготовимся и переведём дух, сразу выступаем. — Ты ведёшь себя как одержимый! Сакура хватает его за руку — раскалённый воск на голую кожу в данной ситуации был бы приятнее. — Послушай, Саске, я знаю, о чём ты думаешь, но прежнего Наруто больше нет, он не вернётся в деревню. Да и его никто не примет, учитывая, что он сделал с сенсеем, что выбрал путь отступника, — быстро выдыхает она, зелёные глаза беспокойно бегают по лицу Саске, теперь повёрнутому к ней наполовину. — Мы... Мы могли бы жить дальше, понимаешь? Если в твоём сердце ещё есть для меня хоть немного места, то позволь мне попытаться сделать тебя счастливее. Ты ведь оглянуться не успеешь, как всю молодость пустишь на заведомо провальное дело. Одумайся, пока не поздно, прошу тебя. Не будь глупцом, ты ведь не такой. Конечно, Сакура не понимает. Саске и не ожидал от неё большего, если за все года безразличных холодных фраз и равнодушия к её странным чувствам она так и не дошла до мысли, что им никогда не быть вместе. Саске грубо вырывает ладонь, встряхивая в воздухе, будто хочет стереть след чужих прикосновений, и продолжает идти — кислое разочарование упирается тяжёлым взглядом в его спину. — Если бросить его во тьме означает быть мудрым, то лучше я останусь глупцом до конца своих дней.

______________

От чрезмерно длительного, резкого, жёсткого бега буквально на пределе всех сил, разрывает лёгкие, из пересохших губ срываются короткие вздохи, жаждущие захватить кислород, но Саске не останавливается ни на мгновение. Какаши и Сакура остаются где-то позади, растворяясь в полумраке убежища, и Саске вылетает из разваленного прохода на свет, щурясь от непривычного солнца. Он рванул вперёд в поисках выхода, как только учуял знакомую чакру. Даже спустя годы, даже с примесью чакры Девятихвостого, Саске не смог бы её не отличить. Саске задирает подбородок, натыкаясь на высокую фигуру в странном лавандовом кимоно с крупной фиолетовой верёвкой, повязанной на поясе. Похожее было у Орочимару, когда тот совершил провальное нападение на деревню. Светлые волосы пушистыми колосками пшеницы отдают золотавым под солнечными лучами, карамельную кожу расчерчивают те самые характерные усы на щеках. Наруто возмужал, вырос и растерял ту детскую непосредственность и наивность, что считывалась в каждом движении, выражении и поступке. И, что самое страшное, голубые глаза его, некогда облизывающие языками пламени и отражающие сами небеса, не выражают сейчас совершенно ничего. В них такая же пустота, как и в лёгком изгибе губ, — Саске почти физически выламывает от того, как же хочется увидеть лучезарную заразительную улыбку Наруто вновь — в одежде, абсолютно ему не присущей, в нарочито безразличном наклоне головы. Внешне Саске старается держаться спокойно и уверенно, но сердцебиение отбивается в горле, заглушая все окружающие звуки. Саске грезил об этом мгновении долгими ночами, днями, годами, и Наруто перед ним, наконец предательски — во всех смыслах — близкий и открытый, ужасающе прекрасен и выводящий одновременно. Гнев, горечь, окрыляющий восторг жгуче разливаются по венам, смешиваясь в единый убийственный коктейль, хуже любой отравы. От такой уже никакая Сакура, даже Цунаде, не найдут противоядия и курса лечения, не отыщут никаких целебных трав, способных купировать симптомы. Саске болен, смертельно болен, его состояние не лучше жуткой лихорадки. А Наруто перед ним — по-прежнему фееричный спонсор самых искренних и сильных чувств. Саске терпеть не мог его несуразно яркую одежду, бьющую зачастую в глаза настойчивым оранжевым, однако сейчас он думает, что Наруто поразительно не идёт лавандовый. — Не путайтесь под ногами. У нас нет времени разбираться с вашими бесполезными играми. Не знаю, что вы разнюхиваете, но уходите, пока не поздно, — отрезает Наруто, негромко фыркая, и резко разворачивается, уносясь из поля зрения. Саске бросает всего один короткий взгляд в сторону прохода, из которого выбрался, внутренне надеясь, что с остальной частью команды всё в порядке, и срывается за ним — естественно, ведь упускать его он больше не намерен. Никогда. Слишком много сил было потрачено на поиски заплутавшего придурка, теперь Саске крепко вцепится пальцами в его уродливое кимоно и не отпустит, только если попробовать вырвать ему руку. В конце концов, они добегают до какого-то леса, где у Наруто окончательно лопается терпение. Удивительно, что это не произошло ещё раньше, учитывая, что он абсолютно не пытался мешать Саске преследовать и бежать за ним. Саске не идиот, прекрасно замечает подобные вещи и делает соответствующие выводы. Замирают напротив друг друга в паре метров, сверля тяжёлыми длительными взглядами, едва не перерастающими в откровенное рассматривание, явно выходящее за рамки. «Скучал» — не совсем правильное слово, но им обоим на ум не пришло бы ничего лучше. — Да что тебе от меня надо?! Я уже всё сказал, свали отсюда, — рычит Наруто, насупившись, словно дикий неприрученный зверёныш, не привыкший к человеческому вниманию. — Ты и так понимаешь. Мы приведём тебя в деревню. Ладонь ныряет в широкий карман штанов, Саске замахивается и бросает Наруто под ноги какой-то смутно знакомый зелёный пластик. Очки. Те самые, что остались валяться на земле в ночь, когда Наруто ушёл из Конохи. Старые осколки юности хрустят под подошвами его ботинок, Наруто мимолётно думает, что если очки и разбиваются, то стёклами вовнутрь. Он, право, считал, что смог отпустить, закалиться за прошедшее время, но ненавистные слёзы разочаровывающе душат, а вспышка боли сжигает сердце в грудной клетке, из-за чего голос выходит незапланированно приглушённым: — Уходи, Саске. — Уйду, как только намотаешь сопли на кулак и пойдёшь за мной. — Я не хочу причинять тебе боль, как ты не понимаешь, тупой кусок идиота?! — срывается Наруто, голос повышается, светлые пряди встают дыбом и бескрайнее небо глаз заливает алым. — Ты? Не хочешь причинять боль мне? — ухмыляется криво Саске. Поздно, опомнись, уже причинил, уже, Наруто — Саске заталкивает эти слова себе в глотку, не давая вырваться наружу, их острые края, точно куски разбитого стекла, разбитого некогда самого Саске, режут его изнутри. Саске сглатывает, ему мерещится настойчивый тошнотворный металлический привкус во рту. — Ты, жалкий неудачник, боишься мне навредить? Не смеши. Ты и пальцем меня не коснёшься, и ты это знаешь. Единственное, что они оба точно знают: Саске врёт. Безбожно, самоуверенно, не краснея, не стыдясь, словно его губы были созданы для того, чтобы из них утекала вязкая ложь вместе с кровью. На деле, Наруто всегда дотягивался до него больше, чем кто-либо. Начиная от оставленного синяка на скуле после очередной драки в академии, заканчивая той чёртовой мимолётной взаимной улыбкой на пирсе, подарившей отголосок прежнего тепла, облизывающего горячими приятными лучами окаменелое, покрывшееся толстой коркой льда, сердце. Наруто дёрнул его, потерянного некогда, озлобленного на весь мир, и в особенности на своего старшего брата, ребёнка, прямиком со дна, вытащил на поверхность и дал сделать всего глоток свежего воздуха — и за это, за немыслимую силу, за яркую улыбку с очаровательной ямочкой на одной щеке, за упёртые попытки противостоять миру и не сдаваться до последнего, Саске презирал и ненавидел Наруто, убеждал себя, что подобный самоотверженный дурак не стоит ни грамма внимания. Саске действительно лжец, потому что он не верит даже себе. Наруто дал ему глотнуть воздуха, а потом сдавил пальцами горло, ударив под дых новостью о своём уходе. И сейчас Саске прекрасно понимает, что жизнь вещь на редкость гадостная и непредсказуемая, потому что самоотверженный дурак теперь он. — Плевать я хотел, что ты себе там надумал. Я собираюсь вернуть тебя в Коноху, домой, — выдыхает Саске, делая шаг вперёд, навстречу. — Один человек сказал мне как-то, что дом это там, где тебя ждут. — Нет у меня никакого дома, Саске! Они считают меня монстром, убийцей, ошибкой, и, знаешь ли, они правы! Они хотели видеть во мне демона, всегда выставляли меня плохим, как бы я не старался. Даже Ирука-сенсей презирал меня за сам факт моего существования, за то, что мне «посчастливилось» стать сосудом для Девятихвостого, так какой в этом всём смысл? — Наруто с трудом заставляет себя оторвать взор от очков на траве, вновь вперив его в Саске. Напряжённые пальцы сворачиваются в кулаки. — Возвращайся обратно. Я не хочу тебя калечить, но мне придётся, если ты не послушаешь. Никому я не нужен, меня там никто не ждёт. — Я жду. — Что? — Я тебя жду, усуратонкачи. Наруто замирает, подобно окаменелой статуе, мелкие травинки постепенно расходятся вокруг его ног, образовывая идеально ровную фигуру. Языки чакры, напоминающие бушующий огонь, красно-рыжие, не привычные синеватые, танцуют вокруг, будто грозясь сжечь дотла не столько любого противника, сколько самого обладателя. Это чудовищная, необузданная, дикая сила, Наруто не принадлежащая. Саске не тушуется и назад не отступает, на кончиках пальцев вспыхивают разряды молнии, шаром сконцентрированные в центре ладони. Смутная усмешка мажет губы при мысли, что те цветом поразительно напоминают глаза Наруто. — Если для того, чтобы ты наконец понял, что у тебя есть дом, мне нужно сломать тебе конечности и тащить на спине силком, то я это сделаю, — заявляет Саске без тени страха, вытаскивая второй рукой катану из ножен. Подошва ботинок плотно упирается в землю, оставляя в рыхлой поверхности неглубокие вмятины. Решимость Саске в противовес ломает что-то внутри Наруто, вынуждая переизбыток эмоций разливаться ядом между органов, и выходить из-под контроля — что практически всегда означает неминуемое разрушение всего вокруг, включая его самого. Чакра Девятихвостого утекает из него, словно в коже методично просверлили множество отверстий, и он панически думает, как остановить окутывающее могущество, но в то же время не может сфокусироваться ни на чём другом, кроме тёмных глаз Саске, затягивающей густой нефти. Зрительный контакт между ними всегда был чем-то особенным и будоражащим, то, что не удавалось ощутить ни с одним другим человеком, и Наруто кусает нижнюю губу отросшими клыками, капля крови стекает до подбородка. — Почему... Почему ты так упрям? Почему бегаешь за мной до сих пор, спустя столько лет? — кричит Наруто срывающимся голосом, тело словно окунают в кипяток, из-за чего всё печёт и чешется. Ногти на обычных человеческих руках превращаются в острые длинные когти, из пупырчатого покрова демонической чакры плавно формируется один хвост. — Я был на этой стороне, поверь. Раньше я горел местью и жаждой уничтожить своего старшего брата, и ради цели был готов опуститься на самое дно. Но я осознал, что есть нечто важнее прошлого, в котором я погряз, — Саске втягивает разрежённый воздух полной грудью, набивая лёгкие еле уловимым дымом. Искренность в словах, простых озвученных буквах, не передающих и половины того урагана в груди, всё ещё слишком сложна для произношения, однако Саске отчего-то чувствует, что если не скажет всё сейчас, то не сможет уже никогда. Другого шанса не будет — и он делает шаг прямиком в пропасть. — Я не сдамся и не позволю последнему моему близкому человеку умереть на дне. Таков мой путь ниндзя. Им кажется, что сердцебиение друг друга синхронизируется, отбиваясь в ушах. «Любовь» — не совсем верное слово, но им обоим не пришло бы на ум ничего лучше. Саске срывается с места одновременно с Наруто, металл катаны останавливается движением ладони, покрытой ужасающей чакрой, и чидори мигом рассеивается. Жар от тела Наруто исходит едва не волнами, сокрушающими всё на своём пути, но Саске льнёт ближе, точно мотылёк, тонкими крылышками машущий перед костром. В глазах Наруто плещется глубокая обида, боль, печаль и неуверенность — в них, в будущем, в исходе битвы. Наруто привык себя ненавидеть, привык жить с мыслью, что он чёртово чудовище, никому не нужное и ни для кого не особенное, привык настолько, что отравляющие мысли въелись ему в кости. Наруто привык думать ночами, старательно прогонять нежелательные размышления и запрещать себе, недостойному, жуткому, мерзкому отродью, мечтать о чём-то большем и лучшем. Он убивал и после ухода из деревни, тренировался до ран, переломов и изнеможения, договаривался с Лисом в сознании, пускай и с немалым трудом, подавляя порывы ненависти — естественно, с незаменимой приставкой «само». Создавалось впечатление, что самостоятельно опускался во тьму, насколько вообще возможно, чтобы в очередной раз подтвердить пропитанному ядом сознанию, что решение скрыться и бросить прежнюю жизнь единственное верное. Не сожалеть, не желать, не мечтать, не вспоминать. Наруто верил, что нигде ему более места нет, никогда и не будет. Верил, что все уроки и рассказы Орочимару — чистейшая правда. И научился ненавидеть. Ненавидеть себя так сильно, что истощать собственное тело казалось почти блаженством, в наказание за червоточину и гниль. Крупные слёзы скапливаются в глазах, скатываются беспрепятственно по щекам, капая на траву. Глаза Наруто ошарашенно распахивается, когда Саске укладывает ладонь, без техники молнии, на влажную щёку, не обращая внимания на неминуемо обгорающую кожу. Саске поддаётся ближе — катана под натиском Наруто с треском ломается, лезвие разлетается по сторонам. Наруто краем сознания догадывается, что тот собирается сделать, но не уворачивается и не отступает, что Саске, разумеется, безошибочно считывает. Наруто думает, что не заслуживает ничего из этого, и становится ужасно слабым, всё равно не в силах отказаться. И когда их сухие губы сталкиваются вместе не в нежном прикосновении, но в яростном и отчаянном жесте, порочная чакра вокруг них взрывается и ослепляет. Если конец света когда-нибудь наступит, то у него будет твоё лицо.