Как приручить Дазая

Когда я вернулась домой после утреннего обхода нескольких соседних лавок, мой муж был занят тем, что привязывал к кровати какого-то окровавленного подростка. На столе валялась новая, только-только отпечатанная пачка денег, перевязанная свежей бандерольной лентой, пол был залит кровью мальчика. Я задумчиво посмотрела в сторону мужа, усиленно борющегося с брыкающимся и извивающимся парнишкой, замотанным в одеяло, как очень большая и сердитая гусеница. Не то чтобы я привыкла к подобным ситуациям, когда я захожу в дом с покупками, все еще полусонная и дезориентированная, и натыкаюсь на кровавые дорожки и незнакомых детей, но, живя с Одой и зная его прошлое, я не нашла этот утренний этюд удивительным. Так что я не стала кричать или визжать от испуга, и даже не выронила ни одного свертка из рук, хоть и при созерцании жуткой сцены хотелось содрогнуться. Я молча сложила пакет с хлебом, бутылку молока и коробку яиц на стол, тщательно стараясь не задевать пачку купюр пальцами. Она была заляпана кровью и не вызывала доверия. Ода, наконец справившийся с нашим маленьким новым другом и закрепив его прочно напротив плоскости матраса, подошел ко мне с тихим вздохом и положил руку на мое плечо.

Я старалась относиться ко всему философски. Ласково чмокнув колючую щеку мужа, я решила пока - только пока – не душить его вопросами и требованием написать объяснительную для происходящего. Помучаю его вечером за ужином или в постели перед сном – потому что сейчас он выглядит уже достаточно вымотанным. Я проглотила свое любопытство и тревогу, вместо этого деловито спросив: - Промыть мальчику раны? - Если дастся. – ответил с неуверенностью Ода. И добавил. – Его зовут Осаму Дазай. Он из Портовой Мафии, но ты его не бойся. Обращайся с ним… По-своему. Ну, как ты умеешь. Как я умею? Я бросила осторожный, пытливый взгляд в сторону Дазая. Он смотрел на нас с мужем маленьким, но злобным волчонком. Я вошла в комнату, отведенную для нашего юного гостя, с домашней аптечкой и настороженной физиономией. Одинокий левый глаз Дазая скользнул по мне с холодящей и противоречивой смесью равнодушия, насмешки, упрямства, неприязни и любопытства. А ведь я ему еще и слова не сказала! Решила и не говорить. Молча присев на край кровати, у его связанных ног, я склонилась над ним, опустив глаза и молча начиная «раскопки» в мокрых, пропитанных кровью слоях одежды. В комнате пахло железом. Мальчик возмущенно дернулся, когда мои руки коснулись его влажной и липкой кожи.

- Больно! – капризно воскликнул он. Я и ухом не повела, продолжая беспристрастно «латать» его. Ода созерцал с самым невозмутимым видом, прислонившись плечом к дверному косяку и потягивая кофе. Тебе помочь, дорогая? Я могу заткнуть ему рот. Сама справлюсь, милый. Лучше приготовь нам троим завтрак. Темный глаз мальчика метался между нами двумя недоверчиво и почти возмущенно во время нашего диалога. Он не мог поверить в абсурдность ситуации – раненый и имеющий при себе очень опасную пачку купюр, он застрял в доме какого-то почтальона и его флегматичной женушки, и теперь они, привязав его к матрасу, спокойные, как удавы, возятся с ним и его ранами. Пожалуй, это было действительно странно, но раз муж решил оставить этого мальчика и ухаживать за ним – значит, на то есть причины, которыми он со мной обязательно поделится позже. Мне остается только поддерживать его и помогать во всем… - Подбородок чешется. – проворчал Осаму, глядя на меня с таким недовольным видом, будто это я навела на него порчу и зуд. Протянув руку, я почесала ему подбородок. Ода тихо хмыкнул. Дазай моргнул, слегка ошеломленный, но, кажется, остался довольным и даже издал низкий звук, отдаленно напоминающий кошачье урчание. И мне показалось, что в нашем доме с того дня действительно поселился кот.

Маленький, бродячий, дикий и взъерошенный. Он шипел, если кто-то – я или Ода – слишком бесцеремонно прикасались к его ранам, недовольно ворчал, если еда не приходилась ему по вкусу, бил «хвостом» (читай – связанными ногами), если ему было скучно, неудобно, жарко, холодно и далее по списку. Ода просил меня относиться к нему снисходительно, и я не возражала. Мне нравился Осаму, даже если он относился ко мне, как очень взбалмошный и избалованный ребенок к своему тирану-гувернеру. Оду он тоже не жаловал – еще бы, ведь тот не дал Дазаю сгнить на улице вместе с его ранами, каков подлец! Ода рассказал мне, как подобрал Дазая на нашем крыльце. Мы лежали в постели, буквально за стенкой от Дазая, и разговаривали об этом тихо-тихо, почти шептались на ушко, чтоб не побеспокоить сон Его Величества Кота. Стены в доме были тонкие, слышимость – хорошая, и наш требовательный друг очень возмущался, если кто-то из нас заговаривал на громкости выше 30 децибелов. Что уж говорить о наших с Одой ночных любовных занятиях! Кажется, придется принять целибат в условиях пятилетнего брака. Пару раз мы рискнули заняться любовью в присутствии нашего чуткого соседа за стенкой, и пожалели об этом, даже если я всю дорогу зажимала рот и закусывала губу. Маленький негодяй улавливал даже малейший намек на стон или тяжелый вздох и пользовался этим, чтобы в дальнейшем кольнуть кого-то из нас едким замечанием или вульгарной шуточкой. Да, поначалу с ним было нелегко. Мы с мужем дежурили у него по очереди, но он был враждебен к нам обоим. Пожалуй, единственное существенное отличие в его коммуникациях с нами заключалось в том, что со мной он усиленно заигрывал и флиртовал назло Оде, и это было почти наивно – неужели пятнадцатилетний шкет действительно намеревался вызвать своим поведением мужескую ревность? Ода снисходительно наблюдал, как Дазай облизывал мои пальцы во время кормежки, строил мне глазки (точнее, один глазик), усиленно усыпал меня небрежными комплиментами. Я оставалась безучастной и продолжала за ним ухаживать со смущением каменного идола, мой муж – молча смотрел и слушал, гадая, насколько далеко зайдут испещренные попытки Дазая разозлить своих «тиранов», как он с драматичными стонами нас называл.

Утро. Я сижу у кровати Дазая и кормлю его выпечкой, периодически протирая его рот салфеткой. Ода готовит на кухне суп к обеду. Осаму пыхтит и ворчит, но ест, изо всех сил стараясь сделать вид, будто не наслаждается слойками с клубничным джемом. Когда я в очередной раз протягиваю ему булочку для укуса, он вместо нее… Прикусывает мой указательный палец. Несильно, скорее играючи. Держит между зубами, щекочет подушечку пальца языком. И смотрит на меня наверх озорно и нагло. Мое дыхание замирает от возмущения столь фамильярным жестом, но я стараюсь урегулировать проблему мирно. Проглатываю свое смущение и молча тяну палец к себе. Мальчишка не отпускает, наоборот, сжимает губы, засасывая мой палец еще глубже. Я слегка краснею и наконец мягко, терпеливо и тихо прошу – Дазай-сан, отпустите. Звуки нарезаемых овощей на кухне внезапно притихают – Ода учуял неладное и теперь внимательно прислушивается к нашему разговору. Точнее, монологу. Дазай-сан, отпустите – в ответ отрицающее мычание и звуки посасывания. Наглец, наслаждается моим смущением и накалом страстей. Я вздыхаю, пытаясь выдернуть палец уже немного настойчивее. Давление его челюстей становится немного сильнее и болезненнее, будто молчаливое – сиди и не рыпайся, я буду держать тебя столько, сколько захочу. Из кухни величественно выплывает муж с поварешкой, заляпанной жиром от бульона. Я смотрю на него, как на своего ангела-хранителя, что, впрочем, так и есть. Ангел с безмятежным лицом и без малейшего намека на ревность, агрессию и иже с ним подходит к кровати и склоняется над наглецом. Мальчик немного напрягается, но пальца моего изо рта не выпускает, с вызовом глядя наверх на наши лица. Поварешка в руках Оды не сильно, но с явным намерением прилетает по лбу Дазая. Последний драматично ойкает и выпускает мой палец с тихим хлопком, потирая место ушиба и проклиная нас обоих.

С тех пор Ода кормил Дазая «с рук» всегда сам. Ему пальцы кусать мальчишка уж не рискнул. Я кормила его только с ложечки кашей и супом. К слову, он был очень придирчив и капризен – критиковал мою стряпню, жаловался на ингредиенты, запах, привкус. Ему было слишком солено, слишком пресно, слишком горячо или холодно, и вообще я готовить не умею, как меня только на кухню пустили, с моими руками и навыками разве что в посудомойки, женщина, больше не приближайся к плите. Я переносила его колкие и недобрые слова со стойким лицом, но пару раз меня прорывало, и я убегала из комнаты нашего едкого гостя, прикусив губу и растирая слезы по щекам, как маленькая девочка. С разбегу прыгала на Оду, который сидел в гостиной на диване и читал газету, утыкалась ему лицом в рубашку и плакала, жалуясь на Дазая, который злорадно усмехался в своей комнате. Ода слушал меня молча, гладил мои волосы, чесал спину и целовал в макушку. Я предлагала депортировать Дазая в ближайшую больницу с такими постановками, но муж мягко и терпеливо объяснял мне обстоятельства в очередной раз, а потом уходил в комнату Дазая и проводил с ним «воспитательную беседу» насчет его обращения со мной. Не знаю, о чем именно они говорили или чем занимались, но из комнаты почти не было слышно разговоров, только приглушенные вопли Дазая. Впоследствии он стал паинькой на мой счет. Но руки все равно любил прикусывать. Как кот. Дазай все время был привязан к кровати, но несколько раз в день мы его отвязывали, чтобы отпустить в уборную. Мне казалось, что даже его шаги, несмотря на ослабленное физическое состояние, напоминали кошачьи – тихие, мягкие. Шаги убийцы. Я предлагала ему помощь, даже если интуитивно понимала, что Осаму и сам может о себе позаботиться. Ему было немного трудно ходить, но он шел. Впрочем, от моей руки не отказывался. Переплетал пальцы, будто мы собираемся на романтический променад, прижимался плечом к моему плечу и томно вздыхал, мурлыкая о том, как приятно отправиться в путешествие с прекрасной дамой – даже если до уборной было шагов семь от его комнаты. Наглый мальчишка.

Он пытался развлечься. Флирт со мной был не только способом атаки Оды, но и одной из его странных игр. И мне, несмотря на его капризное и взбалмошное поведение, было грустно видеть, как он тоскует и томится. В конце концов, он ведь все еще подросток, пусть и из мафии, и будучи командиром специального назначения, или кто он там – Ода рассказывал… Для меня он был просто мальчиком в ранах и повязках, привязанным к кровати и нуждающимся во внимании. Я решила с ним подружиться. Ода ушел разносить почту. Мы с Дазаем остались одни. Дазай напевал нечленораздельную мелодию в своей комнате, долбя ногой об матрас в качестве ритма, а я мыла посуду после завтрака, пока мой мозг хаотично накидывал идеи. Поговорить с ним о кошках? Сыграть ему балладу на гитаре? Предложить парочку раундов армрестлинга? Я вздохнула, настороженно глядя в сторону приоткрытой двери. Тихое напевание стало немного громче - видимо, он и сам привлекал мое внимание. Я вошла в его комнату с небольшой книжкой. Дазай бросил на меня скучающе-недоумевающий взгляд. - Я почитаю тебе вслух. Юноша скептически фыркнул и закатил глаз. Я села бочком на его кровать, мое бедро слегка прижалось к его колену. Тактильный контакт должен был содействовать нашему сближению. Я раскрыла книгу на коленях и, прочистив горло, тихо задекламировала: - Как научиться понимать друг друга. Осаму застонал и закрыл глаза. В дальнейшем я часто читала ему разные книги. Психология ему не зашла категорически, и я учла его пожелания, читая ему эротические французские романы, английские детективы и иногда кого-то из философов. Он слушал внимательно и, кажется, даже наслаждался. Хоть и пытался меня уколоть или поддеть просто вредности своей ради: - Ты слишком громко глотаешь слюну. - Могу сплевывать тебе в лицо. - Слишком медленно читаешь. - Чтоб до тебя успевал доходить смысл. - Копуша. - Грубиян! Муж снисходительно слушал наши перепалки с выражением смирения и веселья.

Ссорились мы часто, по большей части из-за бытовых мелочей или просто несовместимости характеров. С Одой Дазай тоже вредничал, но все-таки знал меру, чувствуя авторитет, силу и стержень в оппоненте. Я же, обладая более мягким и застенчивым характером, была вынуждена усиленно бороться с нападками вредного Осаму и желанием заплакать от них. Издеваться он умел, даже когда я пыталась подружиться. Будь он котом – шипел бы на мои «кис-кис-кис» и замахивался бы когтистой лапой на протянутую с лаской руку. Но я не сдавалась. Я заметила, что он любит сладости, и решила вставать немного раньше, чтобы испечь ему печенья или пирог. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, верно? Даже если мужчина очень юный, сварливый, самодовольный и в расцвете пубертата. Но ему нравилась моя стряпня. Ел он теперь самостоятельно, ведь Ода, не заметив у Дазая больше никаких поползновений к побегу, развязал ему руки. И пока мальчик наслаждался моей выпечкой, я сидела рядом и рисовала узоры пальцами на его коленке, думая о самых незначительных вещах. Дазая поначалу смущала и веселила моя ласка. Кажется, он не привык к нежным проявлениям, поэтому скрывал свою растерянность за насмешкой и небрежностью. - Ты как мать-наседка. Опекаешь меня, воркуешь надо мной. Почему вы с мужем еще не зачали ребенка? - Потому что у меня подозрение на бесплодие. – беспристрастно ответила я.

Моя рука замерла на колене Дазая. Я не пыталась звучать жалостливо или пристыдить его, мой голос был спокойным и мягким, как всегда, даже если слова оставили желчный привкус во рту. Я отвела глаза, медленно собирая свое треснувшее самообладание обратно по кусочкам. Дазай помолчал, вертя в руках бисквит, который он ел, его выражение было нечитаемым, в темном глазу мелькнул намек на уязвимость и что-то еще. Мне было даже интересно, что он хотел сказать. - Вкусные печенья. Испеки такие же завтра. Больше эту тему он не поднимал. И я не заметила, что он стал относиться ко мне с большим пониманием, сочувствием или жалостью. Возможно, он просто не был способен на подобные эмоции. Но с течением дней он стал пригреваться и, например, уже не цепенел, как раньше, когда я гладила его плечо или похлопывала по животу. Он не косил на меня подозрительным взглядом, когда по вечерам я «убаюкивала» его, сидя у него под бочком и гладя его волосы и спину. Он лежал с закрытыми глазами, его забинтованная, медленно и верно заживающая грудь поднималась и опускалась с каждым вздохом и выдохом, сердце билось в спокойном, доверительном ритме под моей ладонью. Он молчал, думая свои мрачные обычные думы, периодически давая мне указания. - Почеши мне макушку. Или: - Гладь чуть левее. Иногда он был в сварливом настроении и отпихивал мои руки, наотрез отказываясь от сессии нежностей. Кот. Большой черный кот.

И все же, в один из таких «угрюмых» его вечеров, когда он отвернулся от меня к стенке с демонстративным видом, я, перед тем как оставить его, наклонилась и поцеловала его в забинтованную щеку. Мою кожу пощекотали ворсинки бинта, мой голос мягко пробормотал ему на ухо с ноткой смирения: - Доброй ночи, Дазай-кун. Поправляйся быстрее. Ошеломление, недоверие и даже что-то похожее на растерянность мелькнуло на лице мальчика. Кажется, он совсем не привык к подобным проявлениям привязанности. Я бы могла увидеть легкий румянец на его лице, если б не многочисленные бинты и скрывающая все плотным занавесом челка. Он молчал несколько секунд, потом нерешительно прыснул со смеху в подушку. В единственно видимом его глазу заискрилось что-то похожее на тепло. Он окончательно отвернулся от меня, пробормотав с нежностью в голосе: - Дурочка… Спокойной ночи. С тех пор он каждый вечер требовал от меня поцелуя на ночь. Иногда я забывала и, собираясь уходить из его комнаты, вставала с края кровати, но он хватал меня за запястье и рывком притягивал обратно к себе, подставляя мне навстречу щеку, лоб или подбородок. И каждый раз после моего поцелуя мне казалось, что в мрачной, безысходной бездне его взгляда мерцал какой-то ласковый огонек. Осаму приластился. В последние дни его пребывания в нашем «гнезде» Ода развязал Дазаю и ноги. Впрочем, как оказалось впоследствии, мальчуган мог распутаться и сбежать в любой момент. Он просто… Не хотел, и эта мысль грела сердце.

Когда он начал поправляться и вставать с кровати, я заметила, что он везде следует за мной по пятам. Дазай не делал это настойчиво и навязчиво, не наступал мне на пятки и не цеплялся за передник. Я замечала его как-то краем глаза и по счастливой случайности: развешиваю белье на веранде – он озорно подглядывает за мной из-за какой-нибудь балки, по кошачьи уцепившись за нее двумя руками и наклонив голову набок. Готовлю обед на кухне – он сидит на стойке и болтает ногами, иногда щипая меня за руку для привлечения внимания. Вяжу в гостиной на диване – он сидит у моих ног на полу и рассказывает мне мафиозные байки, от которых и не знаешь, плакать или смеяться… Жизнь у Дазая была тяжелая и неправильная для ребенка его возраста. В свои скромные пятнадцать с хвостиком Осаму уже был назначен на командование отрядом специального назначения самим боссом, который, кажется, имел на парнишку большие виды. Я была возмущена такой эксплуатацией и выражала к Мори истинную неприязнь, даже если в глаза его ни разу не видала, но мой юный друг небрежно отмахивался рукой от моих переживаний. Он не любил, когда ему сочувствовали, или, что еще хуже, жалели его. Он вообще не любил, когда ему лезли в душу. Впрочем, я и не пыталась – слишком уж мрачной и безутешной она казалась… И все же, хоть он и был ужасно противным, трудным, взбалмошным и раздражающим, я к нему привязалась со страшной силой. То ли во мне играли неудовлетворенные материнские инстинкты, то ли мое природное стремление обнять и обогреть – но я была очень расстроена и печальна, когда Дазай все же покинул наш с мужем дом.

С ним все было хорошо, он вернулся в строй, к рядам мафии, и, что хуже всего – утянул за собой моего Оду! Я была возмущена и, несмотря на всю свою нежность к Дазаю, хотела отыскать его и оттаскать за волосы. Но мальчишка оказался благоразумен и не попадался мне на глаза ближайшие несколько месяцев после того, как Ода, или, как прозвал его Осаму, Одасаку был завербован в Портовую Мафию. Первое время я плохо спала и даже плакала, когда приходилось оставаться в постели одной, если Ода был занят на ночной миссии. Переживания и страхи душили меня – как там он, не ранен ли, в безопасности ли? Но о какой безопасности идет речь, если работа на мафию – это не уход за цветами в саду и не заполнение отчетных таблиц? Но Ода был в порядке, возвращался ко мне под утро целый и невредимый, хоть и ужасно усталый, заваливался на меня в кровать сверху и сжимал в объятиях всю ночь. Мои страхи и возмущение на Дазая, обрекшего моего любимого на такую жизнь, медленно уступали, и я засыпала под мужем довольная и умиротворенная. И наши с ним дни теперь стали гораздо хаотичнее и беспокойнее прежней жизни почтальона и его женушки. Ведь у нас появился Осаму, и день, когда Ода подобрал Дазая, стал одновременно и проклятьем, и благословением. Я все еще на дух не переношу этого мальчишку, и в то же время обожаю его всей душой.

Хотя большую часть времени он проводит с моим мужем за дружескими разговорами и выпивкой в баре, иногда Осаму может почтить своим присутствием и меня. Бывает, что одна из его миссий проходит где-то неподалеку от нашего района, и тогда он заглядывает в гости, стоя на крыльце и глядя на меня со своей фирменной улыбкой в краешке рта. А в озорных глазах, пустых и бездонных, как подводная пещера, мерцает уголек тепла. - Я на чай и на поцелуй в щечку. – шутливо провозглашает он, переступая через крыльцо. Иногда он вламывается весь в крови – своей или чужой. Ему «лень» добираться до какого-нибудь из медпунктов мафии, поэтому он вваливается ко мне и требует по старой дружбе неотложной помощи. Не забывая преувеличенно стонать и ныть, пока я обрабатываю его боевые раны. - Какая же ты жестокая, жестокая, злая женщина! Я непринужденно выливаю на его порез перекиси немного больше необходимого. Осаму воет от жжения. Хорошо, что в нашем районе мало жильцов и никто не подумает, что я режу на своей кухне человека заживо. И можно рассказывать много о выходках Дазая, который появился у нас с Одой, как прибившийся к дому кот. Он не живет здесь, он гуляет и бродит, где хочет. Но это его дом. И это его люди. Он приходит к ним, чтобы поесть, дается погладить себя, тыкается мордочкой в ладонь, требуя ласки. Если он в плохом настроении – сидит поодаль, кося острым взглядом. И ты никогда не узнаешь, о чем именно он думает сейчас, глядя на тебя. Где блуждают его думы? Насколько глубинен и заковырист его разум? Остается только гадать, ужасаться своим догадкам и… Оставаться рядом.

Когда-нибудь я расскажу об этом мальчике и наших с ним днях еще больше. Сейчас я заканчиваю свою рукопись, ведь Ода скоро должен вернуться домой. Сегодня они с Дазаем снова выпивали в баре. Не удивлюсь, если он притащит его с собой. Значит, приготовлю на всякий случай ужин на троих.   *** Решила дополнить записи после ужина. Ода действительно привел с собой Дазая, и мы поели втроем. Они даже выпили по дополнительному бокалу вина, хоть и пришли уже подшофе. Собутыльники аргументировали это «праздничным поводом» - я наконец-то, спустя пять лет наших с Одой попыток, смогла забеременеть. И наш юный друг согласился стать крёстным отцом. Добро пожаловать в семью, Дазай.