Рождественский бал

Большой зал Хогвартса был окутан магией Рождества, словно соткан из света и теней. Тысячи свечей парили под заколдованным потолком, отражая мерцающие звезды на фоне глубокого, почти осязаемого ночного неба, где вихрились легкие снежинки, созданные чарами. Золотистый свет отражался от полированных каменных стен, украшенных гирляндами из вечнозеленого плюща и алыми лентами, а воздух был пропитан ароматами хвои, корицы и теплого меда, доносящимися от столов с угощениями. Музыка вальса, исполняемая невидимым оркестром, лилась плавно, как река, переплетаясь со смехом студентов и звоном хрустальных бокалов. Гермиона Грейнджер стояла у огромного стрельчатого окна, ее отражение дрожало в стекле, покрытом тонким слоем магического инея. Ее платье было настоящим произведением искусства: глубокий изумрудный бархат струился до пола, мягко обнимая ее фигуру, словно созданный для того, чтобы подчеркнуть ее грацию. Лиф платья был расшит тонкой серебряной нитью, складывающейся в узоры, напоминающие морозные кружева на зимних окнах Хогвартса. Длинные рукава из полупрозрачного шифона колыхались при каждом движении, добавляя образу воздушности, а глубокий вырез на спине открывал взгляду ее тонкую шею, украшенную простой серебряной цепочкой с крошечным кулоном в форме звезды. Волосы, обычно непослушные, были уложены в мягкие локоны, перехваченные заколкой с жемчужинами, которые мерцали, как капли росы в свете свечей. Гермиона выглядела как воплощение зимней магии, но ее карие глаза беспокойно скользили по толпе, ища Тома Реддла, ее парня, который исчез в начале вечера, оставив ее в одиночестве среди этого великолепия. — Мисс Грейнджер, — раздался за ее спиной голос, гладкий, как шелк, с легкой насмешливой интонацией. Гермиона обернулась и встретилась взглядом с Абраксасом Малфоем. Его светлые волосы, идеально уложенные, отливали платиной в свете свечей, а черный смокинг, сшитый по последней магической моде, подчеркивал его аристократическую осанку. Его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, внимательно изучали ее. — Неужели столь очаровательная леди проводит вечер в одиночестве? Позвольте исправить эту несправедливость и пригласить вас на танец. Гермиона заколебалась, ее пальцы невольно сжали край платья. Она снова бросила взгляд на зал, где пары кружились в танце, а тени от их движений плясали на стенах, словно живые. Тома нигде не было видно, и это вызывало в ней смесь раздражения и беспокойства. Это всего лишь танец, — сказала она себе, подавляя укол вины. Абраксас был обаятелен, но для нее он был лишь тенью на фоне ее чувств к Тому. — Хорошо, — ответила она, ее голос был мягким, но в нем чувствовалась сдержанность. Она вложила руку в его ладонь, ощутив холод его пальцев, и позволила ему повести себя в центр зала. Они закружились в вальсе, и Большой зал превратился в вихрь света и звука. Абраксас вел с безупречной уверенностью, его движения были плавными, почти хищными, а улыбка — чуть насмешливой, как будто он знал секрет, которого не знала она. Гермиона старалась сосредоточиться на музыке, на ритме шагов, но ее мысли блуждали. Где был Том? Почему он оставил ее одну? Она чувствовала, как взгляды других студентов скользят по ним, шепотки и смешки сопровождали их танец, но это было лишь фоном. И вдруг воздух в зале сгустился, словно перед грозой. Гермиона почувствовала холод, пробежавший по ее спине, будто кто-то провел ледяным пальцем вдоль позвоночника. Ее сердце замерло, а дыхание перехватило. Она знала это ощущение. Медленно, почти против воли, она повернула голову и встретилась взглядом с Томом Реддлом. Он стоял у входа в Большой зал, высокий и неподвижный, как статуя, его темные глаза горели, словно угли, в полумраке. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, но в глубине его взгляда пылала буря, от которой у Гермионы по коже побежали мурашки. Он смотрел на нее и Абраксаса, и этот взгляд был подобен заклинанию, от которого невозможно отвести глаз. Абраксас, почувствовав ее напряжение, проследил за ее взглядом. Его уверенная улыбка дрогнула, и он замедлил шаг, его рука на ее талии слегка ослабла. Том начал приближаться, его шаги были медленными, но уверенными, как у хищника, почуявшего добычу. Толпа, казалось, расступалась перед ним, неосознанно чувствуя его ауру — смесь власти и опасности, которую он излучал, даже не прибегая к магии. Его черный костюм был безупречен, но в нем не было ничего показного: он был прост, но подчеркивал его высокую фигуру и резкие черты лица. Его темные волосы слегка растрепались, что только усиливало его притягательность. — Малфой, — произнес Том, остановившись в нескольких шагах от них. Его голос был низким, почти бархатным, но в нем звенела сталь, от которой даже воздух казался холоднее. Он даже не смотрел на парня, а только на неё. — Я заберу свою партнершу. Абраксас не стал возражать. Его глаза сузились, но он лишь слегка поклонился, бросив на Гермиону взгляд, полный любопытства и легкой насмешки, прежде чем отступить в сторону. Том шагнул ближе, его рука сомкнулась на запястье Гермионы, и она почувствовала, как холод его пальцев проникает сквозь тонкую ткань ее платья. Не говоря ни слова, он повел ее прочь из зала, через лабиринт коридоров Хогвартса, где эхо их шагов отражалось от древних каменных стен, а факелы отбрасывали длинные тени, словно следуя за ними. Они поднялись по винтовой лестнице в башню старост, где царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Комната была небольшой, но уютной: высокие окна пропускали лунный свет, который серебрил пол, а на стенах мерцали старые гобелены с гербами Хогвартса. Том закрыл дверь, и звук защелки эхом отозвался в тишине. Он повернулся к Гермионе, его глаза были темными, почти непроницаемыми, но в них горел огонь, который заставил ее сердце биться быстрее. — Ты танцевала с ним, — сказал он, его голос был тихим, но каждое слово звучало как обвинение. Он шагнул ближе, сокращая расстояние между ними, и Гермиона невольно отступила, пока не уперлась спиной в холодную каменную стену. — Забыла, кому ты принадлежишь? Гермиона подняла подбородок, ее собственный характер вспыхнул в ответ на его слова. Ее глаза сверкнули, отражая свет камина. — Это был всего лишь танец, Том, — ответила она, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо, несмотря на то, как ее сердце колотилось от его близости. — Где ты был весь вечер? Он улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла — только тень чего-то опасного, почти собственнического. — Неважно, — сказал он, его голос стал еще тише, почти шепотом. Он наклонился ближе, его дыхание коснулось ее щеки, и Гермиона почувствовала, как ее решимость начинает таять под его взглядом. — Я здесь теперь. Давай напомним тебе, — промурлыкал он, проводя пальцами по вырезу её платья, — кому именно ты принадлежишь. Лунный свет, лившийся через окно, окутывал их фигуры серебристым сиянием, а огонь в камине отбрасывал теплые блики на их лица. Напряжение между ними было почти осязаемым, как заклинание, готовое вот-вот сорваться с кончиков пальцев. Пальцы Тома скользили по вырезу её платья, давление было чуть слабее того, что могло бы порвать ткань. — Посмотри на себя, — пробормотал он, его горячее дыхание обжигало её ухо. — Оделась как само искушение, а потом удивляешься, когда кто-то клюёт на приманку. Гермиона резко вдохнула, когда его другая рука запуталась в её волосах, слегка дёрнув, чтобы запрокинуть её голову назад. Его хватка была наказывающей, но от этого её трусики мгновенно промокли. Она ненавидела, как легко он доводил её до этого состояния — задыхающейся, податливой, жаждущей. — Расскажи мне, — потребовал он, касаясь губами её шеи. — Тебе понравилось? Его руки на тебе? — Нет, — солгала она. Том рассмеялся, низко и мрачно. Его свободная рука скользнула к её корсажу, пальцы нырнули под ткань и сильно ущипнули её сосок. Она ахнула, выгнувшись от боли. — Лгунья. — Он крутил сосок между пальцами, наблюдая, как её зрачки расширяются. — Я видел, как он смотрел на тебя. И видел тебя — позволяющую ему. Его хватка усилилась, вырвав из её губ стон. Боль между ног теперь была невыносимой. — Ты должна мне извинения, — сказал он, наконец отпустив её волосы и взяв её за подбородок. — На колени. Сейчас. Гермиона заколебалась — всего на секунду — но предостерегающий блеск в его глазах заставил её опуститься на пол. Хорошая девочка. Он не сказал этого. Ему не пришлось. Том медленно расстегнул ремень, кожа с шёпотом выскользнула из пряжки. — Открой свой красивый ротик, — приказал он. — И не смей отводить взгляд. Губы Гермионы разомкнулись, её дыхание сбилось, когда Том сжал основание своего члена — уже твёрдого, уже блестящего на кончике. Он провёл головкой по её нижней губе, размазывая предэякулят, словно ставя метку. — Шире, — приказал он, и она подчинилась, запрокинув подбородок. Первый толчок был медленным, намеренным, смакующим, как её горло трепетало вокруг него. Он не дал ей привыкнуть, не дал времени на вдох — просто трахал её рот в ровных, глубоких движениях, его пальцы сильнее сжимали её кудри, направляя ритм. — Вот так, — прорычал он, наблюдая, как растягиваются её губы. — Принимай. Её пальцы впились в его бёдра, ногти скользили сквозь ткань. Каждый её вздох, каждый приглушённый звук только подстёгивали его. Он притянул её ближе, заставляя её нос уткнуться в его таз, удерживая, пока слёзы не защипали её глаза. Когда он наконец отпустил её, она хватала ртом воздух, слюна блестела на её подбородке. Том вытер её большим пальцем, затем снова прижал его к её губам. — Очисти, — пробормотал он. Язык Гермионы обвился вокруг его пальца, её глаза были прикованы к его. Голод в его взгляде заставил её живот сжаться. Затем он рывком поднял её, развернув лицом к стене. Одна рука прижала её запястья над головой, а другая задрала её юбки, обнажая голую попку. — Это моё, — прошипел он ей в шею, прежде чем укусить. Его свободная рука скользнула между её бёдер, обнаружив её насквозь мокрой. — Чёрт, ты вся течёшь для меня, не так ли? Она захныкала, когда два пальца вошли в неё, изгибаясь как надо— И тут же исчезли. — Нет, — прорычал Том на её протестующий всхлип. — Ты не кончишь, пока я не разрешу. Он полностью расстегнул брюки, его толстый член прижался к ней. — Считай, — приказал он. И затем он вошёл в неё одним жестоким толчком. Дыхание Гермионы вырвалось из неё сдавленным стоном, когда Том полностью заполнил её, растягивая до грани боли. Его рука крепко удерживала её запястья, прижимая к стене, пока он задавал жестокий ритм, каждый толчок его бёдер поднимал её всё выше. — Считай, — повторил он, слегка касаясь зубами её плеча. — Один, — выдохнула она. Его тёмный смех прозвучал у её кожи. — Хорошая девочка. Он трахал её так, словно владел ею — потому что так и было. Каждый толчок служил напоминанием, влажный шлепок кожи эхом разносился в тихой комнате. Её тело дрожало, отчаянно жаждая разрядки, но его хватка на её талии не давала ей тереться о стену, лишая её желанного трения. — Д-два, — выдавила она, её бёдра дрожали. Свободная рука Тома скользнула к её горлу, не сжимая — просто удерживая. Угроза. Обещание. — Думаешь, я не видел? — пробормотал он, касаясь губами её уха. — Как он раздевал тебя глазами? — Его толчки стали резче, глубже. — «Три». Гермиона вскрикнула, её ногти царапали камень, тело сжималось вокруг него. — Ещё, — приказал он, слегка усиливая хватку. — Ч-четыре… ах! Он укусил её за мочку уха, его темп был неумолим. — Ты моя. Каждый твой вздох, каждый чёртов трепет. Моя. Её зрение затуманилось, удовольствие туго свернулось в её животе. — Пять… Рука Тома отпустила её горло, чтобы схватить за бедро, с силой притянув её к себе со стоном. — Ещё. — Шесть! — её голос сорвался, бёдра были скользкими от её собственного возбуждения. Она чувствовала его повсюду — его дыхание на её шее, его член, раскалывающий её надвое, жестокую хватку, не дающую ей кончить. — Семь… пожалуйста… Он внезапно замер, погружённый до предела, и Гермиона чуть не всхлипнула от потери движения. Его губы коснулись её позвоночника. — Проси как следует, — прошептал он. Она задрожала, её тело пульсировало. — Пожалуйста, Том… Его рука скользнула между её ног, кончики пальцев медленно, мучительно обводили её клитор. — Восемь, — выдохнула она, бёдра дёрнулись. — Громче. — Восемь! Его тёмный смешок был полон удовлетворения, когда он снова начал двигаться, его пальцы работали в такт с его толчками. — Девять… о боже… — Посмотри на себя, — промурлыкал он, наблюдая, как она распадается на части. — Так отчаянно стараешься быть хорошей для меня. Тугой узел внутри неё лопнул. — Десять! Том врезался в неё ещё раз, его горячий стон обжёг её кожу, когда он последовал за ней за грань, его пальцы сильно надавили на её клитор, растягивая её оргазм, пока она не задрожала. Он удерживал её, когда её ноги подкосились, его дыхание было прерывистым. — Ещё, — пробормотал он, касаясь её влажной шеи. Гермиона захныкала, но её тело выгнулось навстречу его прикосновению. Ночь была далека от завершения. Том не дал ей ни секунды на восстановление. Его руки скользили по её дрожащему телу, кончики пальцев очерчивали влажный от пота изгиб её позвоночника, прежде чем сжать её бёдра с такой силой, что могли остаться синяки. Воздух между ними был пропитан запахом секса, её возбуждение липло к его коже, пока он прижимался к её спине, всё ещё оставаясь внутри неё. — Ещё, — повторил он грубым голосом, и она захныкала от переизбытка стимуляции — её тело всё ещё пульсировало, всё ещё цеплялось за него. Он медленно вышел из неё, вызвав стон с её губ, затем развернул её в своих объятиях. Румянец на её груди стал ярче, когда его взгляд пробежался по ней — соски напряжены, платье смято вокруг талии, бёдра блестят. Его большой палец скользнул по влаге между её ног, поднеся её к её губам. — Попробуй, — приказал он. Её язык выскользнул, глаза были прикованы к его, пока она облизывала его палец. Тёмный голод в его взгляде вызвал новую волну жара в её теле. Том ухмыльнулся. — Жадная. Он толкнул её на кровать, раздвинув её ноги коленом. Головка его члена коснулась её входа, всё ещё влажного, всё ещё чувствительного — и он снова погрузился в неё со стоном, растягивая её до грани боли. Её ногти впились в простыни, пока он задавал безжалостный ритм, каждый толчок был таким глубоким, что она видела звёзды. Его руки снова нашли её горло, сжимая ровно настолько, чтобы заставить её задохнуться. — Смотри на меня, когда кончаешь. Её зрение затуманилось, тело сжалось вокруг него, удовольствие нарастало— И тут дверь с грохотом распахнулась. Гермиона замерла. Том — нет. Он продолжал трахать её несмотря на вторжение, его хватка усилилась, ритм не сбавлялся. — Продолжай считать, — прорычал он ей на ухо. Её тело замерло от шока, но неумолимые толчки Тома вырвали ещё один стон из её горла. Вторгшийся — Абраксас — застыл в дверях, глаза широко распахнуты, его рука на дверной ручке побелела от напряжения. — Одиннадцать, — прорычал Том, его пальцы впились в её бёдра, заставляя её принимать его глубже. Гермиона ахнула, разрываясь между унижением и неоспоримым жаром, сжимающим её живот. Присутствие Малфоя должно было её остановить — должно было — но то, как Том владел ею, как его член идеально заполнял её, только заставило её сжаться вокруг него сильнее. Смех Тома был низким, тёмным, когда он запутал пальцы в её волосах и резко запрокинул её голову назад. — Тебе нравится, когда за тобой наблюдают, не так ли? — Его бёдра рванулись вперёд, подчёркивая вопрос. Абраксас всё ещё не двигался. — Дв — Гермиона задохнулась, её голос сорвался, когда свободная рука Тома скользнула между её ног, проводя тугие круги по её клитору. — Двенадцать! Ухмылка Тома была злобной. — Громче. Малфой сделал шаг назад, но его взгляд остался прикованным к ним — к ней — его дыхание было неровным. Том трахал её сильнее, вдавливая её в матрас, его пальцы были неумолимы. — Тринадцать, — потребовал он, голос был хриплым от возбуждения. Гермиона всхлипнула, её тело выгнулось, когда удовольствие разорвало её. Абраксас с грохотом захлопнул дверь. Том не остановился. Влажные звуки наполнили комнату, смешиваясь с потрескиванием огня. Горела каждая клеточка её тела — челюсть, бёдра, соски, всё ещё напряжённые под платьем. Том приподнял её лицо, надавив большим пальцем на нижнюю губу. — В следующий раз, — тихо сказал он, — ты вспомнишь, чья ты, прежде чем я тебе напомню. — Затем он притянул её к себе и впился в её губы властным, собственническим поцелуем. Гермиона растворилась в нём, её тело пело от испытываемых чувств. Позже они лежали на узкой кровати в башне старост, их дыхание все еще было неровным, а воздух в комнате казался тяжелым от пережитых эмоций. Гермиона лежала, прижавшись к Тому, ее пальцы рассеянно рисовали узоры на его груди, пока лунный свет отбрасывал мягкие тени на их лица. Тишина в башне была почти осязаемой, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине да редкими порывами зимнего ветра, шелестящего за окном. Но в этой тишине Гермиона чувствовала, как ее мысли кружатся, словно снежинки под заколдованным потолком Большого зала. Она не могла избавиться от образа Абраксаса в дверях, его широко распахнутых глаз, его побелевших пальцев на дверной ручке. И чем дольше она думала, тем больше убеждалась, что это не было случайностью. — Том, — начала она, ее голос был тише, но в нем появилась настойчивость. Она приподнялась на локте, глядя ему в лицо. — Абраксас… Как он вообще оказался здесь? Это ведь башня старост. Он не должен был сюда войти. Том медленно повернул голову, его глаза встретились с ее, и на мгновение в них промелькнула искра веселья, как будто он наслаждался ее попытками разгадать его. Его губы изогнулись в той же знакомой, чуть насмешливой улыбке, но он не ответил. Вместо этого он потянулся к ней, заправляя выбившуюся прядь волос за ее ухо, его пальцы задержались на ее щеке чуть дольше, чем нужно. — Может, он просто заблудился, — сказал он наконец, его голос был низким и спокойным, но в нем чувствовалась скрытая насмешка. — Или искал что-то… интересное. Гермиона нахмурилась, ее брови сошлись на переносице. Она знала, что Том лукавит, но его слова, как всегда, были скользкими, как лед на Черном озере. Она села на кровати, поправляя платье, которое все еще было слегка помято, и скрестила руки на груди. — Не увиливай, — сказала она, ее голос стал резче. — Ты знал, что он придет. Ты хотел, чтобы он увидел. Зачем? Чтобы доказать что-то ему? Или мне? Том тоже сел, его движения были плавными, почти ленивыми, но в каждом из них чувствовалась скрытая сила. Он наклонился к ней, его лицо оказалось так близко, что она могла видеть крошечные искры света, отражающиеся в его глазах. Его улыбка стала шире, но в ней не было ни капли тепла — только холодная, расчетливая уверенность. — А если и так? — ответил он, его голос был почти шепотом, но каждое слово падало, как камень в тихую воду, создавая круги. — Что это меняет, Гермиона? Ты здесь. Со мной. А он — лишь зритель, которому не суждено прикоснуться. Ее щеки вспыхнули, смесь гнева и смущения затопила ее. Она открыла рот, чтобы возразить, но Том внезапно наклонился и поцеловал ее — медленно, глубоко, с той властной уверенностью, которая всегда заставляла ее сердце биться быстрее. Когда он отстранился, его рука все еще лежала на ее затылке, удерживая ее взгляд. — Ты моя, — сказал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — И никто, даже Малфой, не изменит этого. Так стоит ли тратить время на вопросы, на которые ты уже знаешь ответ? Гермиона смотрела на него, ее дыхание было неровным, а мысли путались. Она хотела спорить, хотела вытрясти из него правду, но его слова, его прикосновения, его присутствие были как заклинание, от которого она не могла освободиться. Она откинулась на подушки, ее взгляд скользнул к окну, где лунный свет смешивался с отблесками снега за стеклом. Где-то в глубине души она знала, что Том всегда будет играть в свои игры — и что она, несмотря на все свои попытки сопротивляться, всегда будет частью его шахматной доски. — Иногда я тебя ненавижу, — пробормотала она, но в ее голосе не было настоящей злости, только усталая нежность. Том тихо рассмеялся, его пальцы снова нашли ее руку, переплетая их пальцы. — Нет, не ненавидишь, — сказал он, и в его голосе была абсолютная уверенность. — Ты просто любишь задавать вопросы, на которые я никогда не отвечу. — Том потянулся, снимая с неё платье, его руки задерживались на горячей коже дольше нужного. — Ещё один раунд, любовь моя? Лунный свет продолжал заливать комнату, а тени на стенах, казалось, танцевали свой собственный вальс, храня секреты, которые принадлежали только им двоим.