1989.

"Посмотри, какой красивый вечер,

В этот теплый вечер только я и ты,

Я хотел задушить тебя рядом с речкой,

Но боюсь то, что нас заметят менты."

Суббота, 19 августа. Вкус сухой пыли от соломенной подстилки, которой было усеяно каждое стойло конюшни на ипподроме, тонким слоем оседал на языке. Дядя Сережа, которого так приятельски называли мальчишки, приходящие в тайне посмотреть на случку лошадей, уже привык к этому осадку не только на языке, но и на всем теле. Кожа чесалась, пока конюх с удовлетворенной улыбкой расчесывал гриву Сивке. Лошади стали неотъемлемой частью мира тридцатилетнего мужчины, застрявшего в подростковом возрасте. Лошади - существа, которыми можно было управлять и вписать в мир собственных фантазий. Хоть Сергей и начал ухаживать за собой, выказывая излишнюю, даже пугающую чистоплотность, даже стал нравиться сотрудницам ипподрома, в его голове навсегда осталась одна простая мысль: в представлении окружающих, он - безобразный урод. Типичное состояние, преследовавшее Головкина последние несколько лет, похожее на ступор, уже не так сильно выражалось в повседневной жизни мужчины. Хотя сейчас его легко выдернул из этого состояния шорох соломы позади, ввергнувший Сережу в секундный страх, который шагал за ним по пятам со школьной скамьи. Обернулся и встретился взглядом с полненькой кудрявой женщиной среднего возраста. Ветеринар, Лидия Сергеевна, до дрожи в костях замороченная. Если решилась обратиться к Головкину, которого втихаря на дух не переносила с самого начала его работы на конюшне, значит, либо дело первостепенной важности, либо снова будет просить шугать пацанов, курящих у манежа. — Сереж, — обратилась она вполголоса, заглядывая мужчине за плечо, ладонью поправляя белый платок на голове, — сильно занят? — Не то что бы, — ответил Головкин, быстро вернув свое внимание на кобылу, вилявшую хвостом от приятных почесываний. — Ну вот и хорошо, как раз поможешь. Женщина обтерла запачканные смесью для кормления жеребят руки о резиновый фартук. Только сейчас Сергей заметил в ее запыхавшемся голосе недовольство, ошибочно списав его на неприязнь к своей персоне. — Там скоро стажерка новая явится, ты ей объясни, что да как, — уже после этих слов Головкин знатно напрягся, — Чтоб она делов не наделала, а то малолетняя еще. Непонятно откуда надуло ее.. — Понял. Дядя Сережа дождался, пока женщина с характерным звуком резиновых сапог выйдет из хлева, после чего похлопал кобылу по холке и закрыл за собой стойло, подняв тем самым облако пыли. Сивка недовольно заржала, в то время как Головкин достал пачку "Казбека" и легким движением пальца вытянул сигарету, зажимая меж губ. Понедельник, 21 августа. После недолгой прогулки с группой подростков из лагеря "Орленок", сбежавших покурить, Сергей, сунув правую руку в карман и кончиками пальцев нащупав вторую пачку сигарет, ввалился в хлев. Весь ссутулился, повадками все еще напоминая местного дурачка, коим его считали пару лет назад. Все таки для многих работников ипподрома осталось загадкой - что послужило толчком для таких.. кардинальных изменений в поведении Головкина, долгое время считавшегося в узких кругах если не гомосексуалистом, то махровым онанистом? Собираясь одним широким шагом войти в амуничник, Сережа остановился, зацепив краем уха повторяющийся шуршащий звук, похожий на щетку, которой чистят седла. Ступор сменился торопливым шагом, конюх прошел по заваленному мягким наполнителем хлеву и остановился в дверном проеме, устремив взгляд темных уставших глаз на источник звука. Боков нелестно выругался, хлопнув ладонью по деревянному столу. Чем дольше шел допрос, тем больше бычков наполняли пепельницу, и тем больше Женя уставал от этого разговора. — Че молчишь? — следак сует очередную сигарету в зубы, чиркая под носом спичкой,— Кого видел? — Стажерку, — Головкин не мог перестать затягиваться, мимолетом вспоминая те моменты, когда он только-только проникся курением, сидя на облезлых стульях среди гаражей. — Ну, как выглядела?— Козырев пытался вытянуть из мужчины как можно больше информации. По Сергею было заметно, что этот разговор давался ему с трудом: он говорил прерывисто и томно, не поднимая глаз на следователей. — Роста маленького, кареглазая,— наконец заговорил Головкин, выдыхая сигаретный дым,— Когда зашел, подумал, что мальчик стоит. В длинной рубахе, белой. — Дальше что было?— Боков, как ему это свойственно, не терпел тянуть резину, поторапливая Фишера говорить быстрее. Девушка обернулась, словно почувствовав на своей шее призрачное дыхание, к удивлению отдающее запахом мяса. Волосы, похожие не столько на волосы, сколько на конскую непослушную темно-русую гриву, метнулись через ее тонкое плечо, обрамленное запачканной рубахой. Сергей окинул ее скорым взглядом: маскулинные черты лица ярко контрастировали с исконно женской фигуркой, едва прослеживающейся под мешковатой одеждой. — Стажерка? — спустя несколько секунд неловкого молчания произнес Сережа, наматывая на ладонь тугую веревку, которую все это время теребил в левой руке. Он не сводил глаз с лица незнакомки, испытывая то самое странное чувство, которое посещало его при взгляде на любого худощавого темноволосого мальчика. —Я? Да, — неуверенно отвечает девушка, удивленно хлопая ресницами, будто до этого момента с людьми и не говорила никогда. Она продолжала натирать седло щеткой, все еще краем глаза посматривая на неизвестного мужчину, который стоял в дверном проеме полубоком. Высокий, короткостриженый, обросший легкой щетиной, с утомленным, но глубинным взглядом. — Зовут как? Головкин делает два рваных, в каком-то роде косолапых шага в небольшую комнатку, останавливаясь за спиной девушки и нацеливаясь повесить веревку на крючок рядом с уздечками. — Нинель. Не Нина, Нинель. — Ну, Нинель так Нинель, — Головкин вздернул уголок губ, но сразу вернул серьезное выражение лица, вспоминая прежний страх: он всегда боялся, что люди увидят его почти беззубую улыбку, — Сергей. Веревка с шорохом опустилась на крючок, после чего конюх широким шагом вышел из амуничника.

"Рассветы и закаты, никто не виноватый,

Коньки и самокаты, ты хочешь сладкой ваты,

В десять чтобы дома, на ласку так ведома,

Забыты все запреты в последние дни лета."

Среда, 23 августа. Головкин вытряхнул из кармана кожурки от семечек, проходя в хлев. Стойло Бурана пустовало, чего Сережа по началу не заметил. Лишь вплотную подойдя к стойлу, которое было начисто вычищено, а кормушка с зерном заполнена до краев, конюх понял, что коня, которого он должен был отправить на выездку, уже вывели в манеж. Мужчина даже удивился, ведь обычно такой работой занимался он. Специальность зоотехника была не так распространена, учитывая то, насколько грязную работу приходится выполнять коневодам. Сергею его работа нравилась, даже слишком. Его одержимость лошадьми влекла за собой грязные слухи о том, что если Головкин не гомосексуалист, то зоофил. Иначе никто не мог объяснить его отстраненность и одиночество. Люди всегда суют нос туда, куда не надо. Дядя Сережа вышел из конюшни, и тусклый желтоватый свет, вечно клонящий в сон, сменился яркими лучами солнца, которое иногда перекрывали серые облака. Лес, окружающий ипподром, навевал фальшивое чувство безопасности и мнимого комфорта. Тишина заставляла тебя думать, что здесь, среди крон величественных густых деревьев тебе не грозит ничего. Можно скрыться от всего мира, но он от этого не изменится. Головкин сощурился, чувствуя как лучи света иглами врезались в глаза. Только спустя пару секунд он раскрыл веки достаточно широко, чтобы заметить в самой дальней части манежа девушку, медленно шагающую рядом с огромным черным рысаком, податливо склонившим шею. Картина выглядела забавной: конь был по сравнению с девушкой настолько огромным, что казалось будто он вот вот задавит ее, сделав лишь один шаг. К большому удивлению Сергея, Буран, не любящий незнакомцев и обожающий кусать чужаков, сейчас покорно давал себя гладить и по пятам цокал возле стажерки, которая худощавой ладонью держала поводья, второй рукой поглаживая коня по пышной, уже расчесанной гриве. Ее уставшее лицо засияло, губы расплылись в нежной улыбке. — И что ты почувствовал тогда? — Козырев насупил брови, чувствуя, что история звучит слегка нереалистично. Головкин молчал еще пару секунд, продолжая с ощутимой тяжестью в глазах смотреть в одну точку на столе. Сделал затяжку, выдохнул клуб дыма в лицо следователям. — У меня еще в первый день возникло ощущение, что она мне кого-то напоминала. Вспомнил свою учительницу в младших классах. — Учительницу? — Валера не смог сдержать удивления от слов мужчины. Казалось, он и представить себе не мог, чтобы Головкин в принципе мог думать о женщине. — Я тогда сам не понимал, да и сейчас не понимаю, почему вообще на нее внимание обратил. Я с женщинами не общался. — Почему учительница? — не унимался следователь. — Не знаю. Она ко мне всегда с добротой относилась. Я думал жалость была обычная. Девушка была в той же белой рубахе, широкие рукава которой были изгвазданы в грязи и пыли. Темно-коричневые брюки заправлены в сапоги, явно на несколько размеров превышавшие женскую ногу. Растрепанные темно-русые волосы, небрежно собранные в пучок, впалые скулы, синяки под глазами, выразительный нос с горбинкой. Если бы не длинные темные ресницы и очертания груди под рубахой, Головкин бы посчитал ее за юношу. Хоть осознание того, что стажерка принадлежала к женскому полу, который Сергей по большей части избегал и презирал, он все равно чувствовал дрожь в теле, смотря на худощавые руки девушки, напоминавшие ему руки мальчика, которого он истязал и убил в 1986 году. Сережа тяжело вздохнул, чувствуя как поперек горла встает ком. Сведя густые темные брови к переносице, он развернулся и переваливаясь с одной ноги на другую зашагал в хлев, погрузившись в нахлынувшие фантазии и воспоминания. Он вспоминал, как заставил Андрея Панова вставать на колени, как оттащил его в осинник, как истязал его тело, как кровь фонтаном струилась по побагровевшему телу ребенка. — Я тогда долго держался. До сентября, — монотонно произносит Сережа, затушив очередную сигарету о дно пепельницы, которую опустошали уже четвертый раз за пару часов допроса. — То есть ты до сентября за ней наблюдал? — Боков откинулся на спинку стула. — Да. Иногда перекидывались парой слов. Как никак нас всего трое на конюшне тогда работало. — Понятно. В какой день ты сдержаться не смог? Что произошло? Головкин замолчал. То ли от стыда, то ли от нахлынувших на него воспоминаний о том дне, когда это произошло. Сам не понимал причины - женщины его не привлекали. — Кажется, пятница. Тогда только мы были на конюшне, второй конюх уехал. Пятница, 8 сентября. Щетка с легкостью скользит по крупу Майора, то и дело махавшего хвостом из стороны в сторону. Под ногами хрустели опилки, а уши терзал звук треска старой лампочки. Конюх почесывает лошадь за ухом, не скрывая улыбки, при взгляде на которую люди обычно кривили рожи. Нинель торопливо влетела в хлев, явно не ожидая встретить здесь Сергея. Она встала как вкопанная, смотря на него утомленным взглядом. Головкин встретился с ней глазами, не прекращая чесать грубую шерсть коня, лишь замедлившись на мгновение. Девушка сделала глубокий вдох, чувствуя, как сердце начало биться чаще. Пара секунд - и вот она уже ловко стягивает вальтрап со стены, чувствуя, как мурашки щекочут кончики ее пальцев. Было неясно, от чего она испытывала подобное. Она списала это на свое отчуждение от социума. Нелюдимая, стесняющаяся смотреть на незнакомцев, даже сейчас ей было неуютно обращать на себя внимание. Но, как оказалось позже, это было не той причиной. Выросшая без отца, не смотрящая в сторону своих сверстников и испытывающая проблемы с романтическим влечением к взрослым мужчинам, Нинель не заметила, как молча начала воздыхать по Головкину. Сергей проводил ее взглядом, похожим на взгляд голодающего несколько месяцев человека, которому под нос поставили тарелку с едой. Он тяжело задышал, когда в памяти прокрутил искаженное лицо стажерки, так напоминавшей ему не только убитого им мальчика, но и учительницу в младших классах, которая, казалось, была единственным человеком, которого волновало будущее Сергея, его здоровье и состояние. Перед глазами сейчас было не женское личико с мужскими чертами, а сугубо юношеская физиономия. Длинные русые волосы сменились короткими черными кудрями, а длинная белая рубаха больше не обрамляла женскую грудь, на месте которой ничего уже не было. Галлюцинации, сопровождающиеся кровавыми фантазиями и желаниями, происходили у Головкина чаще, чем энурез в детстве, когда он слышал громкий смех или крик. Вздохи стали более тяжелыми, воспоминания о изувеченном теле ребенка больше не позволяли ему держаться. Головкин с хрипом опустился на колени, быстро спуская брюки. Суббота, 23 сентября. — Вылезай и иди в гараж. Голос Головкина, который еще пару мгновений назад добродушно предлагал мальчику ограбить склад, изменился. Мужчина светил фонариком в лицо ребенка, который закрылся руками. Физиономия мальчика не выражала ничего кроме животного испуга. Он с дрожью в коленях вылез из багажника и послушно последовал в гараж, надеясь, что выполняя все приказы этого человека, он его отпустит. Дверь с железным грохотом захлопнулась, когда мальчик ступил внутрь. Его поглотила тьма, отдававшая привкусом бетона и перегоревшей лампочки. Черная, бесконечная пустота и тишина, в которой было слышно только дыхание ребенка. — На колени вставай. Головкин чувствовал, как возбуждение с каждой секундой нарастает в его теле вперемешку с адреналином. Подросток без промедлений опустился на холодный бетонный пол, молясь о том, чтобы все закончилось как можно скорее. Покорность рождает насилие. Звук расстегивающейся ширинки, собственное жалобное скуление, хрип, вонь от тела насильника, стремянка, тугая веревка и окровавленное лицо. То, что мальчик запомнил перед тем, как в судорогах произнести томное и тихое "пожалуйста", но так и не успев до конца его проговорить. В легких ребенка закончился воздух. Головкин смотрел на труп ребенка, висевший в петле на крюке для лампочки. Темненькие русые волосы, закрывающие гримасу ужаса на лице, худощавое тело, и впалые скулы. В голове Сергея возникло знакомое женское личико, которое ему внезапно захотелось увидеть если не в петле, то хотя бы в крови. Он перевесил мальчика вверх ногами, смотря на кровь, струящуюся из его рта. Во влажных от волнения и растекшейся крови руках Головкин теребил остро заточенный нож, грезя лишь о том, какую часть тела оставить себе на память на этот раз. Отрезал ухо, потом второе, отрубил нос вместе с куском кости, и наконец опустил труп на пол. Ножовкой отпилил голову, вырезал несколько мягких тканей с окровавленного тела и отложил на стол у стены, где невзначай заранее приготовил паяльную лампу. — То есть ты грезил о том, чтобы поиздеваться и над ней тоже? — вопрошает Козырев, ожидая, когда Боков вернется с двумя кружками крепкого кофе. Допрос обещал быть долгим, и два главных следователя по делу Фишера готовились провести еще несколько тяжелых часов в компании убийцы, слушая его исповедь. — Не то чтобы фантазировал. Она просто похожа была, — Сережа поднимает глаза на следователя, в его взгляде читается отрешение. — На мальчика? — Да. — Ты пидор, получается? — вальяжно вошедий в комнату допроса Боков выпалил это с таким пренебрежением, что даже Валере захотелось ему врезать за грубость и бестактность, но Головкин отрицательно помотал головой. — Нет. Мальчики меня интересовали только потому, что я их мог наказать. Козырев опустил глаза на бумажку, в которой с прошлых допросов один из следователей записывал краткими предложениями некоторые важные детали из слов Головкина. "Убивал только тех, кто соглашался с ним грабить, наказывал за курение. По его словам, очищал мир от биологического мусора." Валерий вздохнул, вслушиваясь в сопящее дыхание Сергея, делающего очередную затяжку, после которой он вновь начал повествование. Тело подростка без головы идеально вмещалось в мешок из под песка, который Сергей водрузил на крепкую спину и зашагал к железной двери гаража, нервно сглатывая слюни в перемешку с кровью. Он безостановочно перематывал этот сокровенный момент в своей голове, то и дело чувствуя, как галлюцинация усиливается: вместо испуганных глаз мальчишки на него смотрели жалобные глазки стажерки, хлопающей ресницами. Перед выходом Головкин накинул на голову подростка свою рубашку, пропахшую сигаретным дымом.

"По ночному городу мы с тобой куда-то идем,

Ты сказала "не хочу", но мы этой ночью

С тобой все равно вдвоем."

Вторник, 3 октября. Нинель крутит в руках веточку соломы, взгляд ее темных глаз устремлен на светлый тонкий стебелек. Поджав обсохшие губы, она глянула в сторону манежа, видневшегося в проеме конюшни. Не увидев у забора злосчастную личность, от которой девушка сбежала внутрь хлева, она облегченно вздохнула, но выходить все еще не хотела. Темный грязноватый свет лампы умиротворял, клонил в сон, дарил ощущение лживой надежности. Сунув руки в карманы, Головкин шагнул на соломенную подстилку, заставив девушку встрепенуться и махнуть головой в сторону шороха так резко, что в шее неприятно защемило. Она подняла на него свои опечаленные глаза, и Головкин сразу понял, что что-то случилось. Ему слишком хорошо были знакомы ненависть, гнев и страх. Он не только научился распознавать эти чувства, но и стал руководствоваться ими. Для него эти чувства были воздухом, без которого он не мог выжить. Головкин медленно подходит к сидящей на подстилке стажерке, приземлившись рядом с ней. Он едва не касался ее плеча своим. Если бы в прошлом кто-то сказал ему, что он вот так подойдет к девушке по собственному желанию, он бы не поверил. Дядя Сережа достает из кармана рабочих брюк смятую пачку сигарет и выуживает одну, поднося ее к лицу девушки. — Не курю, — монотонно и полушепотом произнесла Нинель, с неприязнью смотря на сигареты. Ее тошнило от запаха табака с тех пор, когда ее насильно заставили закурить одногруппники из детского дома несколько лет назад. Сергей хмыкнул, сунув сигарету в рот. Пытался нащупать в кармане рубашки спички, но безуспешно. Не желая прощаться с уже таким родным ощущением дешевой штакеты во рту, он просто держал сигару меж зубов. Несколько минут пронеслись незаметно. Быстрому течению времени сопутствовала гробовая тишина, лишь изредка перебиваемая ржанием лошадей и цоканьем копыт. Головкин опустил глаза на макушку девушки, обратив внимание на ее горбинку на носу, а после на медленные движения пальцев, в которых она теребила соломинку. — Чего грустная такая? — заговорил он спокойным голосом, каким он общался с пацанами перед тем как завести их в лес, задушить и изнасиловать. — Да так, — стажерка отвечает нехотя, опечаленно. Нельзя было сказать, что она хотела говорить с конюхом, присутствие которого будоражило ее изнутри, но тишина пугала ее настолько же сильно, насколько серьезные разговоры о переживаниях. Сергей улыбнулся уголком губ, про себя насмехаясь над тем, как жалко и плохо девушка скрывает то, что медленно царапает ей душу. Ему нельзя терять времени, но и расторопность не нужна. — Нормально все будет,— отвечает Головкин вполголоса, почти не разжимая губы, чтоб не выронить сигарету. Нинель подходила под тот самый разряд мальчиков, доверие которых можно заслужить, сказав лишь пару слов в нужный момент. Стажерка перестала вертеть соломину в руках, понурив голову еще сильнее. Ее переполнял стыд, стоящий на контрасте с желанием выговориться и найти помощь. Когда слабый ищет помощи, ее нужно немедленно оказать, и тогда этот человек будет на коротком поводке у того, кто сильнее. — Меня пацан один домогался. Рома Брагин. — Что за Рома? — Козырев не припоминал фамилии Брагина Ромы в деле Головкина, затаив надежду на то, что мальчик все еще жив. — Он с друзьями ходил на лошадей смотреть, — ответил Головкин с тяжело скрываемым наслаждением. Мальчики из соседних лагерей часто приходили посмотреть на выездку или случку лошадей. Рома был душой компании, шумным и нахальным пацаном, за которым, по слухам, ходило много грешков. — Что потом было? — на этот вопрос Валеры, Боков закатил глаза. Зная о том, что Фишер делал с мальчишками, которые плохо себя вели, было глупо спрашивать у него подобное. — А вы не знаете, — с издевкой произнес Сергей, — Я его давно хотел убить. Просто повода не было. Головкин вытащил сигарету изо рта, облизнув губы. Вспоминая Ромку, достававшего ему до плеч, с темными зализанными волосами, нахальным взглядом и чистой кожей, он почувствовал, будто в его голову ударило током. — Я с ним поговорю. Не переживай об этом. Она открылась, доверилась, и клюнула. Головкина радовало и то, что теперь он может чувствовать себя ее приятелем. Став "своим пацаном" среди беспризорных мальчишек и пионеров, он ощутил незримую власть над ними. То же самое он возжелал испытать по отношении к Нинель. Ее губы тронула все еще уставшая, но какая никакая улыбка. Головкин наклонил голову, чтобы получше рассмотреть ее лицо: теперь она не столько напоминала ему Андрея, сколько являлась чем-то новым, отдельным. Дядя Сережа поднял руку, положив тяжелую ладонь на хрупкое девичье плечико. Покрытая кровью плоть монстра постепенно сливалась с кожей невинного существа в лице девушки. Он думал, что коснувшись ее, опорочит. Заставит довериться ему, заставит ее раскрыться. Оголить свою сущность слабой бесхребетной женщины, которых Головкин презирал. И тогда он точно обретет повод для суда. Он хотел ее убить, потому что она напоминала ему мальчика. Но через время он понял, что хотел убить ее потому, что чувства, которые он испытывал к ней, не давали ему спокойно дышать. Убрав руку с плеча стажерки, Сергей поднялся с соломенной подстилки и отряхнул брюки. Сунул руки в карманы и вышел из хлева, делая хромые шаги, чувствуя удовлетворение от того, что все идет по его задуманному плану. Нинель провожала его взглядом, перекрытым парой прядей волос, выпавших из слабого пучка прямо на ее глаза. Она чувствовала, как сердце бешено колотилось в груди. Женская ладошка легла на собственное плечо, впитывая это прикосновение в бархатную, раньше времени покрытую мозолями от работы кожу. Девушка не могла никому рассказать о том, что испытывает. Именно это молчание сыграло на руку Фишеру. Козырев зажал сигарету между костяшек пальцев, задумчиво глядя в середину стола. Допрос вымотал его больше, чем побегушки за Фишером длиною почти в 10 лет, но останавливать мужчину на полуслове было нельзя. Было потрачено слишком много времени, чтобы разговорить Головкина до такой степени, чтобы он сам начал все рассказывать, лишь изредка опираясь на вопросы следователей. Валере уже осточертело слушать то, как зверски конюх расправлялся со своими жертвами. — Правильно я понимаю, что.. После этого разговора ты убил Рому Брагина? — отпив глоток крепкого кофе произнес Козырев. — Не сразу, конечно, — Фишер произнес это с издевкой,— Вечером выследил его около станции. Перхушково. — Там же, где и прошлую жертву? — ненароком спрашивает Боков, чиркая спичкой. —Может, чуть дальше по дороге. Предложил обчистить сторожку, он согласился. Головкин чувствовал, как наручники натирают кисти рук. Вспоминал, как затягивал веревку на шеях убитых мальчиков, как эта самая веревка натирала его пальцы. Боль вызывала у него возбуждение. — Даже если не согласился, все равно убил бы. Снимая с тела черный, похожий на резиновый, фартук, который ему выдали на ипподроме для грязной работы, Головкин ненароком поглядывал в ванночку у стола, на дне которой в крови покоились легкие, кожа с ягодиц и половой член. Тишина смешивалась со звуком капающей крови и редким скрипом виселицы, трещащей от тяжести детского тела. Головкин покрутил клапан паяльной лампы, когда из эжектора повалил язык пламени. Мужчина отдернул руку, смотря на то, как огонь прерывается на мгновение, а затем снова начинает возрастать, издавая глухой треск. Пальцы Фишера касаются мягкого мяса, залитого кровью, будто сладким соусом. Взял за край плоти и поднес к пламени, ожидая, когда мясо с голени Ромы покроется темной корочкой. Головкин предпочитал мясо именно с голени, но в прошлый раз не побрезговал съесть щеки. Все-таки голень оказалась более сытной. Фишер с удовлетворением облизнул пальцы, вкушая привкус жира. Сейчас его волновало лишь то, в какой из мешков поместить мертвое тело на этот раз. Среда, 18 октября. Нинель вернулась из кратковременного отпуска. Никто толком не знал, что за отпуск, да и по большей части всем было все равно. Кому есть дело до беспризорной несовершеннолетней девчонки, которая буквально живет в конюшне? Кто-то иногда называл ее копией Головкина, а кто-то говорил, что она "раскладушка, живущая по желтому билету". Многие перешептывались, что она лесбиянка, не зная как еще объяснить ее отстраненность от своих сверстников мужского пола. В ее возрасте матушки уже наставляли своим дочерям скорее бежать замуж, чтобы не ходить в девках, и уж тем более не обрасти слухами. Хотя женщин и не заламывали за любовь к своему полу так, как мужчин, да и статья была только за мужеложество. Девушка накинула на плечи коричневую ветровку, заворачивая слишком длинные рукава к локтю. День стоял тучный, влажный, конюшня погрузилась в опустошенную тишину. Нинель вздохнула, медленно и нехотя выходя из хлева прямо в манеж. Место, где ее каждый день на протяжении месяца караулил Ромка, пуская мерзкие шуточки, присущие подросткам в пубертате, пустовало. Стажерка облегченно вздохнула, а в голове к ее удивлению всплыло воспоминание о дяде Сереже, по которому девушка скучала, хоть в этом ей и было тяжело признаться самой себе. Она забегала глазами по огромному манежу, но тот пустовал, хотя было слышно, как ветки вперемешку с землей хрустели под тяжелым шагом лошади. Подул неприятный режущий ветер, заставив девушку убрать худощавые руки в карманы ветровки, пошитые внутри мехом. Из-за угла дальнего хлева гордым шагом цокал Буран, на спине которого сидел печально выглядящий мальчик в очках. Нинель изучающе посмотрела на ребенка, узнав в нем Артема, мальчика-аутиста, которого сестра постоянно приводит покататься на лошади. Бурана за узду крепко держал Сережа, опустив голову и изредка поглядывающего на мальчика, неуверенно сидевшего в седле и покачивающегося от каждого шага коня. Увидев дядю Сережу, который, по всей видимости, отвадил Брагина от девушки, та с неловкой, но полной доброты улыбкой зашагала в сторону мужчины, который не замечал ее вплоть до того момента, пока девушка не подошла к нему со спины. — Дядь Сереж, — пронеслось под ухом Сергея, который от неожиданности резко повернул голову к девушке, — спасибо вам. — Да было бы за что, — монотонно произнес Головкин, окинув Нинель взглядом с головы до ног. Он не видел ее почти две недели, и хотя ему хотелось узнать что с ней, он не мог пересилить себя и заговорить с какой-нибудь сотрудницей, чтобы спросить о том, где пропала стажерка. Сергей продолжал вести коня рядом, поглядывая то на мальчика в седле, то на девушку, чья темная русая макушка тряслась у него под рукой. — Ты фантазировал о ней, пока ее не было на ипподроме? — вопрос такого характера застал врасплох не только Головкина, не способного даже сейчас признать правды, но и Бокова, который в своей привычной манере насупил брови и недовольно смотрел на Козырева. — Нет, — произнес Фишер через мгновение, чувствуя странную неловкость, — Может и тосковал, но не фантазировал. — В смысле тосковал? — Боков повел плечами, нагнувшись над столом, — Ты ж сказал, что не любил никогда женщин. — Я не говорю про любовь. На этом моменте конюх замолчал, смотря в глаза следователя. Этот вопрос заставил его вновь убедиться в том, что человек существо настолько глупое, что аж смешно. Головкин не раз говорил, что понятие любви его искажено, и дело тут было совсем не в ней. Любовь для Сережи — боль, насилие и страдания. Хотя отсюда оно и выходит — возможно и любил. — Мне просто нравилась ее компания. Ходит рядом, молчит, иногда только что-то скажет. Валера смотрел на Фишера с нескрываемым любопытством. Он не смог бы поверить в то, что садист и каннибал мог полюбить 17-летнюю девушку, но смог бы поверить, что Головкин мог чувствовать себя нужным рядом с таким же одиноким человеком, как и он сам, нашедшим утешение в компании лошадей. "У него в детстве друзей не было. Наверстывает." — сказала однажды девушка, помогавшая ветеринару, когда одна из уборщиц конюшни спросила ее, почему Головкин позволяет мальчишкам таскаться за ним по пятам. — Как чувствуешь себя? — Головкин опустил глаза в землю, краем глаза цепляя конское копыто, то и дело ступающее рядом с его ногами. — Нормально. Отдохнула, готова к работе, — девушка пожала плечами, глубже сунув руки в карманы. Она шла рука об руку с мужчиной, по-кошачьи улыбаясь. — Ну вот и хорошо. Головкин слышал в голосе девушки нескрываемое счастье. Когда она только пришла на ипподром, казалась мрачнее тучи. А сейчас ее темные глаза светились ярче звезд, как и она сама. Сергею было все равно на настоящую причину ее счастья. Ему было нужно лишь одно - расположить к себе и убить. Но он не мог отрицать, хотя очень старался, что ему нравилось, как она спокойно шла рядом, не кривилась от запаха навоза, который исходил от его одежды и тела, не шушукалась о его сексуальных предпочтениях с другими сотрудницами. Паранойя о том, что его все ненавидят и презирают, исчезала только в присутствии мальчишек и Нинель. Она была такой же одинокой душой, которую люди пытались изувечить своей ненавистью и гнусностью. Но это не значило, что он будет ее жалеть. Конюх сунул руку в карман брюк, нащупал две ранетки и поднес их к девушке, идущей рядом. — Держи. Майора покорми,— произнес он, положив два маленьких яблока в ладонь Нинель, с удивлением смотрящую то на содержимое своей руки, то на мужчину. — Хорошо. Покрутив холодные яблоки в руке девушка собиралась уже развернуться и направиться к стойлу коня, как вдруг мужская ладонь коснулась ее волос. Сергей касался ее макушки неловко и неуверенно, но Нинель совсем этого не почувствовала. Она была слишком ошарашена таким жестом со стороны Сергея, к которому испытывает чувства, не подлежащие объяснению ей самой. Нинель опустила голову и Головкин убрал руку, провожая уходящую стажерку взглядом. Нет, это совсем не то. Волосы мальчишек были жесткими, кучерявыми, а у нее пушистые, почти неощутимые. Пятница, 20 октября. Нинель шатается из стороны в сторону, ощущая, как тяжело двигается конь под ней. Хоть Ворон и был самым крупным рысаком и завидной звездой каждой выездки, занимавший первые места на конкурсах, долгие прогулки влияли на его поведение: этим утром он, встав на дыбы, чуть не сделал одного мальчишку калекой. И как назло, с ребенком в это время была Нинель. Сергей, узнав об этой ситуации, сразу "заботливо" предупредил девушку, что плохо это не закончится. Никто не пострадал, а обычная жалоба родителей не лишит ее работы. Работы, которая все еще не оплачивалась. Нинель работала по собственной инициативе, отделавшись лишь получением комнаты в здании общежития. В этом Головкин находил сходство с собой. Мужчина вел коня рядом с собой, держа за узду настолько крепко, насколько только мог. Ворон все еще нервничал и буянил, а Сергей был настолько близок к лошадям, что одним своим присутствием превращал даже самого дикого зверя в покорное существо. Нинель рассказывала очередную историю из детского дома, когда соседки по комнате чуть не разбили ей голову о раковину туалета. — А с родителями что случилось? — Головкин лишь понаслышке знал, что испытывают дети, потерявшие родителей и воспитываемые в детских домах. Для него жалость была равна слабости. — Ну, отец умер еще до моего рождения, — девушка говорила с едва уловимой ноткой печали в голосе, хоть и понимала, что отсутствие отца в жизни как никак сказалось на ее личности, — А мама нашла любовника и сдала в детский дом. — Извиняюсь. Сергей виновато опустил голову, прокручивая в голове услышанное. Одинокий подросток, у которого никого нет, который никому не расскажет с каким таким дядей Сережей она отправилась на ипподром. Казалось, все шло слишком идеально. — Да ладно. Бывает и хуже, — пренебрегать собственными проблемами, лишь бы не казаться слабым, обычное дело для человека, выросшего в одиночестве и отсутствии любви. Нинель слишком боялась политики отношений. Может она и грезила об истинной, невинной и глубокой любви, но ей больше нравилось молча воздыхать, чем с дрожью в теле ждать, когда человек скажет да или нет. Первый вариант всегда казался ей более близким. В глубине души она хотела быть в одиночестве, которое стало ей таким родным. Хотела убедиться в своей ненужности, в том, что никто не выберет ее среди других. Влюбленность в конюха, который был старше нее на тринадцать лет, не давала девушке покоя. Она и сводила с ума, и пугала одновременно. Каждый вечер стажерка вспоминала, как он здоровался с ней утром, как мимолетно смотрел во время обеда, как силой выдергивал тяжелые мешки с опилками из ее рук. Но кроме этого, она вспоминала и о разнице в возрасте, через которую не могла переступить и которую не могла игнорировать. Она видела в нем не столько мужчину, который ей нравится, сколько отцовскую фигуру, которой ей так не хватало. Поэтому она и не могла понять — влюблена она, или просто ищет себе отца. Проще говоря, она грезила, но если бы выдался шанс, то не согласилась бы на отношения со взрослым мужчиной. Даже сейчас, сидя в седле, завороженная шумом листьев деревьев и бархатным, чуть хрипловатым голосом дяди Сережи, она ненароком вспомнила об этой мысли, и по коже пробежал холодок. Холодок отчаяния, безвыходности. — ...и ты воспользовался тем, что она сирота, понимая, что никто не станет ее искать? — подвел итог Боков, сопровождая каждое слово стуком пальца по столу. — В том числе, — Фишер закурил вновь, с характерным звуком выпуская дым, — Ее было легко обмануть. Ведомая. — Ты не думал, что.. может, она в тебя влюблена была? — ко всеобщему удивлению выпалил Валерий, сцепив руки в замок. Он был весьма проницательным. — Не знаю. Вряд ли. Раздался протяжный свист, который Головкин узнает из тысячи. Подняв глаза в сторону неприятного громкого звука, губы конюха скривились. Сторож, так напоминающий ему вахтера из школы, домогавшегося его в детстве, всегда вызывал у него отвращение и неприязнь. Хоть сам Иванов и был хорошим человеком, это не мешало Головкину думать о нем, как о неприятной личности. — Нинель, подь сюда, — нарочито недовольно и громко вскрикнул мужик, махнув девушке рукой и подзывая к себе. Конюх всеми фибрами души почувствовал, как Нинель сжалась в седле от стыда, желая как можно быстрее слезть с коня. Ворон был достаточно большим жеребцом, поэтому Сережа без промедлений положил обе руки подмышки девушки и слегка приподнял ее над седлом, после чего с легкостью помог ступить на землю, в то время как Нинель крепко вцепилась в плечи Головкина тонкими пальцами. Ее лицо в тот момент вызывало у него чувство удовлетворения - оно уверяло, что все его попытки и старания дадут свои плоды. Хотя этот жест был всего лишь "добрым" актом помощи. Нинель почувствовала, как небо упало на ее плечи, с каждой секундой все сильнее придавливая ее к земле. Она не поднимала глаз на мужчину, стесняясь своей реакции. Вместо слов благодарности, стажерка быстрым шагом двинулась к мужчине, который в ожидании поставил руки в боки, а его лицо сквозило недовольством. Головкин не мог избавиться от ощущения зуда в пальцах. Будто под его кожей бегают тысячи насекомых, съедая заживо. Руки жаждали обвиться вокруг ее шеи, а язык требовал ощутить сладость ее мяса вперемешку с кровью.

"Ты все мне сказала,

Мне больше не нужно смотреть на тебя,

Так просто, так мало

Ты стала другая,

Прости, но прощай."

Вторник, 31 октября. Копаясь в амуничнике, перебирая в коробке стремя на смену, Нинель тяжело дышала, чувствуя нарастающее напряжение и тревогу. С самого утра ее не покидало ощущение, что день не пройдет без происшествий. Ходя как на иглах до самого вечера, она даже не разговаривала с работниками ипподрома. Хотя, она и до этого с ними не говорила. Почти. Стажерка не могла отрицать, что слухи о ней, уже успевшие за короткий срок пропитать стены конюшни, оставили на ней отпечаток. Такой же отпечаток на ней оставило и появление Головкина в ее жизни. Каждый день проводимый с мужчиной заставлял ее все больше и больше убеждаться, что он для нее не просто объект тихого воздыхания. Если бы дядя Сережа был здесь, она бы точно поделилась с ним своим состоянием. Тонкие, почти болезненно худые руки продолжали шуршать в коробке в поисках подходящего стремени. Хотелось скорее убраться из этой маленькой комнатушки, залитую грязным тусклым светом, который заставлял Нинель испытывать тошноту. Тошнота резко отступила, как только стажерка почувствовала, как в спину перестал дуть ветерок с улицы, а на стену напротив падала длинная тень. Она почувствовала знакомый запах постиранного белья, но удивилась тому, что дядя Сережа вернулся так рано и напрягающе стоял позади. Мужчина присел на корточки, приблизившись к уху девушки и положив подбородок на ее плечо. — Только пискни. Его дыхание внезапно стало мерзким, голос вызывал противные мурашки, а в голове не укладывался вопрос - что вообще происходит? Карие глаза девушки смотрели в коробку перед собой, а грудь тяжело вздымалась от дыхания, учащавшегося с каждой секундой вплоть до того момента, пока она не почувствовала на своей шее холодное лезвие ножа. Нинель не верила, или не хотела верить в то, что дядя Сережа, добрейшей души человек, всегда приходящий на помощь, который хоть и по своему, но заботящийся о ней, сейчас приставил мясницкий нож к ее горлу. Перед глазами помутнело, и Нинель уже находилась не в этом тесном амуничнике, а в каморке сторожа, мерзкого и старого мужика, которого все дети детского дома обходили стороной. Девушка слышала лишь треск рвущейся одежды, не способная пошевелиться. Она вдыхала запах пропахшей дешевым одеколоном кровати, бессильно утыкаясь в нее носом, и тихо скулила. Тело одолела слабость, а глаза, казалось, иссохли, не способные больше закрываться. Ей пришлось лишь тихо вслушиваться в разрывающий сердце скрип кровати. Наваждение прошло, заставив девушку окунуться в еще более пугающую реальность. Впервые ей хотелось остаться в том воспоминании, не желая воспринимать то, что происходит. — Не надо.. Пожалуйста.. — глотая воздух ртом, произнесла шепотом Нинель, уже успев чуть ли не захлебнуться в собственных слезах. Она еще надеялась на то, что стоящий позади Сергей - не страшный монстр из ее кошмаров, что он послушает ее и отпустит. У Головкина перед глазами возникла знакомая пелена. Он вспомнил эти слова, режущие его слух сладко и протяжно. Теперь вместо русой девушки перед ним, повернувшись спиной, трясся мальчик, в памяти Сережи запомнившийся с панамкой на голове, растянутых в коленях штанах и белую футболку, запачканную в грязи. Он вспомнил, как мальчик умолял его не трогать, вспомнил, как видел в ребенке себя. Он мог сделать всего одно движение, которое доставит ему такой желанный оргазм, которое наконец подарит ему успокоение. Он мог рассечь ей глотку, уволочь труп в машину и изнасиловать ее в гараже. Но почему его рука так сильно задрожала? — Я помню, как повалил того мальчика на землю, но не мог его убить,— хрипло забормотал себе под нос Фишер. Козырев прикрыл рот рукой, сведя брови к переносице и прислушиваясь к каждому слову садиста, который говорил об убийствах с таким удовольствием, что вера в человечность в нем уже не имела возможности к существованию. — А ее почему не убил? — Боков говорил с Головкиным, как с животным. Хотя он и был на самом деле чудовищем. Фишер пожал плечами, молча затягиваясь и выбрасывая бычок в пепельницу. Мужчина долгое время не пытался ответить на этот вопрос даже самому себе. Но в конечном итоге ответ он все таки нашел. Девушка почувствовала, как лезвие перестало касаться ее кожи, а мужчина отшатнулся от нее, создавая пространство для побега. Дрожащие ноги, еле держащие женскую тушу, зашуршали по скрипящим доскам, и Нинель обогнула Головкина, с невероятной скоростью выбежав из комнаты. Адреналин ударил в голову так сильно, что от шока стажерка глотала воздух до боли в горле, но не смогла сдержать тошноты и опорожнила желудок прямо у забора манежа. Головкин успел лишь на секунду проводить ее взглядом. Пальцы сжимали рукоять ножа так сильно, что оставили на коже характерный отпечаток. Она сбежала, предала его, поступила плохо. А у него появился повод для расправы. Именно этого Фишер и добивался. Он знал, что она сбежит. Но он не мог избавиться от чувства, напоминавшее ему проигрыш. Он снова позволил себе упустить жертву. Снова дал себе слабину. Больше он этого не допустит. Суббота, 4 ноября. Это был последний день, проведенный ею на ипподроме. Нинель собрала свои вещи из общежития, наспех сунула их в широкую спортивную сумку, и пошла по дороге у лесополосы, не оборачиваясь в сторону злополучной конюшни. Она несколько дней просидела дома и, казалось, проплакала все слезы. Еда не лезла в рот, ее тошнило собственным желудочным соком, а в голове уже не возникал вопрос, который в тот день пролетел в ее голове самым первым — почему дядя Сережа так поступил. Она не могла без слез и приступов тошноты вспоминать его лицо, чувствуя, как ее изворачивает наизнанку. И говорить не нужно, насколько ей было больно. Не столько физически, сколько ментально. Нинель не реагировала ни на один звук вокруг, ни на чужие голоса, ни на вопросы о том, почему она уходит с ипподрома. Фишер не думал, что она станет настолько доступной, и это вновь сыграло ему на руку. Он остановил красный москвич не слишком близко, но и не слишком далеко, чтобы не тащить ее сильно долго. Заглушив машину, скрипнув передней дверью и ступив на сырую от недавно прошедшего дождя землю, он с прерывистым дыханием зашагал в сторону девушки. Она шла медленно, утомленно, испытывая ужасные боли в ногах. Фишер резко схватил ее за волосы, обвив тонкую шею локтем и прижав к груди. Его хватка была достаточно крепкой чтобы она не вырвалась, но не позволяющей ей задохнуться и раньше времени погибнуть. Нинель будто испытала электрический разряд, от ужаса она даже не успела начать брыкаться, когда Головкин уже дотащил ее худощавое тело к багажнику машины. Только оказавшись рядом с москвичом, девушка попыталась схватить Сергея за длинный коричневый плащ, но тот лишь зажал копну волос в руке, повалил ее в багажник машины и пару раз с глухим звуком ударил ее головой о стенку, смотря, как резко она перестала шевелиться, а в закрывшихся через пару секунд глазах застыл животный страх.

"Ненавижу твои губы, но люблю твои глаза

Может выбить тебе зубы?

Знаю, солнце, так нельзя

Ты восьмое чудо света, я хочу тебя убить,

Как так можно ненавидеть?

Ненавидеть и любить."

Воскресенье, 5 ноября. Кисти рук были стерты до крови в попытках разорвать тугую веревку. Эти попытки продлились не долго и усталость взяла свое. По раскрасневшимся щекам текли соленые слезы, от которых кожу больно щипало. Нинель обессилено смотрела в пол, уложенный больничной плиткой с пятнами алой крови. В помещении пахло не просто плохо, а скорее отвратительно мерзко. С каждым вздохом у Нинель возникало ощущение, будто ее окунули в таз с кровью, заполнявшую ее ноздри и протекающую в горло. Она не поднимала заплаканных глаз на Головкина, сидящего на хлипкой табуретке напротив, с сигаретой в зубах, залитого тусклым светом от единственной, редко мигающей лампочки. Перед ней сидел не человек, в котором она видела отца, а грязный монстр, один взгляд на которого заставлял девушку испытывать рвотный позыв. Его лицо, до этого видящееся ей в счастливых снах, вызывало ни что иное как отвращение. Когда дядя Сережа дышал, Нинель содрогалась от страха. Когда дядя Сережа шевелился, ее сердце замирало. Когда дядя Сережа вытаскивал сигарету изо рта и выдыхал клуб едкого дыма, Нинель молилась, чтобы он поднялся и убил ее как можно скорее. Она поняла, что не выйдет отсюда живой. Фишер смотрел на ее лицо, наслаждаясь тем, как комочки дешевой туши расплываются вниз по ее щекам, образуя пятна под глазами. Его будоражит вид девушки, завернутой в широкую рубашку, обляпанную кровью и грязью, в джинсы с подворотами и разорванными коленками. Головкин мысленно хвалил себя за находчивость, благодаря которой додумался сохранить одежду убитого мальчика. Иначе сейчас, он был уверен, не испытывал бы такого удовольствия от боли в карих глазах, напоминавших ему глаза убитого Панова. Сделал очередную затяжку и опустил глаза в лужу крови под босыми ногами, оставшуюся после Ромы Брагина. — Значит смотри. Его голос сквозил безжалостностью. Нинель уже сто раз успела подумать о том, насколько хорошо Головкин скрывал свои истинные намерения. Все это время он хотел ее убить, а она невинно крутилась вокруг него в надежде получить хоть каплю той любви, о которой мечтала все детство. —Выхода у тебя нет. Фишер поднимается со скрипучей табуретки, смотря на дрожащую девушку в углу. Синие джинсы окрашиваются в алые пятна, пока Нинель ерзает на полу, стараясь слиться с холодной грязной стеной. Он приближается к ней, возвышаясь над ее тушей как голодный зверь. Пропахший мясом и кровью голодный зверь. Нет, хуже зверя. Звери быстро растерзают твое тело, чтобы не умереть от голода. Мучения не продлятся долго. Лучше бы он был зверем. Он нахально ставит руки в колени и нависает над ее дрожащим телом, чуть ли бьющимся в конвульсиях от животного страха. Он чувствовал себя богом. — Ты же хорошая девочка, да? Рука Фишера ложится на макушку девушки, затылок которой обагрен запекшейся кровью. Она вспоминала, с какой, казалось, любовью он делал это раньше. Нинель хотелось откусить ему руку, выломать пальцы, сделать все, чтобы он больше никогда не дышал. Она подняла на него красные глаза. А он ухмыльнулся, видя, сколько страха и беспомощности в них заточено. — Послушная. Козырев хотел закрыть уши руками, чтобы не слышать того, с каким наслаждением садист рассказывал об издевательствах над девушкой. Он уже успел пообщаться со многими маньяками, серийниками и психами, но каждый раз после закрытия дела уходил в тяжелый запой. — Долго планировал? — спрашивает Боков, чей взгляд испепеляет Головкина уже несколько минут. С каждым произнесенным Фишером словом он жалел, что не дал Добровольской забить молотком эту мразь в его же гараже. Сережа уточняюще взглянул на следователя, не до конца понимая, о чем конкретно он говорит. — Издевательства долго планировал? — Нет. Молчание Головкина давило на обоих мужчин, осознавающих, с каким животным они закрыты в одной комнате еще на несколько часов. — Я сразу как ее увидел, подумал, что точно убью ее.

"Все потому, что я один из тех немногих

Кому ты не сказала

Слово да."

Понедельник, 6 ноября. Каждый вздох дается ей с огромной тяжестью. Руки страшно болели, страх уже давно сменился желанием поскорее умереть. Головкин никогда не интересовался искусством, но искренне считал Нинель своим лучшим произведением. Он не был верующим, но почему-то идея пригвоздить жертву к стене своего гаража жутко его возбуждала. Ему не составило труда поднять тело потерявшей от удара по голове сознание девушки, раздеть и гвоздями прибить ее худые руки к бетонной стене, с которой в некоторых местах для удобства он отбил плитку, чтобы строительные гвозди лучше держали на весу тело. Сидя перед ней на той же самой табуретке, Фишер подносит ложку с овсяной кашей ко рту девушки, которая находилась на грани очередной потери сознания от боли и шока, насильно проталкивая еду внутрь ее рта. Нинель приоткрывает губы и очень медленно, не пережевывая, глотает кашу, чувствуя как от каждого глотка обезвоженное горло разрывает от боли. Все что ей остается - надеяться на то, что на распятии ее на стене он остановится. Фишер опускает кружку из тонкой стали в детскую ванночку, дно которой было немного заполнено кровью девушки. Непонятно только как она смогла выжить после такой потери крови, хотя этой жидкости в ванночке едва хватало на две кружки. Наполнив алой вонючей жидкостью кружку, Головкин так же насильно заставляет Нинель сделать глоток собственной крови. Она морщится, но проглатывает, понимая, что ничего не сможет сделать. Девушка вся пропахла железной вонью, от чего воротило желудок. Тонкая струя крови волочится по ее подбородку и стекает на обнаженную грудь. — Ну вот. Видишь, — вполголоса пробормотал Сережа, хищно, почти сумасшедше ухмыляясь, — Хорошо себя вести будешь, может и отпущу. Нинель сдерживала рвоту не долго, и содержимое сначала желудка, а потом и ее рта вылилось прямо под ноги мужчины, на что тот отреагировал вполне спокойно. Он только и ожидал того, чтобы Нинель стала для него мерзкой, грязной и гадко пахнущей. Чтобы ее не было жалко убивать. Она не могла произнести ни слова, ей едва удавалось шевелить посиневшими губами. Хриплые стоны изредка извергались будто из недр ее внутренностей, которые Фишер планировал вырезать и съесть. По щеке Нинель потекла тонкая струйка соленых слез. — Чего плачешь? Головкин как будто насмехался над ней. Он жаждал ее крови на своих руках, жаждал ее крови на своих губах, жаждал, чтобы ее кровь оросила каждый угол его подпольного ада. — Больно? Нет, это еще не больно. Эти слова молнией прогремели в голове девушки, понимающей, что мучения еще не закончились. Садист будет играться с ней до тех пор, пока не обескровит ее тело, не снимет кожу и не поотрезает самые сочные куски мяса. Мужчина поднялся с табуретки, слышались липкие от крови шаги его босых ног. Девушка не могла поднять головы, едва способная двигать глазами. Она лишь слышала, как Головкин перебирал что-то за столом, стоящим у стены. Глухой деревянный стук, лязг железа, все это заставляло изувеченные кисти рук дрожать в судорогах. В конце концов Фишер развернулся лицом к девушке, которая даже представить не могла, насколько ей повезло не увидеть его омерзительное лицо, полное наслаждения и гордости от своих действий. Нинель даже не могла закрыть глаза от накатившей еще с прошлого вечера слабости. Периферийным зрением она наблюдала, как дядя Сережа садится обратно перед ней, крутя что-то в руке. Глазные яблоки замерли, она не имела возможности смотреть по сторонам, будто ее накачали сильнодействующим наркотиком, медленно разъедающим разум. Тело поразила острая боль. Фишер воткнул острие резака в ложбинку между грудей, после чего сменил угол наклона и повел вниз к животу. Нинель чувствовала бурление крови в теле, казалось, что она изливалась на внутренние органы. Руки и прибитые гвоздями к стене ноги задергались в конвульсиях, кожные ткани разрывались об эти самые гвозди от резких движений. Головкин продолжал рассекать лезвием женское тело, смотря на то, как кожа медленно расходится по сторонам от места разреза. Нинель болезненно закатила глаза, скуля и тратя последние силы на то, чтобы изорвать ноги и руки о гвозди, чтобы не чувствовать, как холодный металл прорезает кожу на ее животе. Фишер буквально выронил резак из рук, и тот с характерным звуком упал в лужу крови, в которой виднелось отражение мужчины, медленно прильнувшего к животу обнаженной девушки, ртом ловя капли вытекающей крови. Он глотал ее так жадно, так быстро, будто обезвоживание мучало его уже несколько месяцев. Кровь заполняла его рот с огромной скоростью, и собственное тело содрогалось, впитывая в себя жалобное скуление, которое было единственным, что могла произнести Нинель, истекающая кровью. Фишер впился пальцами в обнаженные бока девушки, уже чуть ли не кусая ее. Казалось, будто он вот вот сдерет с нее кожу зубами заживо. Его возбуждало ощущение ее крови, смешанной с кусочками мяса, которые оседали на поверхности его зубов. Дядя Сережа опечалено поднял глаза на девушку, почувствовав, что она больше не двигается. Вторник, 7 ноября. Фишер безнадежно осматривает зияющую в ее животе дыру, все еще изливающуюся кровью, которая должна была уже затопить весь подвал. Мужчина посмотрел в свою руку - сердце, которое он вытащил из грудной клетки убитой девушки с секунды на секунду перестанет биться. От него больше не будет смысла, если оно перестанет функционировать. Сережа отбросил орган в железный неглубокий таз, до краев заполненный кровью, на поверхности которой вырисовывались очертания вырезанного желудка. По неизвестной самому себе причине он решил не трогать остальные органы. Фишер смотрел на тонкие посиневшие губы девушки, с уголков которых капала кровь. Рот мертвой Нинель был полностью заполнен кровью. Он поднес палец к холодной коже на губах, приоткрыл их и почувствовал, как алая жидкость обволокла кончик пальца, после чего потекла по нему и закапала на пол. Почему-то при взгляде на мертвое тело девушки Головкин не испытывал такого наслаждения, какое испытывал до этого, пока мучал ее. Он пытался мастурбировать, но ощущения были абсолютно не те. Он погрузился в тоску, не способный даже разобраться в собственных ощущениях. Фишер изувечил тело настолько, насколько только мог, чтобы получить хоть какое-то удовольствие. Вырезал обе груди, изрезал половые органы и даже коротко обрезал волосы, чтобы Нинель походила на юношу. Но это не помогло. Садист пытался спрятать лицо руками, лишь бы не смотреть на следователей, которые заставляли в подробностях вспоминать тот день. День, закончившийся смертью человека, который на самом деле был Головкину ближе всех остальных. — Ты жалел о том что сделал? — это был не последний, но заключительный вопрос, который в любом случае не смог бы дать Козыреву надежду на остаток человечности в животном в лице Сережи. — Не жалел. — Конечно не жалел, Валер, — Боков затушил сигарету о дно пепельницы, стряхивая со лба пот, — Он и о мальчишках не жалел. Фишер лишь ухмыльнулся. — А если отмотать время назад, ты убил бы ее снова? — Козырев цокнул языком на язвительный ответ Жени, но в глубине души был с ним согласен. — Убил. Боков издал громкий издевательский смешок, поднимаясь со стула и громко шоркая брюками о пол, зашел сидящему за столом Фишеру за спину. — Почему ты тогда девочек больше не убивал? А? Раз так понравилось? — Не понравилось. Только когда тело выбрасывал понял, что зря убил. Но я не жалею.

"Я везу тебя в лесополосу

И хочу там расчленить,

Я везу тебя в лесополосу

И хочу до полусмерти избить.

Будут отдельно руки твои и отдельно твоя

голова,

Будут отдельно ноги твои и отдельно твоя

пизда."

Среда, 8 ноября. Тело стажерки было достаточно легким, чтобы Головкин мог запросто поднять его и держать в руках, стоя по колено в воде болота, куда скидывал другие трупы. Он смотрел на тело Нинель, которое уже успело покрыться трупными пятнами. Отвратительный запах ее плоти, которым был пропитан весь гараж, теперь развеялся в воздухе, впитывался в воду, оседал на коре деревьев. Сережа больше не мог смотреть на то, как при жизни добродушная и ведомая девушка, сейчас бездыханно лежит в его руках, почти невесомая, молчаливая, как раньше. Мужчина зашел глубже в воду, и только когда она достигла его плеч, пропитав голубую клетчатую рубашку осевшей на поверхности растительностью, смог отпустить тело девушки, наблюдая за тем, как оно стремительно опускается под воду. Казалось бы, он осуществил задуманное, смог почувствовать себя судьей, решающим жизни других людей. Но эта смерть не принесла ему удовольствия. Мучения - да. Но не смерть. — Ты говорил, что причиной ее смерти было предательство. Ты хотел ее изнасиловать? Там, в амуничнике, — Козырев сложил руки на груди. — Нет. Нет, даже не собирался, — нервно забормотал Фишер, мотая головой, — Я бы не тронул ее. Хотел перерезать горло, но дал слабину. Просто я знал, что она сбежит. Следователей раздражало, что из Сергея буквально щипцами приходилось вытаскивать показания. Он издевался над ними, изредка шутил, не испытывал ни капли стыда за содеянное. И это раздражало еще больше, чем его неразговорчивость. — Мне нужна была причина для убийства. Иначе я бы не смог ее убить. Допрос можно было считать завершенным. Боков не мог больше сидеть в одном помещении с этим зверем, ему хотелось прибить его прямо здесь. — Уведите, — следователь махнул пальцем в сторону Фишера, давая милиционерам команду вывести его из комнаты допроса. Козырев закрыл лицо руками, согнувшись над столом. Он уже предвидел свои последующие две недели, которые проведет в глубоком запое. Перед тем, как Головкин поднялся с места, он взглянул Бокову в глаза. Женя почувствовал напряжение в спине, нарастающее с каждой секундой, которую он проводил, смотря на Фишера. — Живая она мне все-таки нравилась больше.

"Если ты скажешь мне да, то навсегда

Будет твоим белый свет,

Если ты скажешь мне нет, то мой ответ

Будет прощай навсегда."