Ожидание

Ждать Дань Хэн мог. Всегда мог. Время для него было нечитаемым, просто шло и шло, но за каждую секунду и минуту он никогда не бился. Зачем, если ты бессмертен? Если у жизни нет целей, а ты просто существуешь и существуешь. Слушаешь, подчиняешься, убиваешь и убиваешься. Так и в чём смысл? Как тогда время может обрести ценность? Он порой не замечал как день и ночь сменяются, а тут целая ценность. Нет, это не про него. Но всё изменилось. Действительно изменилось. Амофреус. Эта планета, ставшая тюрьмой для него и Келуса. Да и для всех других. Дань Хэн проникся сочувствием к этим людям, хотел спасти их, что безусловно подходит его натуре. Его сущности. Но среди этого всего он потерял главное — Келуса. Своего друга и напарника, который стал ближе ему чем кто-либо. Настолько, что Дань Хэн неосознанно начал перенимать его привычки. Стал открываться и становиться тем, кто скрывался под маской Старейшины. Келус погиб. Цикл завершился и Дань Хэн попал в следующий. Стал частью этого бесконечного мира, прямо как и его бесконечная жизнь. Ничего страшного, ему не привыкать. Но. Но. Келуса здесь не было. Его не было в этом цикле. Дань Хэн ждал его на том месте, где они приземлились. Прошло бесчисленное количество дней без еды и воды, потому что боялся пропустить. Дань Хэн ждал. Дни сливались в рваные полосы рассветов, невыносимо долгие, и мгновенные, как удар ножом, закаты. Время, прежде безразличный фон вечности, стало грубым наждаком, скребущим по нервам. Он стоял, сидел, смотрел в пустоту той самой точки входа, где должен был появиться Келус. Где он обязан был появиться. Боль пришла не сразу. Сначала была пустота. Холодная, бездонная, как космос за пределами этой проклятой планетарной тюрьмы. Она заполнила всё внутри, вытеснив даже привычную тяжесть бессмертия. Пустота была тяжелее планет. Она давила на грудную клетку изнутри, мешала дышать, превращая каждый вдох в усилие. Потом пришла тошнотворная мысль. Глухое, неотвратимое. Келуса нет. Его не будет. Ни сейчас. Ни завтра. Ни через сто этих бессмысленных, прокручивающихся циклов. И тогда боль разорвала пустоту. Она была не огненной, не острой. Нет. Она была ржавой. Тягучей. Как старая, не заживающая рана под повязкой, которую сорвали. Она стелилась по жилам тяжёлым свинцом, замедляя и без того тягучее время. Сковывала мышцы, делая каждое движение усилием воли. Дань Хэн чувствовал ее в каждом суставе, в каждом позвонке — тупую, изматывающую ломоту отсутствия. Страдание было тихим. Оно не вырывалось криком. Оно сжимало горло тугой петлей, не давая издать ни звука. Оно сверлило виски изнутри, монотонным гулом несуществующего механизма, который сломался навсегда. Эта была боль от незаполненной пустоты рядом. От привычки обернуться и не встретить знакомого взгляда, не услышать едкой шутки или спокойного совета. От невозможности протянуть руку и коснуться плеча друга. Он чувствовал песок в лёгких — пыль бесчисленных дней ожидания. Чувствовал, как холод пустоты проникает в кости, глубже, чем любой космический мороз. Как сердце, этот ненужный орган бессмертного, сжалось в ледяной тисках и теперь билось с мучительным усилием, словно проталкивая кровь сквозь застывшие артерии. Слёз не было. Они казались слишком мимолетными, слишком человечными для его вечности и этой бездонной потери. Вместо них внутри росла трещина. Глубокая, тёмная, как пропасть между мирами. Она раскалывала его древнюю душу, ту самую, что только начала оттаивать под лучами дружбы Келуса. Теперь эта душа снова каменела, покрывалась ледяной коркой поверх трещин, грозящих разломить его изнутри. Ждать он мог. Всегда мог. Но теперь это ожидание было не пассивным течением времени, а активным, изматывающим самоистязанием. Каждая секунда без Келуса была каплей яда в эту внутреннюю рану. Каждая минута — ударом по трещине. Каждый бессмысленно сменяющий день цикл — подтверждением необратимой пустоты. Он стоял на краю этой пропасти отсутствия, и боль была единственным, что напоминало ему — он все ещё существует. Существует, чтобы страдать. Чтобы помнить. Чтобы бесконечно ждать того, кто не придёт. Вечность внезапно обрела цену — и платой была невыносимая, ржавая, тихая агония души. Дань Хэн окаменел у точки приземления. Песок времени въелся в кожу, дожди чёрного течения выжгли траву у его ног, но он не сдвинулся. Его бессмертное тело медленно регенерировало ожоги, но боль от отсутствия Келуса была острее любой кислоты Амфореуса. Она была ржавой, тягучей, как старая незаживающая рана под содранной повязкой. Она стелилась по жилам тяжёлым свинцом, сковывала мышцы, сверлила виски монотонным гулом сломанного механизма. Слёз не было — слишком мимолётные, слишком человечные для его вечности и этой бездонной потери. Вместо них внутри росла трещина, тёмная и глубокая, как пропасть между мирами, угрожая расколоть его древнюю, едва оттаявшую душу. Его нашли. Трибиос. Девочка в плаще из звёздной пыли, с глазами слишком старыми для детского лица. Шаги не оставляли следов на пепле, будто она призрак, застрявший между Вратами миров. Она подошла к его неподвижной фигуре, статуе скорби в вечной ночи нового цикла. — Ты ждёшь того, кто не вернётся, — её голос скрипел, как несмазанные механизмы вселенной. Дань Хэн не ответил. Ответы требовали энергии, а его душа была выжжена дотла. Она коснулась его запястья. Холод её пальцев впился в кожу иглами, и Дань Хэн впервые вздрогнул за недели. Боль ожидания стала осязаемой — ржавые шестерни в суставах, свинцовая тяжесть в рёбрах, ледяная трещина в груди, где раньше билось что-то теплое. — Я знаю пустоту, что ты носишь в себе, — прошептала Трибиос. В её зрачках мелькнули отражения — разбитое тело у алтаря, прах у Врат, хрупкое нынешнее. Она говорила о проклятии златиусов: чем ближе к божественности, тем больше теряешь себя. — Келус исчез, но твоё страдание — доказательство, что он был реален. А моё? — её рука сжала воздух — золотые песчинки времени просочились сквозь пальцы. — Когда я открываю Врата, я теряю часть души. Скоро от меня останется лишь эхо. Но ты… ты будешь страдать вечно. Разве это не худшая кара? Дань Хэн посмотрел на неё — настоящий взгляд впервые за месяцы. В её лице он увидел отражение Амфореуса: планета-лента Мёбиуса, где каждое возрождение ведёт к падению, а спасители становятся тюремщиками цикла. Он — вечный узник времени. Она — жертва пространства. — Почему ты ищешь его? — спросила Трибиос, указывая на едва видимый след — место, где Дань Хэн бессознательно выцарапал на камне черты Келуса. — Потому что он… делал время видимым, — хрипло выдохнул он. До Келуса вечность была серым туманом. После каждый миг обрёл цвет. Трибиос рассыпала горсть кристаллов — осколки её погибших «я». — Мы все платим болью за попытку изменить неизменное. Аглая теряет зрение, но видит нитями души. Кастория теряет способность касаться живого, но шьёт игрушки для сирот. Её рука вновь коснулась его груди, ледяной кончик пальца — прямо над трещиной внутри. — Эта пустота… она станет частью тебя. Как шрамы — часть меня. Внезапно её тело задрожало. Сквозь тонкую кожу проступили золотые трещины — цена за использование силы Врат здесь, в эпицентре чёрного течения. — Я не могу вернуть твоего друга, — её голос стал прерывистым, как плохая связь. — Но могу показать, где время течёт… иначе, — она с усилием указала на темный силуэт вдалеке — руины храма Оронис, Титана Времени. — Там… спит зеркало. Оно отражает утраченное. Возможно… оно покажет тебе то, что ищешь. Её фигура начала мерцать, расплываясь в вихре пепла, поднимающегося с земли. — Но берегись теней… Они жаждут чужой боли… Ищи в руинах… Последние слова растаяли вместе с её силуэтом, оставив лишь горстку мерцающей звёздной пыли, которую тут же унес ветер Амфореуса. Дань Хэн остался один. Но теперь в свинцовой тяжести его страдания затерялась крошечная, острая как игла, песчинка — не надежды, нет. Любую надежду он похоронил вместе с Келусом. Хотя нет. Келуса он не мог похоронить, он обязательно вернётся. Это была песчинка нового долга, нового проклятия. Искать. Даже если зеркало покажет лишь тень или откроет новые врата страдания. Потому что «искать» — единственное, что хоть как-то напоминало движение в его застывшей вечности. Он повернулся и медленно, как автомат со сломанными шестернями, пошагал в сторону руин, туда, где время, возможно, хранило обманчивые отражения. Сейчас где-то в глубинах сознания он понял, что Трибби — просто галлюцинация. Просто остаточные воспоминания с предыдущего цикла, которые пришли ему в виде галлюцинации. Его сознание самостоятельно дало ему надежду. Он верил. Верил до последнего. Дань Хэн шёл. Ноги передвигались сами, механически, по пепельной равнине Амфореуса. Руины храма Оронис маячили вдалеке, тёмными зубцами на фоне вечного сумрака нового цикла. Пыль въедалась в кожу, смешиваясь с солью высохшего пота. Ветер выл в развалинах, и этот вой странным образом напоминал гул двигателей Экспресса. Экспресс. Мысль проскользнула, как нож. Раньше этот гул был просто фоном. Белым шумом вечности. Фоновым гулом клетки на колёсах, где он существовал между заданиями. Потом… потом этот гул стал знакомым саундтреком к ворчанию Келуса над очередной нелегальной схемой, к запаху отвратительного, крепчайшего кофе Химеко, который вонял горелым даже сквозь запах машинного масла. Дань Хэн машинально сжал кулаки, ощущая под пальцами грубую ткань своих перчаток. Казалось, вот сейчас обернёсь — и увидишь его, развалявшегося в кресле у пульта, с вечно недовольной гримасой и чипом в руке, который он паял, игнорируя все правила безопасности. Пустота сжала горло. Там, где должно было быть плечо, к которому можно было обратиться с саркастическим замечанием или просто молча прислониться после особенно мерзкого задания — был лишь холодный ветер Амфореуса. Экспресс в его сознании теперь был саркофагом. Тяжёлым, гулким, наполненным тенями и тишиной, которая звенела громче любого взрыва. Эта тишина была физической болью, давящей на виски. Он споткнулся о камень, едва не упав. Тело отозвалось тупой ломотой в суставах — следствие недель неподвижного ожидания. Боль была знакомая, почти родная. Как ржавчина, разъедающая изнутри. Но она меркла перед другой болью — болью отсутствия. Она была везде. В привычке искать глазами знакомую фигуру и натыкаться на пустоту. В рефлекторном движении губ, готовых бросить колкость в адрес несуществующего напарника. В шутке, которая рождалась в голове и тут же умирала, превращаясь в осколок стекла, режущий изнутри, потому что её некому было сказать. Келус был единственным, кто понимал этот чёрный юмор их существования. Без него всё превращалось в горький пепел на языке. Он видел его улыбку. Ту самую, редкую, чуть кривую, которая появлялась, когда он особенно ловко кого-то облапошивал или находил неожиданное решение. Видел оскал в бою, ярость, направленную на защиту тех, кого он неосмотрительно решил считать «своими». Видел усталость в глазах после бессонной ночи за компьютерными играми. Каждый кадр вспыхивал ярко, обжигающе, и тут же прожигал дыру в душе, оставляя после себя только тлен и эту всепоглощающую, свинцовую тяжесть небытия. Самое невыносимое было в мелочах. В том, как Келус постукивал пальцами по консоли, когда думал. В его манере тянуть слова, когда он что-то объяснял. В том, как он ворчал, когда Дань Хэн бесцеремонно занимал его койку. Эти призрачные звуки, эти тени привычек теперь жили в голове, мучительные и недостижимые. Храм был ближе. Трещины на его древних стенах напомнили трещины, проступившие на коже Трибиос. Зеркало. Отражающее утраченное. Дань Хэн почувствовал, как ржавчина боли внутри сжалась в тугой, болезненный комок. Что он там увидит? Призрак? Искажённую пародию? Красивую, ядовитую ложь? Разум знал: Келуса нет. Его не вернуть. Нет. Вернуть. Это зеркало — не спасение. Это новый инструмент пытки. Ещё один виток в спирали страдания. Но ноги несли его вперёд. Потому что даже тень, даже отражение, даже намёк на ту ухмылку — был бы чем-то. Он готов был кормить свою боль этими иллюзиями, как самый отчаянный наркоман, лишь бы не чувствовать ледяного онемения вечности без друга. «Тени жаждут чужой боли…» Что ж, он был полон ею до краёв. Пусть кормятся. Лишь бы этот свинцовый груз хоть на миг стал легче. Или стал невыносимее? Ему было уже всё равно. Любое чувство было лучше ледяной пустоты. Он шагнул под своды разрушенного портала, в зал, где в треснувшей раме мерцало огромное, покрытое паутиной и пылью веков, зеркало. Его собственное отражение было смутным, искажённым. Дань Хэн замер, не дыша, впиваясь взглядом в тусклую глубину. Не в себя. Он искал другое лицо. Ожидание сжало горло стальными тисками, ржавчина боли внутри заныла с новой силой. Он был готов. Готов на всё. Даже на новую боль. Лишь бы не пустота. Пыль висела в воздухе храма Орониса невесомым саваном, перемешанная с пеплом вечности. Дань Хэн стоял перед исполинским зеркалом, трещины на его поверхности напоминали ломаные линии судьбы на картах безумных оракулов. Он вглядывался в тусклую глубину, жажда увидеть знакомый оскал, услышать едкую шутку сжигала изнутри сильнее лавы Амфореуса. Но зеркало было глухо. Лишь туманные очертания развалин, да собственное искажённое отражение — статуя из боли и свинца. Потом тени зашевелились. Не те, о которых предупреждала призрачная Трибиос — жаждущие чужой агонии. Нет. Эти тени были древнее, тяжелее, высеченные из самой памяти камня. Они стекались по стенам, сгущались у основания зеркала, принимая форму исполинских лап, изломанных крыльев, мощного хребта, уходящего в темноту сводов. И в центре этого призрачного силуэта, в области груди, пульсировало. Не светом, нет. Глубоким, багрово-золотым пламенем, словно сердце раскалённой планеты, закованное в камень. Ядро. Дань Хэн узнал его. Не знанием, но костями. По тому, как ржавая боль внутри него вдруг встрепенулась, заныла в унисон с этим далёким пульсом. Как холод пустоты на миг отступил перед первозданным жаром недр. Терравокс. Глас Пустошей. Дитя Геориоса, не убивший отца. Чей долг был переложен на плечи Каоса. Чьё ядро пламени — не заслуженная добыча, а незатребованный дар, тяжкое наследство, оставшееся после титана, павшего не от руки сына. И тогда мысль, острая и ясная, как крик в беззвучной пустоте, пронзила Дань Хэна. Не надежда. Никогда надежда. Искупление? Слишком громко. Бегство. Да. Бегство от ледяной пустоты, от ржавой ломоты отсутствия, от бесконечного ожидания у точки приземления, где никогда не появится Келус. Бегство в пламя. В небытие иного порядка. Свинец его страдания кричал о тяжести, а ядро Терравокса манило первозданной тяжестью земли, способной раздавить любую боль, любое воспоминание, превратив в пыль. Слиться с этим древним эхом, с этой каменной скорбью за отца, которого не пришлось убивать, но потерять всё равно пришлось. Стать частью дракона, чья вечность была свидетельством, а не тюрьмой. Чья боль была о камни разбитых судеб, а не о песок утраченных дней. Он шагнул вперёд. Не к зеркалу. К сгустку теней, к пульсирующему ядру. Тени замерли, словно удивлённые. Кто этот жалкий, изломанный бессмертный, осмелившийся приблизиться к сердцу Гласа Пустошей? Дань Хэн протянул руку. Не к призраку дракона. К самому ядру. К тому багрово-золотому пламени, что горело в центре теневого силуэта. Его пальцы коснулись не камня, не энергии. Коснулись памяти пламени. Геологическое пекло, рев расплавленных пород, гулкое биение сердца мира — всё это обрушилось на него волной. Боль была не ржавой, не тягучей. Она была мгновенной, всепоглощающей, как погружение в солнце. Его плоть закричала, кожа обуглилась в дымящиеся полосы, кости затрещали под невыносимой тяжестью, не физической, а сущностной. Вес целой эпохи, бремя несостоявшегося отцеубийцы, ярость земли, лишившейся своего владыки — всё это вливалось в него через точку соприкосновения. «Вот твой наследник, Геориос!» «Возьми! Возьми эту пустоту, эту ржавчину, эту бесконечность ожидания! Слей в своем пламени!» Он не хотел силы. Он хотел перестать быть Дань Хэном. Хотел, чтобы ядро поглотило его целиком, стерло, как стирает магма следы на камне. Стать искрой в этом древнем пламени, песчинкой в каменной плоти Терравокса. Исчезнуть. Навсегда. Пусть вечность дракона поглотит его вечность страдания. Это был не акт слияния, а акт самоуничтожения, последняя, отчаянная попытка уйти от боли, предложив себя в жертву чужому, более великому проклятию. Тени сгустились вокруг него, обволакивая, втягивая. Каменные лапы призрака Терравокса сомкнулись, пытаясь удержать не ядро, а его, хрупкое, сгорающее существо. Пламя ядра бушевало, не принимая, но и не отторгая полностью. Оно обжигало, плавило, наполняло свинцом не жил, а саму душу, но не давало желанного забвения. Дань Хэн чувствовал, как его бессмертное тело регенерирует и тут же обугливается вновь, как разум тонет в реве земных глубин и криках камней, оплакивающих Геориоса. Он видел вспышки — горы, рождающиеся и рушащиеся, темные пещеры, где юный дракон грыз железную руду, беззвёздное небо Амфореуса, под которым стоял Терравокс, впервые увидевший серебряные осколки луны… и сквозь всё это — упрямую, рваную улыбку Келуса, не гаснущую даже в этом аду. Слейся. Сотри меня. Но пламя лишь бушевало, а тени каменного дракона обнимали его всё крепче, не отпуская в небытие, а приковывая к новой, чудовищной форме страдания — быть и не быть, человеком и драконом, Дань Хэном и эхом Терравокса, с ядром чужой трагедии, пылающим в груди поверх ржавой раны от потери друга. Гул земли сливался с гулом в его висках в один сплошной, оглушительный рёв — рёв Гласа Пустошей, в котором тонул хриплый шёпот одного-единственного имени. Тишина. Она была густой, вязкой, как смола, затекающая в уши, в легкие, в каждую трещину его существа. Дань Хэн больше не думал. Мысли, когда-то острые и стремительные, теперь тонули в этой тишине, как камни в болоте. Он просто был. Был пустотой. Был ожиданием. Был болью. Годы текли, но он их не считал. Время больше не имело смысла. Оно было лишь расстоянием между одним ударом сердца и следующим, между одной каплей памяти и другой. Он смеялся вот так… Он ругался, когда проигрывал… Он… Он. Он. Он. Келус. Такой живой и настоящий, такой заполнивший всё его сознание и пространство… Исчез. Обрывки. Тени. Они всплывали, как пузыри в чёрной воде, лопались — и оставляли после себя только горечь. Дань Хэн не шевелился. Потом… Щелчок. Тихий. Едва уловимый. Он не отреагировал. Еще один. Громче. Ближе. Его пальцы дрогнули. Треск. Как будто кто-то рвёт ткань реальности. И тогда… В воздухе возник разрыв. Он развернулся в воздухе всего в нескольких шагах от него, вспыхнув синим, болезненным светом. Края его дёргались, как растрёпанные нити, изнутри лился дым, едкий и металлический. Чья-то фигура вывалилась из портала, неуклюже, с глухим стуком приземлившись на колени. Дань Хэн даже не поднял голову. — Чёрт… чёрт возьми! — хриплый голос, отдышка, кашель. Но портал не закрылся. С шипением и искрами он выплюнул еще три фигуры. — Ох! Ну и толчок! — раздражённый, но скорее озабоченный, чем злой женский голос. Герта, спотыкаясь, вышла из клубов дыма. Её взгляд мгновенно оценил местность и задержался на треплющемся портале. — Неустойчивость на грани коллапса… Опять перегрузка матрицы Скрюллум, ты зафиксировал параметры сбоя? — она повернулась, ища эрудроида. Скрюллум уже поднимался с земли, его блестящий корпус был покрыт свежими царапинами и гарью. Он аккуратно стряхнул пыль с плеча, его оптические сенсоры спокойно оценили обстановку. — Параметры зафиксированы, госпожа Герта, — его голос был ровным, вежливым, без искажений. — Однако я вынужден констатировать, что наша точка приземления оказалась… несколько непредсказуемой. И, кажется, я приземлился на ваш чемодан. Приношу извинения, если повредил его, — он слегка наклонил голову. — Мой чемодан? Ох, пустяки, главное, что ты цел, — Герта махнула рукой, но тут же вернулась к порталу, хмурясь. — Надо стабилизировать разрыв, пока он не разорвался окончательно… — Уиии-и-и! Прыжок в неизвестность! — Весёлый возглас Кирены разбавил атмосферу, любила она шутить. Девушка кувыркнулась в воздухе с грацией акробатки и приземлилась на песок мягким сальто, тут же подпрыгнула и огляделась с сияющими глазами. — Ого! Пустыня! Песок! И… ой, Келус лежит? — Она тут же подскочила к Келусу, склонив голову набок. — Ты приземлился лицом в песок? Вкусно? Сердце Дань Хэна остановилось. Нет. Нет, это… Он медленно, очень медленно поднял взгляд, сквозь фигуры Герты, осматривающей портал, Скрюллума, проверяющего свой корпус, и подпрыгивающую Кирену. Сначала — ботинки, потёртые, в царапинах. Потом — штаны, порванные у колена, в пятнах грязи и… крови? Руки, упирающиеся в землю, пальцы врезаются в песок. И наконец — лицо. — Э-эй, господин холодный дракон… — Келус поднял голову, вытирая рот тыльной стороной ладони, совершенно игнорируя комментарий Кирены. — Ты… Имидж решил сменить? Золотой? Серьёзно? Прям под мои глаза, как мило. Голос. Глаза. Ухмылка. Дань Хэн не дышал. Это… Это был… Губы дрожали. Глаза — широкие, безумные — не отрывались от Келуса, несмотря на то, что Герта что-то бормотала про «стабилизацию фазового резонанса», Скрюллум вежливо отвечал Кирене: «Нет, песок не является съедобным, Кирена», а сама Кирена пыталась поймать летящую искру от портала. А потом… Потом Келус встал. Шаг. Ещё шаг. Он отмахнулся от Кирены, как от назойливой бабочки, не сводя глаз с Дань Хэна. И вдруг — рука потянулась к нему, грубо схватила за плащ, дёрнула на себя. — Ты идиот, — прошипел Келус, и голос его дрогнул, перекрывая технические термины Герты и беседу Скрюллума с Киреной. — Сидел тут всё это время? Дань Хэн не ответил. Он просто… Обнял его. Руки сомкнулись за спиной Келуса, впиваясь в ткань его куртки, прижимая, как будто боялся, что тот рассыплется в пепел. За его спиной Герта, нащупывая что-то в карманах, на мгновение замолкла, увидев это. Скрюллум прервал объяснение Кирене о составе песка и просто уставился своими светящимися глазами, его голова слегка склонилась в сторону. Кирена притихла, широко раскрыв глаза, забыв про искру. Келус замер. Потом рассмеялся — хрипло, сдавленно. — Ладно, ладно… не задуши меня. Ты бы знал, что там творилось!.. Но сам не отстранился. Его рука сжала ткань плаща Дань Хэна на спине. А Дань Хэн… Дань Хэн плакал. Беззвучно. Отчаянно. Как будто все эти годы, всю эту боль, всю эту пустоту он выжимал из себя в этот один момент. Его слёзы капали на плечо Келуса, смешиваясь с песком и гарью портала. Келус был здесь. Он вернулся. И мир, наконец, снова обрёл цвет, даже под аккомпанемент обеспокоенного ворчания Герты по поводу портала и только начинающегося апокалипсиса финальной битвы. — Как романтично! — завершила Кирена, счастливо наблюдая за ними.