Десять минут рая

            Кладовка поглотила их с гулким, окончательным щелчком замка, и Абсолютная Тьма, густая, плотная, неумолимая, как черное бархатное полотно, опустившееся на мир, мгновенно обволокла все пространство, лишив его границ и перспективы, оставив только слепое, давящее ничто; спертый воздух, тяжелый и густо пропитанный мельчайшей пылью столетий, осевшей на старых бумагах, едким химическим запахом чистящих средств, въевшимся в доски полок, и той особой, сладковато-перегарной смесью – дыханием дешевого алкоголя, смешанным с кисловатым потом возбужденной, теснящейся за тонкой дверью подростковой толпы, чьи приглушенные, сдавленные хихиканья, резкие шепоты и внезапные возгласы прорывались сквозь щели, живым, пульсирующим контрастом мертвой тишине темницы; и теснота, немедленная, не оставляющая выбора, заставляла их тела почти касаться друг друга с самого начала, в этом сыром, пыльном, лишенном света кармане забвения, где каждый вдох был глотком прошлого, а каждый звук извне – жестоким напоминанием о недоступной свободе. Темнота была не просто отсутствием света; она была физической сущностью, обволакивающей кожу, проникающей в легкие, стирающей все, кроме близости другого человека и громкого стука собственного сердца.                   – Ой! – сорвался с губ Нэнэ испуганный возглас, когда дверь захлопнулась, и она инстинктивно отпрянула, наткнувшись спиной на жесткие коробки. Ее сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в висках, отдаваясь глухими ударами в барабанных перепонках. Алкогольный туман, уже окутавший ее сознание, сгустился, делая мир плывущим и нереальным, как сквозь толщу теплой воды. Она чувствовала жар, растекающийся по щекам волной, и странную, опасную легкость в голове, смешанную с липкой паникой, сковывающей живот.

«Аманэ... Почему именно он?»

– мелькнула путаная мысль. Она видела его силуэт, смутно угадываемый в полной темноте, когда их втолкнули внутрь, лишь мимолетный очерк плеч и взлохмаченных волос, исчезнувший, как мираж.                   – В-все в порядке? – его голос прозвучал неожиданно близко, прямо над ухом, тихо и с легкой хрипотцой, которую Нэнэ раньше не замечала – будто от сдавленного дыхания. Аманэ тоже чувствовал действие алкоголя – теплая, тяжелая волна растекалась по телу, притупляя острые углы его обычной застенчивости и недоверия, но не снимая внутреннего напряжения, лишь обнажая его. Он стоял, замерши, боясь пошевелиться в тесноте, осознавая каждый сантиметр пространства, который разделял его и Нэнэ, каждый миллиметр воздуха, наполненный ее сладковатым клубничным запахом. Мысль о поцелуе с ней, с этой вечно улыбающейся, немного наивной "Редькой", в которую он был безнадежно влюблен, казалась одновременно кошмаром и несбыточной фантазией. Он знал свои чувства, знал, что она видит в нем только друга, и эта мысль сейчас жгла сильнее любого спиртного, прожигая дыру в груди.

«Она же мечтает о высоком блондине... А я... я никто.»

                  – Н-нет... Да... Не знаю! – Нэнэ выдавила из себя, нервно поправляя невидимые в темноте пряди волос возле рожек-заколок. Ее пальцы дрожали, как в лихорадке.

«Это так... неловко. И темно. Очень темно. Я... я ничего не вижу!»

            Ее голос звучал выше обычного, срываясь на визгливых нотах от нервозности и действия алкоголя. Она пыталась сосредоточиться, но мысли путались, как клубки: образ высокого голубоглазого блондина из ее класса (ради которого она, в сущности, и пришла) мелькал перед мысленным взором, но здесь, в этой давящей, пыльной темноте, пахло не его дорогим парфюмом, а чем-то знакомым, простым, его – чистым хлопком и чем-то неуловимо Аманэ.                   – Я тоже, – ответил Аманэ глухо, звук приглушенный, будто проходящий сквозь вату. Он медленно, будто боясь спугнуть невидимую птицу в этой клетке, опустился на пол, прислонившись спиной к холодному металлу стеллажа. – Может... присесть? Семь минут – долго стоять.             Его слова были осторожными, выверенными, каждый слог взвешен на весах страха. Он не хотел ее пугать еще больше. Внутри все клокотало: дикое, запретное желание быть ближе и леденящий страх все испортить, знание своих истинных чувств и жгучий стыд за них, осознание, что она пьяна и эта близость – обман, нечестная ловушка темноты.                   – А? Ой, да! Конечно! – Нэнэ поспешно и неловко опустилась рядом, нащупывая липкий от пыли пол. Их плечи случайно соприкоснулись, и она вздрогнула всем телом, как от удара током, отдернув руку. – Прости! – выпалила она, голос сорвался. В темноте ее алые глаза были широко раскрыты, бессмысленно вглядываясь в черноту, но ощущение осталось – точка соприкосновения горела на ее плече, как уголь, разливаясь по телу тревожными, щекочущими волнами, смешиваясь с алкогольным жаром и странной слабостью в коленях.

«Почему я так реагирую? Это же просто Аманэ, друг...»

– пыталась убедить себя Нэнэ, но тело не слушалось, каждая клетка была настороже. Мысль о поцелуе, пусть даже в игре, с ним, а не с тем, другим, вызывала странное смятение – не отвращение, а какую-то щемящую неловкость и... тревожное, щекочущее любопытство?             Молчание повисло тяжелым, звонким колоколом, наполняя тесное пространство гудением в ушах и громом собственных сердец. Снаружи донесся громкий смех, чей-то возглас: "Ну что там у вас, любовь расцветает?" – и новый взрыв хихиканья, глумливого и далекого. Нэнэ сжалась в комок, пытаясь стать невидимой.                   – Придурки, – пробормотал Аманэ сквозь зубы, больше для себя, голос низкий, насыщенный яростью. Он сжал кулаки до побеления костяшек, чувствуя, как гнев на глупую ситуацию и на этих "друзей" смешивается с его вечным раздражением на самого себя. Но гнев был безопаснее, чем та нежность, что поднималась из глубины, глядя на смутный контур ее фигуры в темноте, слыша ее частое, нервное дыхание – маленькие, отрывистые всхлипы воздуха. Он чувствовал ее запах – сладкий, как перезрелая клубника, смешанный с тонким ароматом ее шампуня, навязчивый и сводящий с ума. Это было пыткой.                   – Аманэ... – Нэнэ начала неуверенно, голос дрожал, как струна. Алкоголь развязал ей язык, притупив осторожность, вынося наружу то, о чем в трезвости промолчала бы. – Ты... ты ведь не хочешь это делать? Целоваться, я имею в виду. Это же просто дурацкая игра. – Она обвила руками свои колени, пытаясь стать меньше, незаметнее, почувствовать хоть какую-то опору. Холодный металл броши-черепа на груди давил, как ледяное напоминание о нелепости происходящего.             Он замер. Вопрос ударил прямо в солнечное сплетение, выбив воздух. Его сердце бешено заколотилось, отдаваясь гулким эхом в грудной клетке. Что ответить? Правду? "Я хочу этого больше всего на свете"? Но это будет катастрофа, конец всему. Ложь? "Конечно, нет, фигня какая"? Но это тоже будет ложью, хоть и другого рода, предательством самого себя. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как спиртное кружит голову, делая границы размытыми, а слова – скользкими.                   – Нет, – наконец выдохнул он, и это была полуправда, вырванная с мясом. Он не хотел этого – поцелуя по принуждению, в этой вонючей темноте, под улюлюканье пьяных идиотов, когда она пьяна и не отдает себе отчета. Он хотел совсем другого – тишины, доверия, добровольности. Его голос был тихим, но твердым, как камень.             Облегчение, волной накатившее на Нэнэ, было таким сильным, что она чуть не всхлипнула, воздух с шумом вырвался из ее легких.                   – Ох, хорошо... Я тоже не хочу. Совсем. Это было бы... странно. Мы же друзья! – она произнесла это слово с каким-то отчаянным усилием, как будто пытаясь закрепить реальность, которая вдруг начала колебаться в этой душной, пыльной темноте. Друзья. Просто друзья. Вот и хорошо. Словно мантра.             Слово "друзья" кольнуло Аманэ острее ножа, вонзившись в самое сердце. Он стиснул зубы до боли, чувствуя, как знакомая, горькая волна поднимается к горлу, обжигая. Да, друзья. Именно. Приговор.                   – Да, – согласился он глухо, глядя в темноту перед собой, хотя видел только ее смутный силуэт боковым зрением – очертания плеча, склоненной головы. – Глупая игра.             Наступила еще одна пауза, чуть менее напряженная, но все равно наполненная невысказанным, густым, как кладовочная пыль. Нэнэ чувствовала, как алкоголь продолжает свое дело – мир слегка покачивался, мысли текли вязко и странно, как густой сироп. Ей стало нестерпимо жарко в сарафане, ткань прилипла к спине. Она отодвинула ткань матросского воротничка у горла, делая глоток липкого, спертого воздуха, который не приносил облегчения.                   – Аманэ? – ее голос снова прозвучал в темноте, на этот раз задумчиво, почти мечтательно, подогретый спиртным и этой сюрреалистичной изоляцией. – А ты... а ты когда-нибудь целовался? – Вопрос вырвался сам собой, бесцеремонный и жгуче интимный. Ей вдруг дико, до дрожи, захотелось знать. Не о том высоком блондине, а о нем. О тихом, незаметном Аманэ, который сейчас был здесь, так близко в этой темноте.             Он ахнул, будто его ударили в грудь тупым предметом. Вопрос был неожиданным, невероятно личным, вонзающимся в самое уязвимое. Он почувствовал, как жар, мгновенный и всепоглощающий, заливает его лицо, уши, шею. Кожа загорелась.                   – Н-нет, – пробормотал он, отводя невидимый взгляд в сторону, хотя в темноте это было бессмысленно. Его язык вдруг стал ватным, непослушным. – Конечно нет. Ещё не доводилось.             Он мысленно корчился от стыда, словно его раздели при всех. Читать украдкой журналы – одно, а реальный опыт... Он чувствовал себя голым и жалким.                   – Я тоже нет, – прошептала Нэнэ, и в ее голосе вдруг послышалась тень глубокого, детского разочарования. Не в нем, а в себе. В своей "неопытности", в своих "дайкон"-лодыжках, в том, что она все еще не поцеловала никого, хотя мечтала об этом так страстно, рисовала в воображении тысячи раз. Алкоголь обнажил ее неуверенность, смыв тонкий лак бравады. – Иногда... иногда мне кажется, я никогда и не поцелуюсь. Никто не захочет. – Она подтянула колени к груди, пряча лицо в темноте, чувствуя, как холод броши-черепа прижимается к подбородку. Голос ее дрожал от подавленных слез.             Ее слова, полные такой наивной, обнаженной грусти и уязвимости, пронзили Аманэ насквозь. Весь его гнев, вся его горькая обида, весь стыд куда-то мгновенно испарились, оставив только острое, почти физическое желание защитить ее, утешить, стереть эту грусть. Он забыл о своих чувствах, о своей боли. Он видел только ее – маленькую, потерянную в этой огромной темноте, такую же неуверенную, как и он сам, несмотря на всю ее внешнюю общительность и смех. Его сердце сжалось.                   – Это не правда, – сказал он резко, почти грубо, поворачиваясь к ней в темноте, чувствуя, как его колено касается ее сарафана. Голос его звучал хрипло, но с необычной для него силой, пробивающей алкогольную дымку. – Не говори так. Ты... ты же Нэнэ. Ты добрая. Веселая. И... и симпатичная. – Последнее слово далось ему невероятно трудно, он произнес его почти неслышно, снова чувствуя, как пылает лицо, но оно прозвучало с такой искренней натугой, что было сильнее крика.             Нэнэ замерла. Его слова, такие неожиданные, такие прямые, пробили алкогольный туман, как луч света сквозь щель. Никто, никто никогда не называл ее симпатичной так... серьезно, без сюсюканья. И это сказал Аманэ. Тихий, незаметный Аманэ, которого она считала просто другом. Сердце ее бешено застучало снова, но теперь не от страха, а от чего-то другого – теплого, щемящего, пугающе нового, что заставило кровь прилить к лицу и закружиться голову сильнее алкоголя.                   – Симпатичная? – переспросила она шепотом, поднимая голову, пытаясь в абсолютной тьме разглядеть хоть что-то на его лице, угадать выражение. – Ты правда так думаешь? А не... не смеешься? – В ее голосе была детская, робкая надежда, смешанная с недоверием, ожидание подтверждения чуда.             Аманэ почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, а стены кладовки смыкаются. Алкоголь, эта всепоглощающая темнота, ее близость, ее уязвимость, этот вопрос – все смешалось в опасный, опьяняющий коктейль. Все барьеры, все его тщательно выстроенные защиты рушились под напором чего-то большего, чем он сам. Он был на краю.                   – Да, – прошептал он, и голос его сорвался, стал чужим, хриплым от сдавленных эмоций. – Я... я думаю, ты очень... очень симпатичная, Нэнэ. – Он больше не мог сдерживаться. Правда, долго томимая, рвалась наружу, жгучая и неудержимая. – И не только симпатичная. Ты... ты особенная. Ты всегда стараешься помочь, даже если это глупо. Ты видишь что-то хорошее даже в... в таких, как я. – Он замолчал, задыхаясь, осознавая вес сказанного, всю его безрассудную откровенность. Губы онемели.

«Все, конец. Теперь она точно убежит. Или засмеется.»

            Но Нэнэ не убежала и не засмеялась. Она сидела, завороженная его словами, его срывающимся, хриплым голосом, который звучал так не по-аманэвски. В ее алкогольном тумане прорезался ослепительный луч осознания.

«Он... он говорит серьезно. Он видит меня? По-настоящему? Не как "Редьку", а как... меня?»

            Все ее мечты о высоких блондинах вдруг показались плоскими, ненастоящими. Здесь, в этой темной, пыльной кладовке, из уст этого незаметного мальчика звучало что-то настоящее, искреннее, идущее из самой глубины. И это сердце, которое так билось, было здесь, совсем рядом.                   – Аманэ... – ее голос был тихим, как дуновение, как шелест крыла мотылька. Она неосознанно потянулась к нему в темноте, движимая внезапным порывом, жгучим желанием подтвердить реальность этого момента. Ее рука, теплая и немного дрожащая, наткнулась на его плечо, на грубую ткань рубашки.             Прикосновение обожгло его, как раскаленное железо. Он вздрогнул всем телом, но не отдернулся. Казалось, весь мир сжался до этой точки соприкосновения, до гула в ушах, до спертого воздуха, который вдруг наполнился статическим электричеством, заставляя волосы на руках встать дыбом. Он чувствовал легкое дрожание ее пальцев сквозь ткань. Алкоголь в его крови загудел громче, превратившись в белый шум, смешиваясь с адреналином и чем-то безумно новым, пугающим и манящим.             Она медленно, будто во сне, будто движимая не своей волей, провела рукой вверх по его руке, к его шее, к линии челюсти. Ее пальцы были неуверенными, теплыми, исследующими, как у слепого.                   – Твои глаза... – прошептала она, хотя видеть их не могла, ее пальцы скользнули по скуле, к виску. – Они... они как янтарь. Теплые. – Она вспомнила их – большие, с полукруглыми радужками необычного медового оттенка, которые он так часто прятал под взлохмаченными каштановыми волосами, стыдливо отводя взгляд. И почему она раньше не замечала, какие они... Красивые?             Его дыхание перехватило. Он замер, не в силах пошевелиться, боясь, что это мираж, что она сейчас опомнится, отдернет руку и этот хрупкий миг рассыплется. Но ее пальцы коснулись его щеки, робко, почти благоговейно, исследуя контур. Он почувствовал, как под ее прикосновением кожа пылает, как по ней бегут мурашки. Вся его осторожность, все его "я не для нее", вся его стена – рухнули под этим простым, нежным касанием. Что-то внутри оборвалось.                   – Нэнэ... – его голос был хриплым, чужим, полным немого вопроса и предостережения, которое он уже не мог вложить в слова. Он поднял свою руку, нашел в темноте ее руку на своей щеке – маленькую, мягкую – и накрыл ее своей ладонью, прижимая к своему пылающему лицу. Его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти, не сдавливая, а просто держа, как что-то хрупкое и бесценное. – Ты... ты пьяна. – Он пытался напомнить себе, ей, пытался вернуть хоть крупицу реальности, хоть тень рациональности, но это звучало как слабая, неубедительная отговорка, тонущая в гуле крови.                   – Может быть... – она признала шепотом, и он почувствовал, как она двигается ближе, ее колено коснулось его ноги. Ее дыхание, сладкое и спиртовое, теплое и влажное, коснулось его губ, смешалось с его собственным. – Но... но сейчас я хочу это сделать. С тобой. – В ее словах не было кокетства, только детская, почти наивная решимость и внезапное, ясное, как вспышка, желание. Желание, которое родилось не из мечты о блондине, а здесь, в этой тесной темноте, из его слов, из его искренности, из неожиданного открытия него – Аманэ. Не друга. Человека.             Семь минут, вечность или одно мгновение – время потеряло смысл. Аманэ больше не думал. Мысли испарились. Он отпустил ее руку и сам нашел в темноте ее лицо. Ладони коснулись ее горячих, бархатистых щек, пальцы запутались в длинных, кремовых прядях волос возле тех самых "бараньих" рожек-заколок. Он почувствовал под пальцами шелковистость ее волос, гладкость кожи, горячую пульсацию у виска – отзвук ее бешеного сердца. Его собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, гулкий барабан в тишине.             Он наклонился. Она не отстранилась. В абсолютной, беспросветной темноте, где зрение было бессильно, другие чувства обострились до болезненной яркости. Он почувствовал ее приближающееся дыхание, легкий, сладкий аромат клубники и шампуня, смешанный с алкоголем, ставший теперь ее сутью. Она почувствовала его тепло – интенсивное, исходящее от всего тела, знакомый запах чистого хлопка его рубашки и что-то еще, неуловимо мужское, Аманэ, и легкую, предательскую дрожь в его руках, держащих ее лицо.

Их губы встретились.

            Первое прикосновение было неловким, робким, почти невесомым – неуверенное соприкосновение двух миров, двух неопытностей, двух сердец, бьющихся в унисон где-то в грудной клетке. Губы Нэнэ были удивительно мягкими, чуть приоткрытыми от волнения, влажными. Аманэ замер на миг, потрясенный самой реальностью происходящего, оглушенный тишиной, которая вдруг наполнилась только звуком их слившегося дыхания. Это был не поцелуй из журнала, не страстный захват. Это было хрупкое, трепетное касание – вопрос и ответ одновременно.             Но затем что-то щелкнуло в самой глубине, за гранью мысли. Инстинкт, долго сдерживаемое, подавляемое желание, алкоголь, освобождающий запреты, нахлынувшая волна чувств – все смешалось в единый, неудержимый поток. Он слегка увеличил давление, двигая губами чуть более уверенно, ощущая их невероятную податливость. Она ответила ему, копируя его движение, ее руки поднялись, обвили его шею, запутались в его взлохмаченных каштановых волосах, притягивая его ближе, крепче. Неловкость начала таять, как иней под солнцем, уступая место новому, захватывающему, головокружительному ощущению слияния.             Поцелуй углубился, потерял свою первоначальную робость. Он перестал быть просто касанием. Теперь это был настоящий, пусть и неискушенный, живой поцелуй. Губы двигались в робком, но сладком ритме, открываясь чуть шире, позволяя почувствовать тепло дыхания друг друга, влажность, уникальный, неповторимый вкус – сладковато-алкогольный и чисто ее для него; простой, чистый и бесконечно дорогой его для нее. Аманэ забыл о кладовке, о глупой игре, о хихикающих за дверью. Он забыл обо всем, кроме нее – ее вкуса, ее запаха, ее мягких волос, шелковистых под его пальцами, ее маленьких рук, сжимающих его плечи, впивающихся в ткань рубашки. Это было непохоже ни на какие его смутные, стыдливые фантазии. Это было в миллион раз лучше. И страшнее. Он тонул.             Нэнэ погружалась в ощущения, как в теплый океан. Алкогольный туман не рассеивался, а приобретал новые, ослепительные, электрические краски. Страх и неловкость исчезли, растворились в этом странном, теплом потоке, который лился от точки соприкосновения их губ по всему ее телу, разливаясь жаром по животу, слабостью в ногах, мурашками по коже. Она не думала о "первом поцелуе красавчике". Она думала только о нем. О его неожиданной нежности, смешанной с силой, с которой он держал ее лицо, о том, как его губы, казалось бы, искали, спрашивали, отвечали в ее ответном движении. Это было пугающе ново, невероятно интенсивно... и неизбежно правильно. Ее мечта сбывалась, но не так, как она планировала. И, возможно, именно так, в этой темноте, с этим мальчиком, было настояще правильно.             Они потеряли счет времени, утонув в этом темном, душном, волшебном пузыре, где существовали только они двое, только губы, руки, дыхание. Поцелуй становился глубже, увереннее, естественнее. Языки робко, почти нечаянно, коснулись друг друга, вызвав у обоих тихий, сдавленный стон – у Нэнэ от неожиданности и нового, ошеломительного витка ощущений, пронзивших ее насквозь; у Аманэ от неконтролируемой волны желания и близости, захлестнувшей его с головой, смыв последние остатки сомнений. Он притянул ее ближе, обвив рукой ее талию под бежевым сарафаном, чувствуя тонкую ткань, теплоту ее тела, изгиб спины сквозь нее. Она вскрикнула тихо, коротко, от неожиданности и нового прикосновения, но не сопротивлялась, а, наоборот, прижалась к нему всем телом, чувствуя его худощавую, но крепкую фигуру сквозь рубашку, его сердцебиение, бьющееся в такт ее собственному. Холодная брошь-череп уперлась ему в грудь, как ироничная печать реальности.             Внезапно снаружи громко, грубо забарабанили по двери, сотрясая хлипкую конструкцию.                   – Эй, любовники! Время вышло! Целых десять минут уже! Открывайте! – Голос был как удар хлыста.             Они разом отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Дыхание у обоих было прерывистым, губы влажными, опухшими, невероятно чувствительными. Темнота все еще скрывала их лица, но они чувствовали жар своих щек, бешеный, неукротимый стук сердец, дрожь в руках. Реальность, грубая, вульгарная и нелепая, ворвалась в их хрупкий, только что рожденный мир, разбив его вдребезги.             Аманэ первым пришел в себя, вернее, его сознание судорожно заработало, пытаясь осмыслить произошедшее сквозь алкоголь и шок.

«Что я наделал? Она пьяна! Она не отдавала себе отчета! Я воспользовался...»

            Ужас и леденящий стыд охватили его, сдавив горло. Он резко отодвинулся, насколько позволила теснота, упираясь спиной в холодные, пыльные коробки, создавая дистанцию.                   – П-прости, – выдохнул он, голос снова стал тихим, сдавленным, потерянным. – Я... я не должен был... – Слова висели в воздухе обвинением.             Нэнэ сидела, оглушенная, раздавленная. Ощущение его губ, его рук, его близости все еще пылало на ее коже, внутри нее, живое и яркое. Голос снаружи звучал как издевательство. Она слышала его слова "прости", его отстраненность, его отодвигание, и в ее алкогольном смятении, в резком обрыве момента, это прозвучало как отторжение, как сожаление, как признание ошибки. Горечь, острая, незнакомая и обжигающая, подступила к горлу, сдавила виски.

«Он жалеет? Ему не понравилось? Это все была... ошибка?»

Мир поплыл.

            Дверь распахнулась с скрипом, врывая ослепительный, режущий поток света из коридора. Оба зажмурились, инстинктивно откинувшись, ослепленные после абсолютной тьмы. Свет был физически болезненным. На пороге стояли их одноклассники, ухмыляющиеся, подмигивающие, лица искаженные в гримасах веселья.                   – Ну что, рай удался? – крикнул кто-то, голос громкий и пошлый.             Нэнэ, прикрывая глаза рукой от боли света, первой выскочила из кладовки, почти бегом, спотыкаясь, не глядя ни на кого, особенно на смутный силуэт Аманэ в глубине. Ей нужно было прочь. Сейчас же. Прочь от этих насмешливых взглядов, прочь от его "прости", прочь от этой темноты, где все пошло не так... или так невероятно, что она не могла понять. Алкоголь, стыд, горечь и остатки невыносимого сладкого жара грозили переполнить ее, вырваться наружу рыданиями.             Аманэ медленно, словно сквозь воду, поднялся. Свет резал глаза, оставляя цветные пятна. Он видел, как мелькнула ее спина в бежевом сарафане, как качнулись длинные кремовые пряди с бирюзовыми кончиками. Он видел ухмылки, гримасы на лицах товарищей. Внутри него бушевал хаос: остатки эйфории от поцелуя, сокрушительный, гнетущий стыд, леденящий страх, что он все испортил навсегда, и яростный гнев – на себя, на них, на всю эту идиотскую, подлую ситуацию. Его янтарные глаза, прищуренные от света, метнули гневный, почти звериный, полный ненависти взгляд на хихикающую толпу.                   – Отвалите, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, голос низкий, хриплый и опасный, совсем не его обычный тихий, робкий тон. Он не стал ничего объяснять, не стал смотреть на них. Он просто шагнул из кладовки в яркий, шумный, враждебный свет, чувствуя, как пыль и тень их "рая", запахи прошлого и ее духов, все еще липнут к нему, а на губах – нестираемый, сладкий и горький одновременно, как слеза, вкус ее первого поцелуя. Семь минут в раю закончились. Что началось после – Аманэ не знал. Знало только его бешено колотящееся сердце и пугающая, ледяная пустота там, где только что была она.