velvety sin

бомгю проснулся от особенно неприятного сна. настолько неприятного, что его когда-то сладкий, медовый аромат стал чем-то горьким. ёнджун крепко спал рядом с ним, не понимая, почему тот выглядит таким раздраженным посреди ночи.  — разве можно винить его? было бы нелогично сознательно выбрать такую перемену, когда ты спишь, правда ведь? к огорчению бедного альфы, бомгю сейчас совершенно не в том состоянии, чтобы воспринимать (а уж тем более принимать, если уж на то пошло) какую-то там логику. он зол. он в бешенстве. не разговаривайте с ним. фу, почему он так близко, когда бомгю так на него зол? как он вообще смеет? нет. он уходит. — не совсем уходит. просто в гостиную. он несколько минут нервно ходит по комнате, пытаясь остыть после того сна. бормочет что-то себе под нос, клянётся, что обязательно разберётся с ёнджуном с утра — потому что то, что ему приснилось, абсолютно недопустимо, и кто-то за это должен ответить. он ни за что не позволит ёнджуну заявить, будто он «перегибает», «слишком остро реагирует» или что-то в этом духе. у него будут аргументы. он подойдёт к этому хладнокровно. он донесёт свою точку зрения. потому что он определённо сейчас не входит в течку. — хм,  фыркает он, закатывая глаза и скрещивая руки на груди.  — вот с чем мне приходится мириться, бормочет-ворчит себе под нос, слегка покачивая головой. а «вот с чем» — это, собственно… люди. люди с глазами, которые вполне себе работают и замечают, насколько его парень привлекателен и желанен. именно это грызёт его последние пять минут. если быть точным, ему приснилось то, что произошло примерно неделю назад: ёнджун пошёл за продуктами — весь такой, как и положено его парню — выбирает фрукты, снеки и всё в таком духе. к нему подошёл кто-то, чтобы похвалить его причёску (это когда волосы как орео: тёмные и светлые, только тут оттенок блонда был более тёплый и глубокий), сказал, что он очень привлекательный, и — не теряя времени — спросил, свободен ли он. всё это за один выдох. ну окей, да. бомгю там не было, чтобы сказать этому человеку: «эм, вообще-то нет», прямо в лицо, так что он, наверное, не должен быть настолько обижен, как сейчас. но всё же. а он — обижен. ещё как. он на сто процентов уверен, что ёнджун излучает ту самую “ауру женатого мужика” или как там эти тиктоковские дети это называют. он буквально должен быть воплощением фразы: «я в закрытых, моногамных и любящих отношениях. пожалуйста, отойдите»! он должен настолько пропахнуть бомгю, чтобы даже мысли не возникло усомниться! к чёрту всех, кто положил глаз на его парня. это его мужчина. его альфа. как они вообще смеют. бомгю как раз в разгаре драматичного наливания себе стакана молока, когда тихий звук шагов буквально разрубает его мысленную спираль пополам. — гю?, раздаётся голос ёнджуна, хриплый, сонный. и это просто несправедливо, что его голос всегда звучит так. словно он обёрнут в бархат и грех. несправедливо, что ёнджун даже не пытается, а у бомгю уже начинает глючить примитивная часть мозга, и ему хочется просто забраться к нему под кожу и раствориться. бомгю замирает, в руке — стакан, наполовину полный. не оборачивается. — что?, отвечает он. ровно. оборонительно. нелепо дерзко. ёнджун трёт глаза тыльной стороной ладони и тихо зевает. — почему ты тут?, спрашивает он, голос всё ещё сонный, слегка смазанный. всё ещё, по всей видимости, не в курсе, хотя уже давно должен был бы быть. — о, да так, говорит бомгю, ставя стакан в микроволновку и закрывая маленькую дверцу с явно избыточной силой.  — просто решил выпить тёплого молока, чтобы лучше заснуть. в этом определённо чувствовалась колкость. сарказм. или что-то в этом духе. ёнджун моргает, наконец-то полностью осознавая, что-то тут не так. а потом медленно делает шаг вперёд — будто пытается понять, на какую территорию он сейчас вступает. представление у него было, но перестраховаться никогда не лишнее. — плохой сон?, мягко спрашивает он, теперь уже достаточно близко, чтобы просто обнять его целиком. — нет,  огрызается бомгю, хмурясь, и поворачивается, чтобы взглянуть на него… но почти сразу сдувается. — может быть. ёнджун приподнимает бровь. он не выглядит самодовольным (как бомгю, честно говоря, ожидал), и не особо обеспокоенным — просто любопытным. почти невинным. и удивительно терпеливым. — хочешь рассказать мне об этом? рассказать тебе? — мысленно фыркает бомгю. — я хочу, чтобы ты всё это исправил. прямо сейчас! бомгю раздражённо выдыхает. щеки наливаются теплом, и он пытается это скрыть — тот факт, что начинает понемногу заводиться, — пряча лицо за краем стакана. несправедливо. до ужаса несправедливо. обидно, что он изо всех сил пытается держаться обиженным на своего парня (который, по его мнению, вполне это заслужил), а вместо этого начинает теряться… и если так пойдёт дальше, через пару минут связно говорить уже не получится. (что, конечно, означает провал. и очередную капитуляцию перед его обаянием.) — это глупо,  бормочет он. ёнджун выглядит не особо убеждённым, но для него такая реакция на ответы бомгю уже привычна. — спорю, что нет. но на самом деле может и быть. очень даже может. он это понимает. просто в его воображаемом контракте прописано никогда не намекать и уж тем более не говорить прямо, что выходки бомгю глупые, тупые и/или бессмысленные. так что. бомгю выпивает молоко за пару глотков, ставит стакан на стол и смотрит на ёнжуна, словно пронизывая насквозь все вежливости. — это действительно глупо. и хотя теперь у ёнжуна есть личный вердикт бомгю по этому поводу, он всё равно молчит. ёнджун скрещивает руки и опирается на стену, расслабленный, но полностью сосредоточенный на своём парне. — давай, рассказывай. бомгю на мгновение замолкает, кусает внутреннюю сторону щеки. потом долго и театрально вздыхает. — ты ходил за продуктами,  начинает он.  — и кто-то, какой-то случайный человек, похвалил твою причёску. сказал, что ты привлекательный. спросил, свободен ли ты. звучит знакомо? что-то щёлкнуло? ёнджун хмурится. — это было, вроде, неделю назад? я же тебе рассказывал. — не веди себя так спокойно! — мысленно кричит бомгю. — если бы я был там, я бы ему горло перерезал! бомгю восклицает с раздражением: — именно! это случилось! и этого было бы достаточно, но я ещё и приснилось! и это было ужасно! ах, как же он сейчас сладко пахнет. — пахнет так, словно он в любой момент может сказать ёнджуну: будь настоящим альфой и прямо здесь, прямо сейчас начни извиняться. не будет преувеличением сказать, что сам альфа этого очень ждёт. даже до самого ядра себя. ёнджун сжимает губы, явно стараясь не улыбнуться. — так значит… ты злишься из-за того, что какой-то случайный человек сказал неделю назад, когда тебя там вообще не было? бомгю дует губы и скрещивает руки, отступая на один чёртов сантиметр (но он уверен, что это гораздо больше). — не говори так. ёнджун делает шаг вперёд, лениво выдыхая, и на уголках губ появляется самодовольная улыбка. — ты ревнуешь, малыш?, голос теперь чуть ниже, с тем самым бархатным оттенком, что сводит бомгю с ума — и одновременно мучает. запах омеги усиливается, становится гуще — смесью желания, раздражения и почти неверия. — как он смеет так легко сдаваться? бомгю отворачивается, отказываясь отвечать. ёнджун наклоняется ближе. — ты же знаешь, что не нужно придумывать сложные сценарии, чтобы пометить меня, милый. я весь твой — всегда. за это получает лёгкий толчок, но тот едва ли серьёзный. лицо бомгю теперь ярко-красное, сердце колотится как бешеное. — заткнись,  бормочет он. — заставь, шепчет ёнджун, и этого оказывается достаточно, чтобы всё напряжение лопнуло, как натянутая струна. бомгю хватается за его рубашку и тянет к себе, прижимаясь к его губам так, будто это единственный способ сжечь остатки эмоций после сна. поцелуй — смазанный, слишком жаркий, с примесью отчаяния… но ёнджун позволяет. позволяет ему брать. и брать. и брать ещё. и когда они наконец отрываются друг от друга, внутренний омега бомгю полностью берёт верх. ни следа горечи. ни одной ноты ревности. остался только он. он видит только ёнджуна. только своего альфу. а ёнджун, всё с той же мягкой ухмылкой, проводит большим пальцем по его щеке, пока они пытаются восстановить дыхание. — мне бы майку сделать с твоим лицом, говорит он.  — и надписью: «я — его омега, агрессивен физически и морально». бомгю бросает на него сердитый взгляд, но не отстраняется. — но я серьёзно,  добавляет ёнджун, по-прежнему самодовольный.  — я весь твой, малыш. хочешь — пометь меня. не хочешь — всё равно буду твоим. только твоим. сколько бы там ни приставали. — ну ты смотри у меня,   бурчит бомгю, прижимаясь к его груди. он, наверное, должен бы отстраниться. бомгю должен бы отстраниться. должен бы скривиться от самодовольной улыбки ёнджуна, закатить глаза и свернуться на другом конце дивана в эмоционально нестабильный одеяльный буррито, каким он был всего несколько минут назад. это была бы логичная реакция. — если бы он только захватил с собой одеяло. уф. но логика давно из него вытекает. и сейчас — особенно. потому что запах ёнджуна начинает делать то самое. тяжёлый, медленный. его невозможно описать словами. он обвивает рёбра бомгю, как команда, и удерживает его на месте, заставляя сидеть ровно там, где нужно, как хорошего щенка. заставляет хотеть ещё. и хуже всего то, что он больше даже не злится из-за сна. ему вообще уже почти всё равно. ему просто… неспокойно. в теле жар. кожа будто натянута слишком туго. щёки горят. и та самая боль — та, которую он пытался убедить себя, что не почувствует, потому что он всё держит под контролем и точно не входит в течку — уже начала гудеть где-то внизу живота. пока не критично. но оно приближается. и ёнджун это чувствует. конечно чувствует. альфы же в этом смысле просто невыносимы. — ты горишь,  тихо говорит ёнджун, голос опустился до чего-то более мягкого, чем беспокойство, но глубже, чем просто поддразнивание. — давно? по правде говоря? бомгю сам не знает. омега сглатывает с усилием. — недавно. ёнджун тянется рукой, кончиками пальцев едва касается его шеи — прямо над ароматной железой. прикосновение почти незаметное, но бомгю вздрагивает. глаза дрогнувших ресниц опускаются, из груди срывается тяжёлый выдох. — гю… — я же сказал, недавно,  огрызается бомгю, но голос звучит слишком дышаще, чтобы быть хоть немного убедительным. ёнджун просто смотрит на него. спокойно, мягко, тепло. он всегда так делает. ждёт. даёт пространство. даже когда воздух между ними буквально искрит. даже когда его собственные зрачки уже расширены до края, когда челюсть сжата так, будто он сдерживается изо всех сил, чтобы не перетащить бомгю к себе на колени. и в этом, правда, есть что-то очень обнадёживающее. хорошо знать, что его альфа полностью его уважает. что он отступит, если нужно. что не будет навязываться под предлогом «природы» или «инстинкта». что даст бомгю самому выбрать. только вот… бомгю не хочет пространства. он хочет рук. зубов. тяжести. он почти хочет, чтобы эти самые «примитивные инстинкты» впихнули в него прямо сейчас. не нежно. не медленно. не заботливо. и ёнджун это знает. он знает — и именно поэтому отступает. ослабляет хватку. потому что знает, что бомгю всё равно потянется обратно — рефлекторно. — ненавижу тебя,  бормочет омега. звучит по-детски, по-глупому — и ёнджун улыбается, как будто только что выиграл партию. — да, да?  поддразнивает он. бомгю хватает его за челюсть, в маленьком, но яростном порыве. тянется вперёд снова, будто тело уже перестало спрашивать разрешения. этот поцелуй — ещё более смазанный, голодный, язык и зубы, и сдавленные стоны, сплетённые в изгибе ёнджуновых губ. а ёнджун — чёрт бы его побрал — тихо стонет, низко, в горле, будто сдерживает себя изо всех сил, чтобы не потерять контроль. его ладонь, сильная и тёплая, ложится на поясницу омеги, прижимая его ближе. ещё ближе. пока их груди не сталкиваются. их носы задевают друг друга, губы цепляются, соскальзывают, цепляются снова. всё тонет в приглушённых звуках и сбившемся дыхании — почти всё теряется в воздухе между ними, неуслышанное. — скажи мне, что тебе нужно, хрипит ёнджун, прерывая поцелуй, но не настолько, чтобы посмотреть бомгю в глаза. бомгю тяжело дышит, лицо пылает, глаза стеклянные. — я не знаю,  шепчет он. но это ложь. оба знают. ёнджун проводит носом по его челюсти, вдыхая глубоко. — знаешь ты. аромат бомгю стал густым. перезревшим, тягучим, золотисто-маслянистым, цепляющимся за кожу ёнджуна, как хватка. и когда он прикусывает его снизу, под челюстью, бомгю всхлипывает. руки сжимаются на его рубашке крепче — и — — ёнджун,  просит он. — ты входишь в течку,  шепчет альфа.  — прямо здесь. прямо сейчас. ты этого хочешь? бомгю качает головой. а потом кивает. а потом — хнык — и срывается, раздражённый собой. — я тебя ненавижу,  говорит он снова, тихо, сломано. улыбка ёнджуна — медленная, прожигающая насквозь. — всё ещё не веришь, что ты мной владеешь? у бомгю перехватывает дыхание. ёнджун скользит ладонью под его футболку, прижимаясь тёплой рукой к пояснице. не спешит. не давит. просто удерживает. заземляет. — позволь мне позаботиться о тебе, — шепчет его альфа. бомгю тянется ближе, лбом касается его лба, и выдыхает неровно, дрожащим голосом: — пожалуйста. ёнджун не отвечает словами. просто обнимает его крепче, легко поднимает на руки — с той самой уверенной, почти автоматической заботой, что приходит с близостью — и уносит обратно в спальню, словно не существует другого места, где он хотел бы быть. к тому моменту, как ёнджун укладывает его на кровать, бомгю уже весь дрожит. сначала — чуть заметно: лёгкие подёргивания в пальцах, в бёдрах. но нарастает быстро, будто тело наконец позволяет себе сдаться, потому что знает — ёнджун рядом. он поймает. аромат бомгю разливается по комнате, пронзительно сладкий, острый, пропитанный желанием. тяжёлый, липкий, почти зримый — если бы он сейчас хоть немного владел собой, наверное, сгорел бы со стыда от того, как сильнотянет, как явно он становится влажным и нетерпеливым. но в себе он не то чтобы остаётся. где-то между землёй и голодной гормональной бездной. где уже непонятно, что реально, а что просто бред его глупого, перегретого мозга. например — правда ли ёнджун излучает  “флюиды мечтательного папочки”, или это просто внутренний омега сходит с ума от потребности быть привязанным, заполненным, взятым до конца. ёнджун склоняется над ним, уже без рубашки. ладонь мягко ложится на щёку бомгю — бережно, несмотря на то, как жадно горят его глаза. — ты со мной?, шепчет он. бомгю кивает быстро, отчаянно. — не останавливайся. пожалуйста… просто… пожалуйста— альфа затыкает его поцелуем. медленным, тягучим. — я держу тебя, шепчет он в губы, прикусывая нижнюю перед тем, как углубить поцелуй. звуки между ними были влажными и непристойными, почти идеально совпадая с ритмом, слишком хорошо знакомым им обоим. бомгю уже привык к тому, что с ним играют, как с игрушкой, и научился выдерживать все изощрённые “испытания” ёнджуна. это сводило его с ума. каждый чёртов раз. ёнджун снова и снова будто чувствует вкус мольб, срывающихся с его губ. такие сладкие. поцелуи скользят ниже — вдоль линии челюсти, по шее, к основанию, там, где пульсирует метка. омега тонко скулит. такой красивый. он не может перестать извиваться. каждую клетку его тела ломит. будто всё в нём кричит: наполни меня, прикоснись, укуси, сделай хоть что-то — просто останови это. он весь пылает. грудь покрыта тонкой испариной, дыхание сбилось. а ёнджун всё ещё медлит. слишком медлит. будто не хочет. будто не чувствует, как он нужен прямо сейчас. будто не слышит мольбы, что дрожат в каждом его слове. — ёнджун…, вырывается из него, сбивчиво.  — нужно… нужно это… — ты получишь,  шепчет ёнджун, губами касаясь кожи.  — ты сейчас не соображаешь. бомгю всхлипывает. в груди — спазм, в горле — горячая обида. он вздрагивает всем телом, будто сам воздух ранит. — ты же мой альфа… ты… ты должен… и ёнджун зарычал. не громко. низко, почти неслышно. но этого хватает, чтобы всё внутри бомгю дрогнуло. ноги подгибаются, дыхание срывается, а в воздухе снова вспыхивает его запах — резкий, сладкий, отчаянный. как просьба. возможно, так оно и есть. но, как ни странно, ёнджун откидывается назад, вместо того чтобы приблизиться. — скажи ещё раз, хрипло просит он, не касаясь теперь бомгю, лишь пристально наблюдая. почти садится на пятки.  — скажи, что я твой. грудь бомгю вздымается. его руки цепляются за простыни. это должно быть пыткой. это должно быть вне закона. но, кажется, внутренний омега бомгю находит это поразительно возбуждающим — ведь теперь его сок медленно стекает по простыне. — ты мой, выдыхает он.  — ты мой, ты мой, ты мой, и слёзы катятся по щекам.  — пожалуйста, ёнджун-хён… и это всё, что нужно. контроль ёнджуна разбивается, словно стекло. он накрывает бомгю своим телом — тяжёлым, надёжным, горячим — и вдруг становится повсюду: целует, касается, метит. его запах накрывает бомгю, как мощная волна, оставляя его бездыханным. их бёдра трутся друг о друга — жарко, отчаянно, почти невыносимо. ёнджун скользит рукой между ними, ощущая, насколько влажен бомгю — насквозь пропитан, пульсирующий и готовый принять его. омега вскрикивает, почти рыдая, прогибаясь назад, когда ёнджун обмакивает пальцы в его сладком соке и медленно, осторожно проникает, даже сквозь туман желания. — так идеально,  стонет ёнджун.  — всегда так хорош для меня. посмотри на себя,  улыбается он,  — уже весь влажный. бомгю цепляется за его руки, ногти впиваются в мышцы.  — не-не дразни, выдавливает он из себя,  — пожалуйста, не дразни, я так сильно нуждаюсь в тебе, не дразни меня, забери меня. — заберу, заберу, обещает альфа. и он делает это. прикасается к нему так, словно выучил наизусть всю хронологию его течки и её требований. он точно знает, когда нужно сжать пальцы, когда прошептать что-то на ухо, когда прижаться губами к животу. — и хотя бомгю всё время плачет и просит просто выебать его, ёнджун всё равно идёт шаг за шагом. первые два оргазма — самые лёгкие. обычно хватает грязных слов, пальцев или языка (а чаще — и того, и другого). этого, конечно, недостаточно, чтобы по-настоящему утолить омегу, но ёнджун любит смотреть, как он разваливается на части снова и снова. а бомгю говорит, что ему нравится чувствовать себя невесомым с ним, потому что точно знает — о нём позаботятся. поэтому — да, несколько оргазмов перед узлом обязательны. к моменту, когда ёнджун наконец входит в него, бомгю почти теряет связь с реальностью. у него текут слюнки от одних только ощущений. растяжение обжигает, но это правильная боль. именно то, что нужно. он задыхается, обхватывая его талию ногами. — вот так,  рычит ёнджун, погружаясь глубже.  — посмотри на себя. уже так хорошо меня берёшь. бомгю стонет — громко, с открытым ртом, голова запрокинута. сознание улетучилось, исчезло, и осталось только телесное — абсолютное, блаженное облегчение от того, что он наконец наполнен. — ещё,  умоляет он.  — нужен ты… нужен твой узел … ёнджун замирает на долю секунды, а потом наклоняется ближе и оставляет влажный поцелуй на его железе. голос срывается на хрип: — да? так сильно хочешь? бомгю судорожно кивает, оставляя полумесяцы ногтями на его коже, дрожа, всхлипывая. — очень… нужен… боже, ёнджун-хён, прошу… ёнджун задаёт ритм — быстрый, глубокий, беспощадный. каждый толчок выбивает из бомгю воздух. его тело дрожит от перегруза: горячо, плотно, каждая клеточка тянется за этим. он чувствует, как его альфа близок. как вонзается в него, будто окончательно потерялся. их запахи — сплошная буря, туман, неразделимое целое. он должен сходить с ума. или уже. — позволишь мне пометить тебя?, спрашивает ёнджун, и голос у него совсем другой — сырой, с надрывом. бомгю моргает сквозь пелену, из уголков его глаз текут слёзы.  — н-не сейчас, а… позже, да, да, боже, да! пожалуйста… ёнджун стонет, зарываясь лицом в его шею и наслаждаясь его запахом.  — мой, рычит он.  — мой идеальный бомгю. — твой, задыхается бомгю, его ногти медленно, сильно и идеально скользят по спине ёнджуна.  — твой, твой, полностью твой, продолжает он, и нить успокоения в конце концов превращается в почти неразборчивый лепет, когда он приближается к кульминации. и когда они кончают, это не так уж красиво или нежно, или что-то в этом роде.  всё — потребность, облегчение и жар. — влагалище бомгю так туго сжимается вокруг узла ёнджуна, что становится больно. и хотя это каждый раз физически истощает их, ёнджун остаётся совершенно неподвижным и целует его, не останавливаясь.  — ты мой, милый, выдыхает он, ещё раз нежно целуя бомгю в висок.  — расслабься, ладно? сквозь этот хаос гормонов и феромонов бомгю находит в себе силы подчиниться. он шумно вдыхает и выдыхает, стараясь как можно сильнее растаять, чтобы узел ёнджуна полностью вошёл внутрь и успокоился. — вот так,  хвалит его альфа, что заслуживает ещё одного поцелуя, на этот раз в губы.  — хочешь лечь на бок? бомгю кивает, заметно хмурясь от неловкости, когда двигается. — это побуждает ёнджуна (полностью) бережно обращаться с ним и помогать ему с новой позицией, поправляя подушки и помогая омеге поправить ногу на бедре. — спасибо, бормочет он, когда ёнджун заканчивает.  — я… ты… мне жаль, что… — тсс, альфа прикладывает большой палец к губам, не давая ему продолжить.  — ты же знаешь, что тебе не нужно ни в чём оправдываться,  он одаривает его нежной улыбкой.  — мне нравится заботиться о тебе. успокаивает он, пару раз моргнув на бомгю, прежде чем поцеловать его в лоб.  — отдыхай, ладно? как думаешь, сколько у нас до второй волны? — не знаю,  бомгю надувает губы, вздыхая от ощущения, как узел ёнджуна раздувается и наконец-то успокаивается в нём. — может, поспим остаток ночи? пытается он.  — тебе действительно нужно ещё поспать. — наверное,  мычит омега, прикрывая глаза.  — просто. останься. завтра отправлю сообщение менеджеру, что у меня началась течка. он, наверное, и не успеет. ёнджуну придётся разбираться с этим между волнами — и ещё взять выходной, чтобы помочь своему бедному омеге, — но это нормально. узел ёнджуна сдувается не так уж долго, но всё же достаточно, чтобы он успел насытить бомгю своим запахом, пока тот не вернулся в спокойное, сонное состояние. рано утром ёнджун ненадолго выходит, чтобы принести воду, лекарства и влажные салфетки — хотя бы протереть лица и шеи. бомгю это почти не замечает. он с трудом помнит, когда заснул. и не совсем осознаёт, когда снова просыпается. всё липкое, тёплое и болит — в самом лучшем и худшем смысле одновременно. на какое-то мгновение всё спокойно. безопасно. как в глазу шторма. а потом — нет. потому что его альфы нет рядом. бомгю даже не чувствует, как это начинается. нет ни предупреждения, ни постепенного наката, как в первый раз — без этой роскоши отрицания и детских игр. только резкий, безжалостный всплеск, пробегающий изнутри наружу. он резко вдыхает. тело выгибается само, бёдра трутся друг о друга, прежде чем он успевает понять, что делает. этого слишком много — и одновременно недостаточно. всё начинается заново. он чувствует лёгкий озноб. — почему? бомгю осознаёт, что не прижат лицом к груди ёнджуна. и это запускает паническую спираль. — хён…, стонет он, голос сломан, едва слышен.  глаза судорожно ищут партнёра, а руки шарят по матрасу, который должен был быть тёплым, тяжёлым — занятым его телом. ёнджун, который вышел из спальни, возвращается как раз вовремя. он тут же бросается к нему, кладёт осторожную ладонь на его живот. — я здесь, малыш. всё в порядке? бомгю вцепляется в его запястье, будто его только что ранили. дёргается, ёрзает, пока не садится и не сверлит альфу взглядом. — почему… ты не хочешь быть со мной? голос жалобный, глаза в слезах.  — почему ты ушёл? — я не уходил, малыш,  альфа присаживается рядом.  — я просто принёс тебе воды и лекарства, он кивает в сторону тумбочки, где всё аккуратно стоит на месте. но бомгю мотает головой, будто это не имеет значения. его взгляд скользит к тумбочке — и тут же возвращается к ёнджуну. глаза стеклянные, переливаются чем-то хрупким. — не совсем злостью, не совсем грустью. просто потребностью. сырой, раскалённой, переплетённой с волной дискомфорта, которая пронзает всё его тело. — мог бы сказать, пробормотал он, но голос предательски дрогнул. нижняя губа задрожала.  — я проснулся, а тебя… тебя не было. я подумал— — я знаю,  тихо ответил ёнджун, уже наклоняясь к нему. он обхватил лицо бомгю обеими руками, прижал к себе, лоб к лбу.  — прости, малыш. я вышел всего на пару секунд. надо было разбудить тебя. я знаю. но от этого на душе легче не стало. наоборот — он почувствовал себя ещё глупее. бомгю всхлипнул, наклоняясь ближе, пока их носы не коснулись. пальцы вцепились в обнажённые плечи ёнджуна. ногти впились в кожу. — больше так не делай, попросил он. — никогда,  сразу ответил ёнджун. ни капли сомнения. но всё уже возвращается. жжение, ноющая боль, давление, раскатывающееся внизу живота. он вдыхает через нос — и сразу жалеет: запах ёнджуна повсюду. тёплый, мускусный, густой, до тошноты альфийский. бомгю не удерживается и тихо скулит. — больно,  хрипит он.  — хён, мне больно… альфа нежно гладит затылок, прижимает его ближе. — мне помочь? бомгю кивает слишком поспешно, жадно, губы уже тянутся к поцелую. они целуются — неровно, сбивчиво, без ритма, с перехваченным дыханием, с тихими стонами. ёнджун укладывает его осторожно, подложив руку под голову. — ты дрожишь,  шепчет он, целуя шею, как мантру.  — уже так плохо? бомгю кивает, почти беспомощно. — хуже, чем в прошлый раз. чувствую, будто кожа с меня слезает,  губы дрожат. — всё потому что в первую волну ты уже отдал всё,  объясняет ёнджун, целуя его бедро, осторожно разводя ноги.  — теперь тело паникует. это логично. он понимает. но его глупому внутреннему омеге это не нужно. — хочу, чтобы ты был во мне,  почти плачет он.  — пожалуйста, хён, мне так… мне так нужно… он такой красивый, что ёнджун, будь он менее собственником, обязательно заказал бы портрет этой сцены. или сам научился бы рисовать. он двигается быстро, но осторожно. один из пальцев скользит между складками, по уже растянутому отверстию, и он выругивается — столько слизи. — ты такой мокрый для меня, малыш,  выдыхает он, облизывая клитор, захватывая его губами.  они оба стонут от ощущения, бомгю громче. ёнджун ненадолго отрывается, оставляя лёгкий укус на половых губах.  — уже готов для меня, да? — д-да, быстрее, шипит бомгю, обвивая его руками, словно боится, что тот снова исчезнет.  — пожалуйста! ёнджун входит сразу глубоко и резко, и бомгю стонет, почти всхлипывая, цепляясь за него, судорожно дыша. теперь, в отличие от первой волны, ёнджун всё контролирует: движения выверенные, прикосновения точные. он умеет быть нежным, когда бомгю в таком состоянии. это и делает его идеальным. где бомгю вообще нашёл такого? — я здесь,  шепчет ёнджун.  — ты такой хороший у меня, малыш. всё правильно делаешь. и правда делает. несмотря на то, что оставляет следы зубов и царапины,  бомгю — идеальный омега. — правда? шепчет тот, уже растаяв, глаза затуманены. — правда. ты — совершенство. я самый счастливый, потому что у меня есть ты. иногда эти “альфа” и “омега” звучат нелепо. но мозгу нужно это слышать. просто нужно. — ты не уйдёшь?  шепчет он.  — ты… мой, да? — твой,  отвечает ёнджун сразу.  — всегда. только твой. с того самого дня, как ты вошёл в общежитие — я стал твоим. бомгю вздыхает, дрожит, тело сжимается вокруг него. ёнджун срывается с ритма: — чёрт, гю, ты такой— — не останавливайся! вскрикивает тот.  — не оставляй меня пустым, пожалуйста, заполни, заполни меня… — хочешь ещё один узел? спрашивает ёнджун, искренне.  — правда хочешь? случается редко — два узла за шесть часов. обычно это во время рута. но… везёт. бомгю яростно кивает, тело дрожит. — да! пожалуйста, узел, альфа… это срабатывает. — жадный, рычит ёнджун,  — такой жаждущий. — хочу узел, всхлипывает омега.  — хочу чувствовать тебя внутри… и ёнджун исполняет всё, как положено. оргазм бомгю накрывает волной: он кричит, тело выгибается, мышцы сжимаются. ёнджун теряет ритм, но не выходит. ему не привыкать к его совершенству. — укуси меня, хрипит бомгю.  — я хочу… прошу… без колебаний ёнджун вонзает зубы в шею, крепко, властно. тело бомгю снова напрягается, сознание срывается — связь накрывает его с головой. оргазм ёнджуна приходит мгновенно. он кончает глубоко внутри, узел надувается. бомгю почти не издаёт звука, просто конвульсивно вздрагивает — и снова. они остаются так, пока узел не сдувается, и бомгю не становится совсем мягким. ёнджун держит его, помогает дышать ровно, целует в лицо, в шею, в висок. времени до следующей волны ещё полно — можно и отдохнуть, и убраться, и устроить гнёздышко. (он не посмеет тронуть его гнездо без разрешения — даже во сне.) — давай, я обработаю укус?  мягко касается он шеи.  — кровь идёт. надо промыть. бомгю хнычет, цепляясь за него: — ты уйдёшь? ёнджун думает пару секунд. — могу остановить кровь одеялом, но лучше промыть сейчас. он прав. внутренний омега: нет. ни за что. но спать в крови и слизи — фу. — ладно, выдыхает он.  — только быстро? ёнджун целует его в висок. — всё в ванной. пойдём. он поднимает бомгю, ждёт, пока тот обовьёт его руками, и уносит в ванную. позже, вернувшись, уложив его в чистую постель, он тихо говорит: — я тебя люблю, знаешь? бомгю что-то бормочет, прижимаясь к нему. — не слышу признания в ответ, улыбается ёнджун. — люблю тебя,  тихо шепчет омега, не скрывая довольной улыбки.  — но я всё ещё злюсь. ложь. чистая и очевидная. — значит, мне придётся извиняться дальше, вздыхает ёнджун.  — тебе это надоест до того, как я успею сказать половину. но бомгю точно знает: перед ним — лучший человек в мире. и он всё сделает правильно.