Now you see

Мегуми… хотел бы оправдаться? Наверное, или, может быть, даже прикрыться «травмой», обыграв двух трахающихся под носом, словно кролики, взрослых, как причину собственного сдвига по фазе. Нечто в духе: я начал заглядываться на сэнсэя в четырнадцать, а к восемнадцати осознал, что, кажется, все немного глубже, чем просто «засмотрелся». Засмотрелся — это неловко повернул голову набок, поймав чужие длинные ноги, едва ли прикрытые отцовской футболкой, взглядом. На кухне, идеально вылизанной, как из какого-то ситкома девяностых, тихо и спокойно. Сэнсэй неспешно шатается от холодильника к столу, сооружая сахарную кому на завтрак. Из несладкого только кофе, который благородно выплюнула старая кофемашина, аромат кислой руанды оседает в легких. — Что-то случилось? Трудно скрываться в квартире, особенно теперь, когда они живут втроем. У него не было времени на осознание себя, на осознание собственной ориентации. Просто уверенный, что все как у всех, да и… кто не засматривается на сэнсэя? Он раздражающий, яркий, сияющий. Ты просто оказываешься притянут в эпицентр урагана Годжо Сатору и учишься с этим жить в просторной квартире, очевидно, слишком большой для двоих. Он… Мегуми не планировал, даже ни в одном из раскладов нитей злосчастного будущего не предвидел того, что однажды дверь откроется нервным широким жестом, и на пороге материализуется тот, чье лицо было бы славно забыть. Но Тоджи не просто появился, притянулся и создал дополнительный смерч, он будто… усугубил ситуацию и без того сложную, кинув куда-то за грудину Мегуми спичку, как до этого швырнул сумку в прихожей. — Мы же семья, — сэнсэй сглаживал углы, как умел, неровно срезая их тесаком, пока ревность кипела на адском котле подросткового гормонального бума. Было даже легко все это проглотить. Мегуми мотался по Токио, Окинаве и Йокогаме, сражаясь с собой и проклятьями. Когда рядом были Юджи и Нобара, самонаеб шел филигранно. Не так уж дома и странно. Ну, подумаешь, из текстур времени неожиданно шагнул непутевый отец, с конфетно-букетным периодом, и начал катить шары к его опекуну с утроенной силой? Не Санта-Барбара, а стандартный вторник в его жизни. Мегуми в прямом эфире наблюдал, как «катить шары» перетекало в горизонтальную плоскость со скоростью света. Он просто моргнул, а потом увидел… много того, чего видеть не стоило. Синяки от пальцев на шее, засосы на телах и абсолютный ноль стеснения по Фаренгейту. Иногда хотелось вскрикнуть за завтраком: — Можно не перед моим салатом?! Хотя перед этим несчастным салатом и лицом Мегуми чего только не происходило. Он знает, что это… не со зла, не специально и тому подобное — он знает и видит. Видит, как Годжо плавит, стоит крупным рукам сжать его бока, как он распаляется, как тянется вслед за отцом, когда тот пытается разорвать поцелуй. Хотя со стороны это скорее выглядит, как попытка сожрать друг друга. Он не срывается, он методично утрамбовывает себя же на дно мыслей и… все нормально, они своеобразная семья, Мегуми однажды успокоится. Стены тут толстые, и звукоизоляция почти на все сто защищает от непреднамеренных звуков. Хотя Мегуми уверен, сэнсэй не из тех, кто сдерживается. Отец со своими полунамеками и полутонами. А еще… — Вы хоть комнату запирайте, — он хотел кричать. Временами даже слишком сильно, особенно когда кое-кто, не обремененный моральными принципами, выплывал из душа и шлепал по полу босыми пятками, насвистывая пошлятину попсы. — Не нравится — не подглядывай, Шпингалет, — простые мелочи жизни. Отец срал с высокой колокольни что там, да как. Он гедонист до мозга костей, только учится жить на одном месте, и иногда между строк отчетливо считывается, как он, будто дворовая псина, смотрит в окно и раздумывает: а что ему будет, если он съебется без объяснения причины дня на три? Нихрена ему не будет. — Я ж тебя вижу, здоровяк. На ладошке карты города. — Пиздишь, Барби, — и вилка со спагетти упиралась в бледную щеку. Сэнсэй изворачивался, посмеивался, а потом наклонялся вперед, едва-едва обхватывая зубчики губами. Медленно, неспешно тянул еду, смакуя и пробуя. В такие моменты, жизнь в доме казалась невыносимой, а сглаживать углы тесаком, как это умеет Годжо, Мегуми просто-напросто не научился. На кухне пахнет ленивым завтраком. Надо было переезжать в колледж. Мегуми заваривает матчу, колдует над столешницей, подкидывая в прозрачный стакан круглые шарики льда. — Нет, — свести б контакт до минимума и тогда точно не получится быть застигнутым врасплох. — После задания не могу нормально отдохнуть. Не смотреть на выступ икр, не обращать внимание на то, как футболка сползает с плеча, и точно игнорировать все шесть глаз, что прожигают спину и плечи. Мегуми переминается босыми стопами по кафельному полу, прохлада помогает заземлиться, правда эффект длится не долго. — Ты на что-то… обижен? — пробный шар и скрипящие по полу ножки стула — оглушительно громкий звук. Где Тоджи, когда он так нужен со своими «Барби» и «Шпингалет»? Мегуми инстинктивно делает шаг в сторону, не давая зажать себя в углу. Не смотри, не подходи близко, не позволяй мыслям и навязчивому желанию коснуться взять вверх. — Говорю же, просто устал, — дверь холодильника хлопает, а сэнсэй… сэнсэй неожиданно близко нависает и не дает проходу. — Чего вы добиваетесь? — На данный момент хотя бы того, чтобы ты посмотрел мне в глаза, — без повязки или очков, иногда, при взгляде в неон синего, создается ощущение зловещей долины. Будто что-то божественное или древнее заглядывает в душу. — Уверен, что ничего не хочешь сказать? — А вы? — переход в нападение чисто рефлекторный. Мегуми толкает его плечом, выскальзывая из импровизированного загона, перехватывает матчу со столешницы, и шлепает к себе. Разговор не задался, а чужое непонимание вперемешку с неясной обидой режут бензопилой нервы. Мегуми правда… правда не хочет, чтобы было так. Но с другой стороны, что ему говорить? Я дрочу на ваш светлый образ с пятнадцати? Это все неправильно? Немного ревную к собственному отцу? Что? Что из этого нужно сказать, чтобы стало легче? Тем более все можно списать на симптомы подростковой влюбленности и закрыть глаза на остальное. Это пройдет, а рушить отношения, устраивая непойми что, за человека, который вряд ли и взаимностью ему готов ответить… тупо. Уши пылают, когда Мегуми закрывает дверь изнутри и опускается в кровать, пытаясь расслабиться с чашкой матча в качестве недозавтрака. // На каждое: «Нет, все окей» — приходится попытка сближения. Полшага назад от Мегуми и два вперед от сэнсэя. Его не в угол загоняют, а в капкан с вилами, факелами и маячащим на периферии нервным срывом, особенно, когда чужие слишком длинные руки случайно касаются коленей, а голова Годжо оказывается на его плече. Смотреть в экран проблематично, так же как и сохранять нейтральное выражение лица в попытке не сойти с ума. Тепло, дыхание, которое щекочет обнаженные участки тела, и то, как они соприкасаются. Везде, где только можно: плечи, руки, бедра, колени — он ощущает себя в захвате у любвеобильного осьминога. Раньше, сэнсэй мог такое провернуть из вредности, что движет им в данный момент? Загадка. — У тебя сейчас сердце из груди выскочит, — смешок ласкает слух. — И хочется, и колется, а, Мегуми-тян? — Не понимаю о чем вы, — вот самое время извернуться и уйти. А он застывает. «Бей или беги», — расширилось до неожиданно всплывшего: «Замри». Мегуми дышит, старается привести себя в порядок, не быть шумным, не быть заметным, не быть… Таким очевидным. Чужие губы мажут поцелуем прямо напротив быстро бьющейся жилки. Ловят в плен пульс и нервное желание спрятаться. Нужно уйти, нужно уйти, нужно уй… — Чего вы добиваетесь? — лед трескается, а чужие касания становятся наглее, вместе с ощущением того, что его абсолютно бессовестно лапают. Ну нет. — Чтобы ты сказал, что у тебя в голове? — вопросом на вопрос, будто этот великовозрастный ребенок не знает, что именно делает. Нет, это не подливание масла в огонь. Разрушение льда под ногами. И Годжо собственноручно кидает огромные камни, пока не провалится под ледяную воду. В голове? В голове образы… эти растрепанные волосы, следы от укусов на шее, заклеенные соски и стоны, что иной раз слышны даже при хорошей звукоизоляции. В голове полный кошмар, сосущее желание поглотить, подмять под себя. Собачья грызня и бой с тенью. Между: отпусти и забудь. И: бери и обладай. Влажный звук поцелуя, как эхом, разносится в стремительно пустующей голове и тогда, да. Определенно, Мегуми отлично понимает, что проебался. Сначала слышит удивленный вскрик, а потом обнаруживает, что повалил сэнсэя на диван, подмяв под себя. Приспущенная повязка и блеск сапфиров, что пробивается сквозь ткань. О. Он очень доволен тем, чего добился. — Хотите, чтобы я сказал, что у меня в голове? — он намеренно упирается коленом в пах до нервного выдоха. — Вы. Вы со своим смехом, взглядами, учениями. Вы со всеми провокациями и хождением по краю. Но чаще… — Обнаженный и великолепный? — Скулящий подо мной, — ладонь ныряет под свободную резинку штанов, обхватывая полутвердый член. Без смазки и на сухую такое себе мероприятие. Сэнсэй жмурится под ним. Как кошка, что пригрелась, а теперь ее почесали за ушком. Повязка наконец отправляется в далекое путешествие до пола. Видеть сэнсэя таким… почти беззащитным, открытым — как голым и напоказ. Мегуми срывается. У него на руках будто в момент оказывается выигрышная комбинация, все тает под чужими касаниями и смешками. Он просто оказывается в точке невозврата, когда это не фантазия. Когда ладони поглаживают линию пресса, поднимаются выше, сбивая майку в гармошку и задирая ее к шее, когда грудь под касаниями ходит ходуном, а шея едва-едва краснеет. Мегуми видит в неясном синем отсвете от плазмы следы, что оставил Тоджи. Укусы, засосы. Царапины. И синяки от пальцев. Потрясающее зрелище, которое хочется… хочется перекрыть собой. Рот наполняется слюной, а в голове окончательно слетают все фильтры. Губы хаотично жмутся к слабой метке на ключице, ногти царапают синяки на бедрах. Шорты оказываются в районе коленей, а сильнейший… сильнейший даже не похож на сильнейшего. Расплавленный, раскатанный и такой же голодный. Смотрит из-под ресниц, тянет уголки рта в шалой улыбке. — Нужно дальнейшее приглашение, Мегуми-тян? Он игриво скрещивает ноги на пояснице Мегуми и тянет крылья рук навстречу. Иди и возьми. // Мышиная возня оказывается до зубного скрежета очаровательной. Тоджи даже не лезет эти пять минут — шоу-то как по заказу. Кукла со своими напряженными бедрами, подкидывается, пытается ткнуться членом в чужой кулак, получив немного трения. И Шпингалет… Шпингалет, который так отчаянно выцеловывает, читай, выгрызает — на Барби такое количество собственного присутствия, что кому-то явно придется завтра надевать свитер или прятать все под техникой, чтобы не приняли за профессиональную блядоту. Хотя, Барби насрать кто и чего там думает. Он низко стонет, поджимая пальчики на ногах, пока Мелочь плюет на красную головку, растирая слюну вместо смазки. Дрочка на любителя, движения слишком хаотичные. Тут удовольствия-то, небось, кот наплакал. Больше мажет и развозит с факта, что он пацана дожал. Ходил, жопой все вертел. Тоджи ж не слепой. Один раз, два, три — уже система и закономерность. Кукла прям будто крепость в оборот решил взять. А по итогу берут его. — Ты лучше пальцы в дырку ему присунь, — смех да и только. Шпингалет вскидывается, неловко прикрывая Сатору собой, как псина, защищающая сахарную косточку. Взъерошенный, с этими ошалелыми зелеными гляделками, смотрит, как на врага. — Да не пялься так, трахай на здоровье, а то кое-кто так извелся, — звуки в телевизоре на периферии, далекие и расплывчатые. Тоджи лениво падает на пол, слепо закидывая ладонь назад, и оглаживает живот Сатору. — Он тебя месяц обхаживает, как кошка в течке, дай ему уже присесть на хуй. Кукла неразборчиво ругается, извивается. То ли вылезти из-под мелкого пытается, то ли наоборот ускорить процесс. Хер его разберет. Славная детка. — Да идите вы… — злость, вперемешку с обидой. Как щенка мордой тыкать в содеянное. Мегуми заводится, как тасманский дьявол — семейная черта. Копит в себе этот непомерный океан эмоций, а потом взрывается. Как сейчас. Как все месяцы до этого. Да и в целом, как последние пару лет. Тут трех извилин иметь не нужно. Только глаза, и знать, как педантичные пацаны замачивают белье, прячут лосьоны и салфетки вместе с остальными приблудами от чужих глаз. А эти взгляды — кое-кто умеет скрываться. Но не так хорошо, как хочет этого сам. — Да куда уже, — шлепок по бедрам, скрещенные на пояснице ноги. Кукла умеет держать, когда хочет. А еще умеет добиваться своего. Шпингалет обжигает взглядом. Только шкура тут у всех слишком толстая. — Это не… нормально, — выдох рассыпается в бликах синего света зомбо-ящика. Тоджи вырубает эту хрень с концами, запрокидывая голову назад, и смотрит на перевернутую вверх тормашками парочку. — Не нормально терпеть… — И молчать, — вставляет вечно пиздящий рот. — Сам же инициативу взял. Так и бросишь? Грязный приемчик. Остается прикрыть усталые глаза и подняться с пола. Они явно придут через какое-то время к тому, что кое-кто отрастит яйца побольше и будет жать Барби носом в пол до конца. Не сегодня и не сейчас. Тоджи разминает затекшие мышцы, ныряя в темноту коридора. Первый раз без лишних глаз, он понял. Слышимость с открытыми дверьми все равно будет славная. Куколка покричит всласть. О. Тоджи точно знает. Возня за спиной продолжается. Неловкий раздел власти и тому подобное. Сатору бы и Шпингалета под себя подмял, если бы не желал получить член в задницу гораздо больше. Хотя… Руки зажигают плиту, пока на фоне слышен скрип дивана и несдержанное привычное мяуканье. С куклой легко — приласкай между ног, как следует, и он лужей станет, послушнее не сыскать. Очарователен, когда начинает краснеть грудью. Тихие переговоры, и фонит проклятая техника. Что уж там вытворяют шамонята — не его сраное дело. Тоджи присоединится, когда один из участников запихнет мораль поглубже в задницу. В конце концов, кровь не водица. Шпингалет сорвался… и будет принимать отсутствие морального компаса только в путь. Чайник закипает на плите. // Это происходит… постепенно. Не трудно догадаться почему, среди них самым сдержанным оказывается по сути дела мальчик. Самый разумный и рассудительный, который временами отпускает поводок с собственной шеи. Кто-то должен быть ответственным взрослым, верно, Мегуми-тян? Сатору распаляет, немного масла в огонь — и можно посмотреть, как мальчик, что срывался в драки, теперь падает в омут с головой, когда дело касается секса. В спальне пахнет сандалом, благовониями, попытка держать все в рамках нормальности. О, ну знаете, мы семья. Два отца, сына-корзина и вообще все чинно и благородно. Щелчок крышечки со смазкой, тюбик упирается в разгоряченные края ануса. Гель чуть холодит, и Сатору поджимает пальцы на ногах, запрокидывая голову и рвано хватая ртом воздух. Этот горячий, пропитанный сексом воздух. У него стоит почти до боли, у Мегуми пальцы длинные, и с растяжкой он не торопится почти всегда. Все эти бережные смазанные интонации с привкусом пастельных тонов: «Все хорошо, Годжо-сан? Вам достаточно, Годжо-сан?» — Вот тут, да? — эта хитрая бутылочная зелень из-под ресниц. И давит кончиками пальцев на простату, дожимает, зная, какой эффект производит. Справки ради, Сатору готов был присесть на чужие колени и задорно поскакать в позе наездника, еще пару пальцев тому назад. Ну знаете, вся эта растяжка, особенно, когда в нем уже откровенно хлюпает от переизбытка жидкости. — Было бы славно, чтобы «вот тут» было кое-что… — он даже не зажимает себе рот ладонью, когда горячий мокрый язык собирает предсемя с головки. Годжо безвольно толкает бедра вверх, слепо пытается коснуться пальцами чужой темной макушки. Тоджи возникает в кровати как-то абсолютно незаметно. — Еще-еще, Шпингалет. Вот когда он плакать начнет, тогда можно. — Можно посадить меня на два члена? — слабая сквозящая надежда в голосе, в сочетании с весельем и дуростью. Улыбка тянет болтливый рот так, что скулы сводит. Сатору едва дрожит, когда пальцев в нем становится четыре, а небольшая ладонь проскальзывает почти по костяшку. — Или вы собираетесь меня отфистить? Потолок совершает кульбит, а под веками, стоит зажмуриться, будто вертолеты начинаются. Тело слишком перегруженное, на руку играет духота и шепот на ушко. — Шире ножки, шире. Хочешь же, чтоб мелкий научился работать с тобой, — Тоджи не церемонится. Порыкивает, лапает, выкручивает соски. Он рядом, он везде. Пока Мегуми растягивает внизу до каких-то неприличных размеров. Неужели и вправду руку запихнуть в него собирается? — Годжо-сан? Сатору дышит. Все хорошо. Он дышит. Он впорядке. Он… На бедре чуть сжимаются перепачканные в смазке пальцы, а внутри становится катастрофически пусто. В первый раз… в первый раз так не было… это как минимум не честно. // — Вы этого хотите? Мегуми спрашивает, будто про прогноз погоды. Будто не его поймали в силки рук по бокам, пока он колдует над кофемашиной. Бесконечность фонит, как шум от телевизора в соседней комнате. Мегуми чувствует. Рядом с Сатору иногда… легко забыть, что он по природе хищник. Это выскальзывает из головы в те моменты, когда он связанный и дрожащий лежит с раскрытой задницей напоказ, пока с него вытекает сперма. Самого Мегуми. Или Тоджи. Уже не важно. В эти моменты сэнсэй кажется почти беззащитным. И в голове его становится два. Тот, чье имя произносят с толикой раздражения, признавая силу и… тот кого можно увидеть за закрытыми дверями. Опухшие от укусов соски, шея, на которой нет живого места, слезы в уголках небесной синевы глаз. Это красиво. Влажная мечта, горячая фантазия, которую подкидывает мозг в пубертате. И Мегуми забывает… Что в угол он может загнать вполне себе легко. Как сейчас. Как в первый раз. Пара минут, подразнить самолюбие, потешить его в ладонях, пока Тоджи торчит в душе. С ним такое не провернешь, но у отца (Мегуми все еще трудно его так называть) своя фишка. Он может отдать себя учителю без остатка. Бери — не хочу. Не то чтобы разрешит присунуть, нет. Но растянуть? Или может… Мысль соскальзывает бусиной по тонкой нитке, стоит пальцам коснуться запястья. Кофемашина за спиной гудит. Мегуми изворачивается, прижавшись поясницей к столешнице, и смотрит в бесконечность, помноженную на бескрайнее море. Пальцы у сэнсэя сухие, теплые, а отголоски прикосновения тлеют на коже угольками. — Хочу, — он игриво, насмешливо пожирает все личное пространство. — Может тогда немного облегчишь мне работу, Мегуми-тян? Приспустишь штанишки и… — И? — все так же без эмоций. А внутри все кипит. — И Вы растянете меня? Потом присоединится Тоджи, подхватит вас под бедра, плюнет, дунет и присунет. Будете вместо живого дилдо. Кадык прыгает. Вверх-вниз. Сатору слушает, снег челки едва прикрывает глаза, без очков или повязки он гораздо более голый, чем без одежды. — Тоджи чуть поведёт бедрами, а вы откликнитесь. На каждое движение. Будете двигаться внутри меня в том же ритме, с той же скоростью, пока не кончите первым. Мегуми слепо нащупывает чашку за спиной и выключает кофемашину. Годжо — напряженная скала, ловит каждое слово. — Передайте молоко, пожалуйста. — Когда ты начинаешь «Вы-кать», это так… — Заводит? — крохотная улыбка, пропадает в чашке. — Что? Мне звать Вас «Годжо-сэнсэй», когда встанете на колени и отсосете мне? Это быстрое движение. Мегуми глотает звуки и продолжает прижимать чашку ко рту, как оборону. Годжо съедает воздух и личное пространство, наклоняясь близко-близко, так что его слова щекочут кожу. — Ты не с тем заигрываешь, маленькая Звёздочка, — вот этот тон. Предупреждение. Мегуми видит тень в дверном проеме и, уже не стесняясь, тянет губы в улыбке. — Я заигрываю с тем, кто вчера умолял дать ему кончить, пока мой член был в нем по основание? Разве нет? Дверца холодильника хлопает, Тоджи лениво разваливается на единственном кресле в кухне, обильно поливая хлопья молоком. — Продолжайте. А то, смотрю, у Шпингалета наконец вышло отрастить зубы, — изумруд зелени задорно блестит на дне колодца радужки. Полотенца на его бедрах не наблюдается. // Сатору правда не понимает, как они оказались в этой точке. // Цепочка перед носом покачивается. Вообще-то, он мог и не снимать очки ради такого. Просто… он касается пальцем того, что видит. Мегуми неловко отводит взгляд, прежде чем уронить россыпь слов на ковер: — Я не думал, что оно закажется. Врать мог бы и получше. Сатору в курсе, он это умеет. Подтекст размером с галактику не приметить очень тяжело. Блядушная цепочка. Вот эти два конца с широкими кожаными лентами. Это для запястий или для ног? — Мы могли бы… — А тебе разве не надо было на задание с Итадори? — осторожно сматывая принесенный дар в комок и запихивая в карман, тянет Годжо. Ну так. Шаманские дела. Мальчику стоит напоминать об этом. Хоть иногда. Когда дверь закрывается, а вид мокрой побитой псины не устраивает пожар в душе, он снова достает орудие пыток, предполагаемое и в перспективе, и наконец разматывает. Глаза слезятся от яркого света в гостинной, металл тонкий, но прочный. Можно попробовать закрепить на запястьях и… Нет. Не-а. Он не купится на это. Сатору блаженно складывает игрушку в долгий ящик. Когда-нибудь потом. Может быть. Он подумает. Просто не сейчас. Пока ему достаточно развлечений и без подобного. // И верит в это неделю, пока не ловит себя же на открытой вкладке черно-оранжевого сайта, засматриваясь на применения. О. И ремни были все-таки для ног. Он наблюдает за тем, как девушка на экране мелко вздрагивает, показушно закатывает глаза и неловко пытается насадиться на член, пока ее ноги тянут наверх. Неудобная поза. Никакой возможности контроля. Только поросячий визг и заплаканное красивое лицо на камеру, да крупным планом. Иногда, становится интересно… весь тот отснятый Тоджи компромат в его телефоне, выглядит так же? Годжо подбрасывает эту мысль в воздух, как и спелый апельсин. Лениво режет ножом, на лету, разрубая надвое. На улице невыносимая жара, он выжимает сок в стакан и разбавляет эспрессо. Карамельного сиропа не хватает. Что ж. Первый глоток бамбла бодрит. Это палка о двух концах. Он просто надеется, что выглядит не хуже. Не сейчас… на чужих видео. // Третья неделя пришла с экспериментами, и по итогу Сатору отметает здравые мысли, закрепляя широкие полосы кожи на ногах. Без зеркал и прочего стаффа. Он сидит на краю ванной, прислушиваясь к собственным ощущениям. Наматывает цепочку меж пальцев, вынуждая стопы приподняться в неудобной позе. Как у марионетки, не учитывая того, что для управления хлипкой конструкцией и ногами нужно больше сил. Но если так же намотать цепь на кулак сзади? Снова без контроля… полная уязвимость и можно, наверное, подпустить кого-то… помягче. Хотя Мегуми и помягче в последнее время не те слова, которые стоят для Сатору в одном предложении. Он все чаще задумывается не испортили ли они с Тоджи мальчика? /или просто заставили показать острые зубки/ Сатору задумчиво прикусывает нижнюю губу и касается напряженного члена сквозь ткань боксеров. Они всегда могут остановиться, тем более он устроит себе краш-тест с вариантом поспокойнее. Да. Именно. Не мягче. Спокойнее. // — А это не будет нечестным? По отношению к Тоджи? — когда в последний раз он звал его «отец»? Учитывая характер их отношений, точно не то, что должно волновать, но… вопрос в воздух. Годжо перекладывает игрушку из ладони в ладонь. Штаны валяются в изножье кровати, учительский гакуран неприлично задран почти до самой груди. — А мы по-быстрому, — сама невинность. У них стадия экспериментов, малыш должен научиться чувствовать. Они просто немного пошалят. Никаких долгих заходов. Один раз. Понять, как это — и отпустить мысль с богом. Мегуми прикусывает щеку изнутри, моральный компас трещит льдинками под ногами, можно начинать обратный отсчет. Три, два, один. Серая футболка с принтом «Мона Лизы» отправляется к учительским штанам. Острые колени упираются в темные шелковые простыни. Мегуми не идет к нему, ползет на четвереньках… — Я возьму лубрикант, — и намеренно навалившись на Годжо всем весом, тянется к прикроватной тумбочке. Когда он успел так подкачаться? Ответственный мальчик. Просто золото! // Хлопающая на периферии дверь, игнорируется как класс. // — Не жадничай, — Кукла протестующе мычит, то ли пытаясь уйти от прикосновений, то ли наоборот продлить эти ласки и игру. Распаленный и разгоряченный. У него пиздатая растяжка, даже чёртовы цепочки на ногах и игра с «потяни немного на себя и раскройся шире» не дают потерять равновесие. — Я не… жадничаю, — у Шпингалета поплывший взгляд, темп он держит никакущий, но Барби разводит неплохо, значит работает. Мацает его за бедра, подливает смазки из тюбика, что хлюпает в дырке так, будто с лубрикантом перебор. Тоджи хмыкает и подцепляет края ануса пальцем, пока только одним. Но Мелочь с растяжкой хорошо поработал. Один палец входит как по маслу, пока Мегуми продолжает насаживать обожаемого сэнсэя на свой хрен. — Если замедлишься, он начнёт выть, как течная сука, — насмешка такая откровенная. Тоджи, дразня, касается не только разгоряченных натруженных стенок, но и члена Мегуми. Шпингалет аккуратен. Учтивый мальчик. Надевает презерватив, но это скорее потому что боится спустить в три секунды после захода в рабочую задницу. Фушигуро сплевывает в жадную дырку, давая слюне перемешаться со смазкой, которая буквально пузырится и подтекает при каждом гребанном толчке. — Я и так вою, — поскуливает голос хваленой звёздочки от мира шаманов. Длинные бледные пальцы пиздюка тянут цепочки между лодыжек сэнсэя на себя и «сильнейший» натурально вскрикивает, падая лицом в пах Тоджи. Ладонь зарывается в снежно-белые, мокрые от пота патлы. — Как насчёт игры два в одном, Кукла? — к первому пальцу добавляется второй, растягивая и чуть выворачивая податливые розовые края. Натруженные и припухшие. Как у шлюхи в порно от первого лица, которая после захода выталкивает дыркой литры спермы на камеру, тихо постанывая от удовольствия. — Не жести с ним, — мягкость в тоне и блеск адского котла на дне темного зрачка. Мегуми буквально накрывает излюбленного сэнсэя собой в моменте, ловя руку Тоджи в своеобразный плен, зажимая между двумя телами. — Вам же хорошо, сэнсэй? Не больно? Особенно глубокий шлепок, Барби мяукает и хнычет, цепляясь слабеющими руками то за колени Тоджи, то за простыни. Даже не близко к финалу. Ему надо больше… Россыпь поцелуев по широким плечам, успокаивающая чушь. Мальчик хорош в пиздеже заботы. Тоджи почти ведётся. Шпингалет отстраняется, вытирая пот со лба, и вправду замедляется, давая возможность нормально поработать с дыркой пальцами. — Не жестить, так не жестить, — желания Мелкого и Барби закон. Тоджи не вредный и не жадный. Лишь склоняется ниже, прижимаясь губами и языком к краям подворачивающихся мышц. Вылизывает, мажет кончиком по члену Мегуми, ловя сразу две реакции. Шпингалет спустит быстро, но Кукла… Кукле нужна игрушка или два хуя внутри, чтобы наконец почувствовать себя полным и расслабленным. И Тоджи очень любезно собирается ему с этим помочь. // Знал бы он как сейчас выглядит. Тоджи растягивает края мышц пальцами, демонстративно, на камеру. Показывает. Барби этим экраном потом в нос ткнуть. Пусть полюбуется. Давно не было обнов на рабочем, а тут море контента. Крупные прозрачные капли смазки, которые подтекают из раскрытых краев. Скатываются по срединному шву и яйцам. Тоджи сгребает их в ладонь, демонстративно, до невнятного стона откуда-то сверху. Цепочка все еще на ногах, высоко поднятый таз и… Шпингалет, обнаженный, неловко поглаживающий голову кукле. Неловко, но старательно. Стирает слезы, хотя лучше бы вернул повязку на глаза, баюкает в своих ладонях, пока всхлипы не становятся тише. Но это так. Затравка. Тоджи приставляет головку члена, дразнит. Еще один щелчок затвора камеры. Он с резинкой морочиться не собирается. Потом веселее будет промывать Барби изнутри, когда он приставит душевой шланг к растраханному анусу и неспешно вольет в шамана воду. Потяжелевший живот, сведенные к переносице брови. — Постарайся, поработай сам, — выше. Выше бедра. Тоджи оттягивает ягодицу в сторону, наслаждаясь и открывая лучший доступ. Барби неумело пытается насадиться. Заполнить себя до упора, чтобы наконец унять этот зуд внутри и насытиться. Трахаться-то любит до полной отключки. Тут только дров успевай подкидывать. Сначала вибропули, потом трахальные силиконовые щупальца, потом все остальное. Чем больше, тем лучше. Был еще купленный конский хрен, откуда-то из Тая, а может и не оттуда, Тоджи не помнит. Помнит охуевшее личико Барби и его короткое «фи» в духе: «Я тебе что, дыра бездонная?». Так-то да, но… Конский дилдо был куда-то перепрятан Куклой. От использования подальше. По мнению Тоджи — зря. Зрелище было бы… Звон цепочки на периферии в сочетании с негромкой вязью слов по коже, напряженные крылья лопаток. Удивительно, что в ход еще не пошла хваленая бесконечность, а то было бы вообще без шансов. Мышцы сводит судорогой при шлепке кожи о кожу. Телефон идет нахрен. Взгляд мажет по топкой зелени радужки напротив. Мелочь разглядывает. Внимательный и впитывает все, как губка. Годжо мажет тонким слоем масла по койке. Он открывает рот, будто рыба, выброшенная на берег, и удачно касается губами чужого стояка. На этот раз можно и без резинки, верно, Шпингалет? Особенно, когда этот рот скользит вдоль всей длины. Длинные пальцы, что пропадают в волосах и легкая давка на затылок… И это его-то Кукла считает спокойным? Тоджи ухмыляется собственным мыслям. Пальцы обхватывают тонкий метал и тянут вверх. Откровенный крик, в сочетании с проклятой энергией, которая расходится под ладонями, прошивает пространство. Гуми — округленные зенки и тревога в зрачках, когда барьер бесконечности наконец окутывает куколку полностью. Ну или почти полностью. Тоджи так-то, все еще в нем. — Барби, — осуждающие нотки, можно и на стыд хорошо надавить. — Что же это такое. Ни себе, ни людям. Убирай. Рука как в щит упирается, только жар тела, что проступает сквозь. Тоджи в восторге. Трахать не перетрахать. С члена у Сатору откровенно течет. Прям лужа, как с бабы. — Хей, — на ушко, накрывая его собой полностью, переплетая пальцы с пальцами мелочи. — Сними барьер, Барби. И покажи шоу. Хотя бы Шпингалету. Возмущенное сопение тонет в омуте развязных стонов и пленки, в которую превращается щит. Все тает. И Барби под ним тоже. // — Дай ему хоть в себя прийти, — Мегуми проходится губкой по спине и рукам, смывает паутину пота, пока Тоджи толкается рядом, намыливает сэнсэю волосы, пока снег пены и волос не становятся единым целым. Годжо-сан, не здесь. Запредельно далеко, плавает в эндорфиновом приходе космоса, неспешно выплывая на свет божий. Сенсорная перегрузка играет с ним злую шутку, по итогу вырубая. А во сне… Во сне он выглядит моложе. Безмятежнее. Руки-крылья цепляются за Мегуми, стоит губке опуститься ниже, к бедрам, что усеяны звездными касаниями и отметинами синяков. Ресницы дрожат, а губы, припухшие и зацелованные, мычат что-то неразборчивое. Он столько раз представлял это в своих фантазиях, что сейчас, баюкая сэнсэя в колыбели купели, даже поверить не может, что это не сон. Грубые пальцы скользят между ног, пока лейка душа смывает густой поток пены с волос. — Можно и аккуратнее, — ворчит Сатору для порядка, куда-то в область груди Мегуми, пока оте… Тоджи, продолжает вымывать шампунь, одновременно бесцеремонно облапывая ляжки. Вода поднимается выше, ароматное море с белыми барашками всевозможных уходовых средств. — Хватит тебя на последний заход с межбедренным? — это что… уточнение? От Тоджи? Он треплет сэнсэя по мокрым волосам, дожидаясь расплывчатого ответа, пока тот неловко поднимается, опирается на плечи Мегуми, выставляя ноги за борт судна ванной. — Я в порядке, — пьяное и шалое веселье по венам. Сатору мажет поцелуем по подбородку, пока фигура Тоджи материализуется у него за спиной. Сведенные вместе мокрые ноги, колкие комментарии о том, что кому-то стоит поторопиться. Кафель-то холодный. — Да не ссы, Барби, — крупная тяжелая головка члена мелькает меж сведенных бедер, выскальзывает аккурат из-под яичек сэнсэя. Сатору всхлипывает, продолжая искать поддержку и опору в Мегуми… И это то немногое, на что у того сейчас и вправду хватит сил. // — Тише, — поцелуй остается тлеть на влажной коже. — Вы потрясающе справляетесь. Влага, крупные капли, стекающие по телу вниз, и дрожащие ноги. Напряжение в конечностях, которое считывается невооруженным глазом. Тяжелый воздух в ванной, бортик наверняка холодный. Пальцы тянутся к низу живота, едва касаясь трепещущих мышц пресса. Мегуми намеренно обходит вниманием низ, не касается возбужденной головки. Только кружит лаской вокруг да около, пока влажные шлепки звучат варварской симфонией. Тоджи не сдерживается. Проходится по новообразовавшимся синякам с удвоенной силой, пока дыхание не начинает сбиваться. Слова — медовый ком, поглотить невозможно. Приторность грубых обещаний, и синева бесконечности опять теряет осмысленность. Мегуми сцеловывает слезы, почти целомудренно прижимаясь к губам Годжо. — Кончите для меня, сэнсэй? — он осторожно подбирает слова, следя, как поза едва меняется, а отец… судя по чужой реакции, снова входит в растраханное колечко мышц. — Пожалуйста? Обещаю, потом все приберем? Промоем? Вам же нравится быть заполненным? Вы такой… «Красивый». Рябь по воде эмоций, фарфоровая маска, которая разрушается в очередной раз, и бабочки обещаний. Теплые брызги растекаются по краю ванной и пачкают кожу Мегуми в области груди и живота. Сэнсэя приходится буквально ловить на руки. Снова. — Ну-ну, куколка. Куда во второй раз? — Тоджи вновь опускает его в теплую воду, передает в заботливые объятия Мегуми, точно понимая, что именно сейчас нужно Сатору. — В следующий раз поставлю раком, в традициях лучшего порно с глори-холлом. И будешь угадывать кто где, Барби. Мегуми наивно полагает на тот момент, что это шутка. // В каждой шутке — только доля шутки. Шпингалету иногда стоит не делать такое удивленное лицо. Он хлопает густыми ресницами, осторожно перебирает длинными ногами, пока обходит конструкцию из говна и палок с алиэкспресса по кругу. Он трогает мягкую подкладку, потирает ее ладонью на пробу и даже сам забавно перевешивается задницей кверху, только без связывания и прочей херни. Чтобы понять удобно или нет. Стопы на мгновение отрываются от пола, и пацан неловко барахтается в воздухе, будто пятилетка, которую перекинули через колени перед тем, как хорошенько выпороть. Тоджи хмыкает, смаргивая идиотские мысли. Хреновина посреди кухни выглядит даже органично. — Тут… не очень удобно, — Мелочь сглатывает и выпрямляется. — Это же не… перебор? — Перебор был, когда я запихнул в его бездонную дырку вибратор и хуйню, похожую на щупальце, и оставил в таком виде на полдня в комнате, — судя по скептичному выражению лица, малец не в восторге. — У него нет понятия «много». Тем более, угадай, кто вообще был автором этой идеи? — Ты, — без лишних танцев с бубном припечатывает мелюзга и потирает переносицу. О, ну муки совести включились. Как руку в учителя запихивать — так он первый потрахать, а оставить его как мебель посреди квартиры — так он моралист. Тоджи смешно, но до поры до времени. Шпингалет иногда кусает, а иногда… сучится. Причем в самом неприятном смысле этого слова. — Пацан, ты либо крестик надень, либо… — Там было по-другому, — нет, блять, он вообще успокоится со своими нравоучениями? Круги по воде спокойствия, бушующая сила океана поблизости. Тоджи поворачивает голову набок за секунду, как только слышит еще одного участника их маленького диалога. — О, — Барби вырисовывается, как по заказу. Свеженький, снова в форменных шмотках и с тюбиком лубриканта в мокрых от предвкушения ладошках. — Думал, ты будешь собирать ее дольше? — Индюк тоже думал, Куколка. И знаешь, где оказался? — Тоджи прижимается плечом к дверному косяку, пока шаманишка демонстративно проделывает то же самое, что и Шпингалет минутой ранее. Растяжка пиздатая, жопа высоко, штаны стянуть — зрелище будет, что надо. — В духовке с яблоком в одном месте? — невинно уточняет Барби и ловко меняет позицию, усаживаясь на аппаратуре сверху, вытянув бесконечные ноги. — И мы не про рот сейчас. Мелочь что-то неразборчиво выдыхает, наблюдая за всем этим действом. // Сатору смело может заявить, что… такого у них еще не было. Ремень обнимает его поперек спины, ноги немного затекли, и держатели, в районе стоп, не самые удобные. Никуда не денешься. Он буквально прижат животом к мягкому продолговатому валику. И раскрыт напоказ. По ногам скатывается вязкая капля, поди угадай. Это чужая сперма или лубрикант? Вибропуля внутри работает на минималке. Недостаточно, чтобы кончить, достаточно, чтобы держать в тонусе. Мегуми появляется стабильно каждые полчаса. Техника улавливает тонкий шлейф возбуждения и заинтересованный взгляд в районе напряженных бедер. Он подходит почти бесшумно, опуская раскрытую ладонь на поясницу. — Может, хотите есть? Есть. Пить. В туалет. Он подходит с набором подобных вопросов, предлагая отстегнуть, если совсем невмоготу. И якобы не специально каждый раз касается торчащего из задницы шнура. Такой очевидный. И вправду на ладони. С Тоджи тяжелее. Он будто улучает каждый раз момент, когда Сатору погружается в реку рефлексии мыслей, и вытягивает из темноты мира, отвешивая по коже шлепок. — Скучаешь, Барби? — и проверяет стоящий колом член, облапывая, как кобылу на продажу. — Небось, уже нетерпится? — Это мне-то? — кусачие интонации. — По-моему, это у тебя яйца гудят присунуть мне по-новой. И конечно же, он оказывается прав. // — Хочу… свидание, — Барби раскидывает километровые конечности по всем доступным плоскостям и лыбится так, что ничем хорошим это не пахнет. Ага. Тоджи в курсе, что он проебался. Отъезд затянулся, да и он вернулся в состоянии а-ля Энди Дюфрейн, только по канализации он плыл не из тюрьмы, а от собственной могилы. Сложный заказ, в следующий раз он отправит Кона самого ебаться с подобными делами. — Нормисное, приторное, с попкорном и киношкой или с поебенью в чьих-нибудь труселях? — не первый год знакомы, хуйли строить из себя целку, когда всем и так все ясно. Кукла причмокивает губами: — Угадал, даже почти… полностью, — смотрите-ка, у него прямо Рождество. Мальчики до двадцати одного разъехались по занятиям в колледж, вечер официально свободен, и перспектива скорого перепиха на приколе витает в воздухе терпким ароматом. Ровно так же, как запах глобального наеба, когда шаман вытряхивает на койку набор юного фетешиста. Вот тебе и бельишко женское, провокационно красное, как у лучшей девочки из стрипухи, и ебучее кольцо на член. Силиконовое и явно на управлении. Откуда Тоджи знает? Есть некоторый опыт. Он цепляет красные нити пальцами, придирчиво разглядывая размерчик. К великому сожалению Тоджи, не на мелкую упругую задницу Барби. А ему б пошло. У него и есть. Розовый, в лучших традициях фирмы Маттел. Там еще были всратые цветочки на полупрозрачной части кружева. — Я еще пеньюар купил, — щебечет Куколка, кокетливо барабаня пальцами по ноге Тоджи. — Переоденешься здесь или в ресторане? — Прям при всех? — он же может. Кукле в радость. Тот, может, снял какое-то заведение на целую ночь, так что там, реально, хоть голым жрать можно будет. Глазки прячет, но по реакции видно, задумывается, маленький кинкованный приколист. Развозит от мысли, что можно будет устроить такую подлянку в туалете или при персонале. Он дает Барби еще пару минут посмаковать эту мысль и полностью в ней раствориться. — Не-а, но при мне, — точно как дитя малое. Даже ладошки картинно потирает от предвкушения. — А потом развлечемся в ресторане. Развлекаться намерен, судя по ощущениям, один лишь Сатору. Но… Если счастлива Куколка, то Тоджи тоже рад. Он хмыкает и стягивает с себя одним слитным движением футболку. Вечер официально предстоит долгий и полный… Приключений. На его, сука, задницу. // Приколы начинаются еще в тачке. Стринги одно сплошное позорище, врезаются между ягодиц, а легкая вибрация кольца отдает по яйцам и простате так, что можно повыть на луну и немного полаять на довольного Барби. Тот в ус не дует, в хуй ебет, собственно говоря, смотрит за дорогой, щебечет какую-то хрень, два раза чуть не сносит дорожные знаки. Базовая ситуация, имея шесть глаз, можно быть потрясающе слепым. И это Фушигуро не только про умение замечать… — Там на дороге кошка. — Где? — сколько искреннего ребяческого удивления. Никакой помпезности. Обычные шмотки, только майку приходится напялить не в облипку, как обычно. Лифчик, сука, красивый, но Кукла делиться не любит. Ляжет, как собака на сене, и будет рычать не хуже мелкого. Они все собственники. Но Барби… есть в нем что-то заковыристое. Что сначала не увидишь, но чем больше вглядываешься и водишь носом, тем больше открывается. Он может играть шута на спидах сколько угодно, но талант вовремя оценить ситуацию в бою и извести противника до нервного тика собственным пиздежом неоспорим. Мальчик-конфетка со способностью отпускать себя только в постели. В койке, пока никто из чужих глаз не приметил. Тоджи не лезет, у всех свой способ перезагрузить черепушку. Мелкий не выкупает, к чему все эти перегибы временами, а он… он читает даже слишком хорошо. — Ты думаешь о чем-то мерзком, — Барби подпирает щеку кулаком на светофоре. Локоть упирается в руль, поза наигранно скучающая. — Я думаю о том, как поимею твой пиздлявый рот после, — шлепая со всего размаху по круглой коленке, резюмирует Фушигуро. Хуйли, чтоб не расслаблялся. Думает бельишком и кольцом все ограничится? Пусть закатает губу. — Пиздлявый рот скоро будет на ремонте, — ворчит для порядка Сатору. — И больше не долбись в нёбо, как конченый. Стоматолог явно не в восторге от всех синяков у меня… — Тебя ебет? — ноги у него… потрясающие. Мять их, гладить часами. А лучше закинуть себе на плечи. Красный сменяется зеленым, Барби стартует по влажной после дождя дороге. Асфальт поблескивает, ловя блики неона и всякую дребедень. — Ну ебешь меня ты, — зеркалит улыбку куколка. — И жизнь. А чужое мнение… все равно, не горю желанием, чтобы мой стоматолог высказывал мне за твои приколы и желание рассказать всем, что хрен у тебя до колена. Пизди, пизди. Будто сам ртом на хуй не падаешь. Вибрация кольца мстительно увеличивается. // — Слышь… У него лицо так смешно идет красными пятнами. Реально что ли снизить частоту? Сатору водит пальцем по экрану, создавая ритм импульсов в игрушке. — Кукла. — Да-да, дорогой? — ловя ртом трубочку в безалкогольном коктейле, тянет Годжо. — Сделать поинтенсивнее? — Интенсивнее по жопе получишь ты, если не прекратишь выебываться, — он смотрит на дикий блеск в глазах и ухмыляется от уха до уха. Шрам на губах хочется прикусить. Парочка за соседним столиком наблюдает за их полуагрессивным флиртом. — Штанишки полетят только в путь. — А мне казалось, мы говорили про мой рот, — хуй с ними с неловкими вопросами от стоматолога, на самом деле. Верхняя шестерка ноет вторую неделю подряд, Сатору кажется, что пора что-то с этим делать. Хотя бы начинать. Ну, а нёбо в синяках? С кем не бывает, пускай бедняга дантист остается в курсе его бурной сексуальной жизни. Пальцы игриво оттягивают ворот свободной футболки. Литые мышцы в обвязке алого. Красные кружева и едва мерцающие стразики на мощной груди. Достижение века — бритва в их отношениях. Как выразился громила: я рад, если ты рад. И сбрил где-то пятьдесят процентов всех волос с тела. Но блядскую дорожку можно было и оставить. В нее забавно было утыкаться носом, хотя волоски сильно щекотали и иногда царапали кожу на лице. Мелочи. — Знал бы, что у тебя кинк на сиськи, прикладывал бы как ляльку к своей груди. — Только если будешь давать молоко, как дойная коровка, — о, точно. — Купим коровий костюм? — Который девочки из порнухи юзают? — Тоджи подкладывает половину своего стейка ему. — Жри уже, а то извелся со своим салатом, хорош пялиться на него. Ладно. Годжо убирает палец с экрана. Пока они едят, можно и убрать вибрацию с импульсами. // — Может, игра в маньяка? — О да, — шелест листвы заглушается несдержанным хохотом. Горячие руки скользят по бедрам, стискивая и сжимая сквозь джинсы ягодицы. — Ты жертва, спасаешься от большого и страшного… — Тебя, — уходя от дорожки и несдержанной ласки, манит пальцем Сатору. Зайти б в самую глубь, как можно дальше от фонариков и влюбленных пар. Молодая зелень под ногами, мягкая почва. На каждую попытку поймать — Сатору проскальзывает водою сквозь пальцы. Дразниться можно, получить по жопе тоже. Тоджи мог бы его к дереву ближайшему прижать за милую душу и в три секунды. Но позволяет немного поводить себя за нос. Играй, да не заигрывайся. — В том стремном красном тряпье? Та хуйня мне по бедро, — и даже выше на самом деле. Годжо честно собирается ответить что-то быстрое и остроумное, когда намеки на игру кончаются. Ночная свежесть помогает не сойти с ума и не задохнуться, когда его не иронично теснят к толстому стволу дуба. Мерцающие изумруды в ночи, легкий флер выпитого шампанского. Немного. Тоджи контроль терять ненавидит, держит в узде, пускай и не так сильно, как держит себя Мегуми. Ладони теряются в его волосах, а Сатору… есть рядом со здоровяком это странное чувство. Будто он бесконечно маленький, хотя по комплекции не так уж сильно ему уступает. Но стоит этим рукам оказаться на талии или бедрах, мозг плывет, а трусы слетают сами собой. Тоджи и вправду не целуется, нет. Реально старается сожрать всего в поцелуе. Жмется, теснит, лапает-лапает-лапает, пытается трахнуть языком рот до основания. Вылизывает, будто пытается распробовать по-новой. Жадина. Хорошо, что хоть не как Мегуми, который мстительно перекрывает метки отца собой. В груди щекочет, хочется растечься, и он может себе позволить. Сатору вздрагивает, стоит крупным ладоням надавить на плечи в намеке на… о. Серьезно? Вспомнил и загорелся идеей? — Давай-давай, одним поцелуем не отработаешь это колечко, — порыкивает в губы Фушигуро. Колено вклинивается между ног. — Зануда, — Сатору прокатывается пахом по колену, трется показушно. Он стекает на землю, лениво барабаня по поясу штанов, мурлыча и потираясь щекой о стояк. Шесть глаз ненамеренно мониторят. Вдруг кто любопытный тоже сойдет с тропинки и решит заглянуть в глушь между кустиков. Язык ведет влажную дорожку вдоль напряженного очертания члена. — Нет, куколка, так дела не делаются. Повязку он лениво отодвигает в сторону, вынуждая запрокинуть голову чуть вверх. — Либо работаешь нормально одной дыркой, либо штаны идут нахуй и отрабатываешь другой. — Что за любовь к моей филейной части? — резинка штанов ползет вниз до колен, взгляд упирается в выпуклость вен, что стекают от низа живота рекой до алого кружева и прячутся там. Сатору чуть причмокивает ртом и жмется к мокрой ткани. Хорошо бы чуть сдвинуть влево все это и заняться Тоджи по полной. Колечко еще бы снять, чтобы никаких преград. — У тебя, что глотка тугая, что задница рабочая, — низко гудит голос сверху. — Тебя всего на хую смело вертеть можно, и самому ж в радость. Большой палец обводит кромку губ, оттягивает уголок рта и замирает, когда давит на стенку щеки изнутри. Слюна некрасиво начинает подтекать, а Сатору ждет, когда здоровяку надоест изучать слизистую рта, и можно будет приступить к основному блюду дня. Он касается нёба, чуть давит на него, исследует и проверяет десну, стоматолог хренов. Видимо что-то отображается на его лице слишком явно, потому что Фушигуро откровенно посмеивается над ним, вынимая пальцы изо рта.       — Не злись, Барби, ремонт рта все равно достанется другим.              Мудила. // Колечко отправляется в неизвестное направление по траве во тьму, когда рот жадно заглатывает головку. Посасывая, играясь с уздечкой и чуть помогая руками. Как леденец. Сатору зажмуривается, по-новой привыкая к размеру, показушно сглатывая для виду, и пытается уловить реакцию чужого тела. У Тоджи все хорошо с выдержкой, но дразниловка целый вечер, и отличный минет после… тут работы минуты на три, дальше можно чуть увеличить темп. А потом подъебать. Ну немного. Чтоб кое-кто не зазнавался. Сатору с чмокающим звуком ведет мокрую дорожку вдоль всей длины ствола. Уделяет внимание толстой венке и ныряет ладонью под яица, обхватывая их и наслаждаясь горячей тяжестью. Недалеко, под светом фонаря, всего в каких-то несчастных метрах от них, проходит парочка. Годжо хватает совести и мозга приостановиться, стать чуточку тише. Потому что в их тандеме у него — все еще имеются крупицы совести. Небольшие, но что есть. Только кто сказал, что они есть у Тоджи? Он перехватывает Сатору за короткие пряди, железная хватка кулака, хрен отодвинешься и уйдешь от сомнительной ласки. Головка тычется обратно в горло и… его используют как мастурбатор. Он заглатывает послушно, с хриплым звуком. Чувствует, как член распирает стенки, тяжелый мускусный аромат, нос упирается в лобок, парочка проходит мимо… Слава богу. — Будешь тихушничать, — веселье на грани безумия. — Сделаю так, что тебя будет слышать весь парк, Куколка. Ему дают отстраниться только для того, чтобы сделать нормальный вдох. Он не доверяет собственному голосу сейчас слишком сильно, поэтому просто высовывает язык, по которому в ту же секунду игриво постукивают головкой. — Еще попытки допиздеться, Барби? Нить слюны, перемешанная с предсеменем, тянется от рта Сатору к груди. — Запишешь видео? — игриво царапая мощные бедра, он ластится кошкой. — Мне кажется… в семейном чате слишком тихо. — Какой же ты говнюк, — смех тонет во влажном отзвуке, с которым Сатору обхватывает губами левое яичко. Яркая вспышка камеры в лицо, заставляет слезу скатиться по щеке. Три щелчка затвора. И видео. Наверняка короткое. Где его голова быстро и ритмично покачивается, пока Тоджи, невероятно высоко и далеко, держит несчастный мобильник и снимает порно от первого лица. Припухшие губы, раскрасневшиеся щеки, особенное внимание моменту, когда пальцы здоровяка впиваются ему в затылок, а глотка сжимается, пока горячая струйка семени стекает вниз до пищевода. Перед глазами мутнеет, техника пытается покрыть его, хоть немного защитив. Финальный штрих. — Улыбочку, — пузырящаяся смесь слюны и чужой спермы крупными каплями тоже попадает в кадр и остается беспорядком на губах. // В тачке виснет сытая тишина, Барби скролит семейный чат, где ответом на горяченькое становится только прочитанные сообщения и молчаливые пересмотры. Мелкий небось обдрочился на такой контент. Соски неприятно натирает алое кружево, хочется вернуться домой, скинуть шмотки и заползти в душ. Только там маленькая фурия. Голодная. И злая, что взрослые не взяли с собой. Будет гавкать или мяукать, что это, мол, нечестно. Фушигуро зачесывает волосы назад, пока Барби рядышком гнездится, пытаясь выискать удобную позу, чтоб хоть немного подремать до приезда домой. // — А вы любите нарушать правила, Сатору-сан? — из душа выпал, взъерошенный, как вороненок. В пижаме, как послушный ребенок, которому в девять уже надо быть в кроватке. Он и будет. Тоджи вешает ключи в прихожей, пока доморощенный ревнивец теснит Куклу к стенке. — Какие правила? — невинность в тоне, поднятые руки, он хитрый, как ласка или куница, что прошмыгнет между твоих ног и свалит в закат. — Все честно и… кошмар, такой красный, Мегуми-тян, расскажешь, чем занимался без взрослых? Вот и капкан захлопнулся, наблюдать за этим, как за избиением младенца. Барби ж его сожрет буквально. Мелочь под ним пикнуть не успеет, окажется кверху задом и еще добавки попросит. Тоджи смотрит за тем, как Шпингалета загоняют на диван, вынуждая упасть задницей на подушки. — Может использовал какие-то… игрушки? — мурлыкающие интонации. За этим можно смотреть вечно. Длинные бледные пальцы обнимают плечи пацана, а Сатору бесцеремонно проезжается задницей по очевидному стояку, что проглядывает сквозь ткань клетчатых пижамных штанов. — А может покажешь, как трогал себя? И где именно? — кошмар, какое позорище. — Расскажешь сэнсэю чего хочешь? У Мегуми лицо красными пятнами идет еще больше. — Так же хочу, — тихие звуки разрезают воздух, мешаются со стоном. Барби тянет болтливый рот в улыбке, что ярче звезд. Пора с этим завязывать. — «Так же» — пацан, это не ответ, а хуйня собачья, — он ерошит воронье гнездо на чужой непокорной башке и топает до душа. Тряпки и бельишко, все в стирку и… они проебали игрушку в траве. Но это похуй. У них было еще одно. Без управления, но с уретральным наконечником. — Научись пиздеть словами через рот, — кричит у самой ванной Тоджи. — А потом уже клянчи игры по-взрослому. Дверь захлопывается, отрезая его от ситуации и происходящего вцелом. // Дверь спальни закрывается, отрезая их от шума ютуба в гостинной. Кое-кто надулся, после деликатного наставления от Тоджи Фушигуро. Сатору не винит мальчишку, язык у его папашки злой, а такта в нем, как в наковальне, летящей на голову. Семейная драма не ляжет на его плечи на ночь глядя, о нет. У Сатору другие планы. — А в маньяка все-таки потом поиграем, — он заваливается рядом, липнет руками, ногами, оплетая собою широкую спину Тоджи. — Мне нравится мысль о тебе в пеньюаре. Он трется пахом о чужую задницу, два невинных, ну, почти невинных, движения, прежде чем здоровяк скручивает его в бараний рог, утыкая носом в подушки, и наваливается сверху, обжигая ягодицы мощным шлепком. — Может тебя просто изловить в каком-нибудь парковом саду, перекинуть через скамейку и знатно высечь, а потом поиметь дырку? — шепот печет ушную раковину, у Сатору снова стоит. Он виляет бедрами, то ли усугубляя положение, то ли наоборот… — Хочется, — он думает о зеленых грустных глазах и разочарованном выдохе. Еще думает о красных тряпках и больших ладонях. — Давай в четверг? — А чего не сегодня, Кукла? — возня по всей плоскости матраса, пока Сатору не тонет в кольце рук. Тоджи его сейчас не то что не лапает. Просто гладит. По спине, рукам, бедрам, чуть игриво задирая футболку и трусы. — У меня яйца болят кончать, — честно канючит он, пока Фушигуро содрогается в безмолвной истерике. — Удивительно, что у тебя нет. Ну не он же полез объезжать Мегуми, как переступил порог дома? И не он кончил сначала в парке, а потом дважды в тачке? Вот именно. Конечно у него нихрена не болит. Что член, что яйца — как у быка-осеменителя. Сатору тычется носом в ключицы и закрывает глаза. В четверг. Точно в четверг. Нужно будет потом предложить вместо всратого ножа, какую-нибудь нормальную шлепалку. // — Кино? Мегуми складывает тетради, что раскиданы по поверхности стола и недоверчиво смотрит на два бумажных билетика в руках сэнсэя. Главное, никакого «Человека-червя», его чуть не вывернуло на прошлом, не говоря уже об остальных. Круглые очки съезжают на нос, через широкий вырез рубашки виден чокер с крупным кольцом посередине. Точно в кино, а не на БДСМ вечеринку? — Легкая комедия, — Годжо-сан заваливается рядом, тиская колени, беспардонно тактильный. — Давай, мы давно не гуляли вместе. Почему он чувствует легкий привкус… наеба? — Кино так кино, — Мегуми пожимает плечами и хрустит шеей. — Дадите полчаса? Я быстро соберусь. Са… сэнсэй сияет будто начищенная монетка и звонко чмокает его в щеку. Самое невинное проявление его любви за последнее время. Краска заливает уши и щеки. // Поползновения к ширинке джинс случаются в середине фильма, когда Мегуми проваливается в момент между смертью матери главного героя (а обещали комедию), соленым попкорном и шаловливыми пальцами, которые сначала игрались, царапая дорожки вен на руках. А потом почему-то оказались под резинкой трусов. — Что вы… — Чщ-щ-щ, — шипением на ухо. — Так, чего ты хотел, Мегуми-тян? Меня между твоих ног? Меня, который будет послушно сидеть на твоих коленях или… Блеск колечка на чокере привлекает чересчур много внимания. Ладонь путешествует вдоль длины всего члена. Вверх-вниз. Откровенная насмешка и провокация. Ноготь щелкает по металлу. Обрати внимание. Иди. И. Возьми. Все предельно просто и ясно. Пальцы смыкаются на ободке и тянут за него голову Годжо-сана вниз, буквально вынуждая уткнуться губами в кромку белья. Влажный язык повторяет ровно тот же путь, что и руки минутой ранее. Люди впереди, кажется, пару раз оборачиваются на них. — О, кое-кто побрился перед выходом? Мегуми готов присягнуть на святом кресте, что не спустил в белье от влажного шепота, только применив всю имеющуюся силу воли. // Домой они возвращаются под непринужденное щебетание сэнсэя, который продолжает трындеть обо всем на свете, включая фильм и отрывки финальной сцены с разборками протагониста с антагонистом. — Яд был в стакане лишним. Колени подрагивают, в башке полнейший вакуум. И они вот так… каждый раз? Тоджи выглядывает из кухонной зоны. — Как занятия на свежем воздухе? — откровенно похабно скалится он, вгоняя в стыд и реку собственного страха быть пойманным по-новой. — Супер. Гогот из кухни звучит в унисон слишком быстро бьющемуся сердцу. // Он думает над этим пару недель. Переваривает мысль, осторожно щупает ее, пробуя со всех сторон, пока наконец не делает с личной карты необходимые заказы. Штатив, свет, смазка и мастурбатор. Ни разу ни набор юного стримера восемнадцать плюс. Мегуми закусывает губу, подбирая необходимый свет. Ищет, где комната будет казаться эстетичнее, и экспериментирует со светом, прежде чем накидать в собственной голове приблизительный сценарий. Как лучше повернуться, стоит ли оставлять лицо в кадре или… Или. Пальцы комкают футболку в области груди, он чуть подается вперед, пока на записи кружка, отражается его тело до подбородка. Мегуми ерзает, чуть опуская штатив вниз, распределяя прозрачный гель по всей длине. Толком не раздетый, в неоне сине-фиолетового света, вскидывает бедра напоказ. По кружочку на действие, он растягивает удовольствие до предела, наблюдая, как в чате вспыхивают две синие галочки информируя о том, что сообщение прочитано. Неизвестно пока кем. Непонятно, кто помимо самого Мегуми онлайн. Но да ладно. Он разводит края силикона напоказ, заливая туда еще немного смазки и показушно водит головкой у имитации ануса несчастной небольшой задницы у него в ладонях. — Это могли бы быть вы, Годжо-сэнсэй, — наигранно сочувствующим тоном перебирает слова Мегуми. Он тоже умеет играть. — Но вы плохо себя вели. Головка с хлюпающим пошлым звуком погружается в силикон, который туго обнимает стеночками, создавая приятное давление и трение. Смазка пузыриться, просачиваясь с краев отверстия. // Наверное, он выглядит как идиот. Особенно, когда цепляется пальцами за колено Тоджи и не отводит взгляда от Мегуми, который устроил там себе полноценное шоу юного кам-боя. — Нам… — Да вызову я такси, — это что? Гордость? Рад, что Сатору развезло с пары записанных видео? — Не пялься так, просто признай, что пацан красиво тебя сделал, с твоим: «Не надо стесняться». А как объяснить, что это не про «стесняться»? Просто кое-кто маленькая, вредная, ревнивая зараза, воспитанная отчасти самим Сатору, и совсем крохи достались по характеру от Тоджи. Но не суть! Факт в том, что Мелочь поимел их всех этим представлением. Сатору просто был целью, но… Тоджи. По нему ж видно, что свой кусок еды он сегодня тоже получит. И уже фантазирует, как именно. Шины, крутящиеся колеса. Новые сообщения в чате, от которых хочется в телефон выть, потому что кое-кто не знает границ и чересчур расслабленно чувствует себя перед камерой. Годжо тянет носом воздух, чистый салон, аромат чужого дезодоранта и ухмылка, блуждающая в уголках губ одного болтливого наемника. Тот скролит ленту, почти лениво лайкает каждое из выложенных в чате видео. — Знаешь, тебе б тоже попробовать такую хрень, — тыкая под бок локтем, хмыкает он. — Юбочка, чулочки, помяукаешь на камеру. — Ты не делаешь лучше. — Я и не собирался, — облизывая ушную раковину, выдыхает Тоджи. // Квартира встречает их гробовой тишиной и запахом только приготовленного карри. Когда успел? Одному богу известно. И на камеру дрочит, и взрослых заводит, и… горячим ужином встречает. Сатору ловит его чуть расслабленного, в фартуке, выплывающего из коридора. Але-оп, и огромные зеленые глазища смотрят в душу, почти невинно недоуменно. — Что там было… про: «Не заслужил», — молодой человек? Пташка, которая не ожидала такой реакции. Сатору не собирается давать ему права на открытие рта, только жмется отчаянным поцелуем, лижет губы, проталкивая язык в рот Мегуми, пока тот задушено мяучит. Нос не дорос до взрослых поцелуев и такой дразнилки, кое-кто должен это уяснить. — Барби, ты его хоть не сожри, — Тоджи оттаскивает его за шкирку от парня и тянет к дивану. — Дай хоть… Глотнуть воздуха. А Мегуми — чертов беспорядок. Даже не удосуживается собрать себя по кусочкам, опрометчиво бросаясь вслед за Сатору. Все перетекает в барахтанье среди подушек на диване. Вскинутые бедра, шепот и ладони, что буквально везде. — Я тоже хочу по-взрослому, — слова тают, как мороженное между их телами. Годжо седлает колени Мегуми, сдвигая домашние штаны вниз. Тоджи щелкает зубами у самого уха. Лапает бедра, одним собственническим жестом. — Получилось по взрослому, Шкет, — внизу живота скручивается приятное тепло. Липкий ком, что никак не развяжется. Да хоть ты заткнись. Сатору теряется, не понимая кому хочет больше уделить внимания. — Давай, раз начал, так и дожимай… Поцелуй в шею и россыпь быстрых укусов на груди. Сатору выиграл джек-пот, в самом неожиданном проявлении этого слова. // — Что насчет Уно? Вопрос прилетает прямо в затылок. Где-то между: «Я хочу спать вечно», и: «Можно, пожалуйста, три выходных подряд». Желательно, опять же, в кровати. Сумка оттягивает плечо, а спина ноет так, что можно было бы вытащить позвоночник через рот, немного постучать по нему молотком и засунуть обратно. Есть мышцы, о которых он не подозревал, и которые ноют третий день. Он рассматривал перспективу записи на массаж ровно один раз, а потом в него вцепилось проклятье, и мысль ускользнула злой змеей под камень. Мегуми заваливается на диван, как груда бесполезных костей. Он просто немного посидит тут? Под телевизор и Уно. Посмотрит на то, как отец разъебывает сэнсэя в дурацкую карточную игру, и как можно мухлевать с тем, у кого шесть глаз. К плечу его притягивают как-то чересчур легко, позволяя растечься безвольной куклой, пока вокруг мешанина из красок, шума телевизора и быстрой речи сэнсэя. Мегуми честно пытается понять о чем тот, но мозг буксует на междометиях. — Лежи, тихо, — осторожное прикосновение к волосам, и Мегуми просто… моргает. Он… ему нужно. И можно. Голова паскудно раскалывается надвое. // Шпингалет сопит так отчетливо, что невольно вспоминаются времена, когда он мог свернуться клубком и отрубиться, буквально, где душе угодно. На полу, сидя за столом на завтраке. Хмурый и серьезный, он неожиданно отключался, когда этого не ждешь. Быть взрослым не по годам утомительно. Диван проседает под весом Барби. — Ну что, спим сегодня, как порядочная семья, все вместе? — будто до этого они не открывали глаза в одной койке. Но Мелочь быстро съебывал. Сосредоточенный, собирал вещи и бежал на очередное задание, извиняясь и попутно запихивая что-то в рот. А у них с Куклой был ленивый утренний секс. Что-то на межбедренном. — Из порядочного у нас только постельное белье, — наблюдая за тем, как Гуми, будто игрушку, ловко берет на руки Барби. — Серьезно? На руках понесешь? — Ты свое дитятко так не носишь, — шепотом кусается Кукла. — Значит кто-то должен. Тоджи ведет ладонями по лицу. Говнюк. // Ботинки, одежда, пижама. Он переодевает Мегуми на скорую руку, осторожно укладывая его посередине их брачного ложа. Сатору кажется это… милым, наверное? Он правда не может припомнить ситуации, когда они все втроем были совмещены на территории одной кровати как семья, а не как три трахающихся кролика. Это выражение от Мегса прилипло к ним, как влитое. Пацан сгребает подушку под себя и слепо ищет какой-то источник тепла, пока папашка года не заваливается рядом, обнимая тощую фигуру Мегуми со спины. Разница в комплекции заметна, но пройдет еще пара лет и… к двадцати пяти, мальчик может вытянуться, станет так же широк в плечах и от этой смешной угловатости не останется и следа. Годжо ныряет в утробу постели, позволяя Мегуми уткнуться носом в выемку между ключиц. Теплое дыхание греет кожу и посылает мурашки, что остаются мелкими напоминаниями о… — Странно, что ты не выступаешь инициатором в сексе? Яйца не лопнут? — Кукла, — недобрый тон, очень недобрый. Настолько боится разбудить сына? Это что? Человеческие качества в Тоджи Фушигуро? На землю летит астероид или в лесу что-то сдохло? — Не пизди. Будь тоже хорошим мальчиком и сопи носом в стенку. — Какие мы грозные. Мегуми что-то неразборчиво отвечает им во сне. // Это напоминает кокон. Из рук, ног. Ощущение безопасности, и где-то совсем на периферии — реальный мир за пределами этого острова защиты. Мегуми плавает в подпространстве собственных мыслей, теплый воздух щекочет волоски на затылке. Тоджи теплый, как печка. Толком наверняка не раздет, завалился в чем было, ладонью обнимает Мегуми поперек живота. Сэнсэй… даже руку к нему можно не протягивать. Расстояние из двух слоев одежды и чуть фонящая бесконечность, которая, как пакет, не дает нормально прочувствовать грань тела рядом. В тазовую кость упирается стояк, видно как футболка Са… сэнсэя чуть сползла, оголяя живот. Теплый. Так невероятно близко. И тянет поднырнуть под его руку, как в старые добрые, спрятать лицо в груди и… Может быть немного… поэкспериментировать? Вспомнить первые неловкие подростковые фантазии, вызванные задорным «умница», когда Годжо-сан хвалил его за мелочи? Попросить? Они же говорили про «словами через рот», почему бы не озвучить все сейчас. — Думаешь много, — крылья ладоней тискают его за щеки, попытка к бегству проваливается спустя три секунды. — Лежи и спи дальше. — Уже семь… — как из ила пытаться выйти. — Вот именно, несусветная рань, — шипение кошки и сонно приоткрытые глаза. — Всем хорошим мальчикам спать. «А нехорошим?», — почти срывается с языка, но сил противостоять соблазну, снова провалиться в сон, у Мегуми просто на просто, нет. Он тычется носом в ладони, рассыпаясь по подушке. Прежде чем экспериментировать, и вправду неплохо набраться сил. // Он решает попробовать воплотить план ближе к вечеру. Все та же локация, на фоне скучный сериал, на тумбочке множатся пустующие тарелки из-под снеков. — Совсем ничего не ешь, а потом хнычешь, что массу добрать не можешь, — Тоджи акцентирует специально. Полутона игры выкупить совсем-совсем не сложно. Мегуми между строк это читать научился. Не так давно, но все же. Годжо-сан лениво моргает, комментируя очередной странный ход героев. — Не очень хочется сегодня, — ладонью обнимает округлое колено сэнсэя. Попытка отвлечь от голубого экрана, который трещит по швам под отцовский смешок. «Напористее», — будто безмолвно шепчет в спину Тоджи. Мегуми и действует. Оказывается на бедрах Годжо быстро, даже для самого себя. Просто перекидывает ногу и опускается, осторожно проделывая то, что видел и чувствовал миллион раз. Несмелое движение вперед назад и пальцы, обнимающие горячую шею. Ноль голого эротизма, скорее попытка прочувствовать, а как правильно. Интерес щекочет внизу живота, смесь невысказанного желания сделать все идеально. Он не видит синевы глаз, но этот заинтересованный взгляд из-под повязки можно ощутить кожей. — Что-то случилось, Мегуми-тян? — Тоджи на фоне бросает что-то про комедию в двух актах и ложится на свободную часть кровати, пока сэнсэй забирается касаниями под майку. Мегуми-тян. Как в детстве. Ему просто нравилось бесить, называя так. — У тебя такой взволнованный вид. Я могу чем-то… — Хочу быть снизу, — как срубить сук, на котором сидишь. Поймать в ладони такое знакомое лицо и жадно прижаться губами к губам. Поцелуй с отзвуками того, как обычно целует отец. Шаловливые руки оттягивают горошины сосков до нервного выдоха. Вот тут приятно? А вот тут? Только сэнсэй не спрашивает, просто берет, когда ему дают возможность в ладони. Мегуми падает. Падает, падает. Падает. С каждым касанием, мягким чмокающим звуком, когда Сатору ведет, перестраиваясь, лижет кромку губ, дразня и подначивая. — Ну это надо долго готовиться, — галька слов утопает в море из подушек. Лопатки прижаты к матрасу, смена позиции и хищник, что нависает сверху. С пометкой на то, что вторая голова вырисовывается из-за плеча в момент. — Промыть все внутри. Долго, хорошо бы до чистой воды. Быть растянутым… Колени разводят широко, он в штанах, но чувствует себя обнаженным. Дело то ли в технике, то ли в этом неприкрытом желании взять его. Настолько откровенное. Ничем неприкрытая жажда. — Не все сразу, Барби, — удивительный факт. Шесть глаз в доме только у одного человека, но видит всех насквозь тот, у кого и техники за душой никакой нет. Интересно. Отец приметил початую смазку на полочке в душевой кабинке, или понял все на стадии: «Я не голоден», — и долгой закрытой двери в ванной? — Я… почти готов, — Мегуми жмурится, пальцы на ногах поджимаются, а штаны снимают с него сразу в четыре руки. Кожа покрывается мурашками, прохладный воздух кондиционера облизывает голень. — Почти — не считается, — нараспев, у самого уха, пока вездесущие руки изучают везде. Язык ведет по кромке ушной раковины. Слюняво, как собака. Хочется втянуть голову в плечи и прикрыться. Пока выходит только неловко свести колени, зажав при этом чужие бока в плен. — Мне надо все проверить, чтобы точно убедиться самому. Ага. Да. Конечно. Годжо-сан достает тюбик с разогревающей смазкой откуда-то из-под подушек. // Резкий выдох Сатору ловит на подходе, крадет его вместе с поцелуем, слишком быстро разрывая контакт. Некоторым достаточно простой ласки, чтобы стать патокой под руками. От касаний по телу распространяется краснота, кожа наверняка просто пылает от всех этих игр. А еще масла в огонь добавляют комментарии, потому что кое-чей длинный язык трижды проклят. Тоджи затыкается, копит яд и поливает им Мегуми, пока Годжо пристраивает тюбик смазки к растянутым мышцам ануса. Он раскрывает колечко на трех пальцах, наблюдая за тем, как натягивается кожа. Она чуть белеет, микро движение внутри, только подразнить стеночки, перед тем как отпустить, и кровь приливает к мышцам с новой силой. Разогревающая смазка делает свое грязное дело в моменте, когда Мегуми под ним сжимает простыни до треска, непроизвольно активируя химеровидный сад. Свет поглощается тьмой, а контроль, как потерянные вожжи. Лошадь несется на полном ходу, но ты с этим ничего не поделаешь. — Эй, приём? Как ощущения? Его в контакте неплохо держать. Так, чтобы в себя не провалился, тонкая грань с доверием, Сатору знает как никто другой. Хочется попробовать. Как с игрушками, как с осознанием того, что теперь они нечто большее, чем опекун, приемный ребенок и отец этого самого ребенка. Что-то про дис… не важно какие семьи. — Шпингалет, — Тоджи щиплет его за тощую дрожащую голень. Боль действует ощутимо настолько, что пацана буквально подкидывает на подушках. — Я здесь, — ну физически, это да, но что там по голове? — У меня как-будто все распухло. Везде. От этого жалобного: «Везде», — сердце сжимается. Мегуми делает глубокий вдох и неловко пытается то ли податься вперед, то ли чуть сменить позу, где пальцы внутри не будут ощущаться чем-то инородным. Тени отступают, лучи света снова делают его профиль мягче. Пот, слезы и ниточка слюны, оставленная на подбородке. — И зудит? — Годжо подначивает, потому что может. Плавно ведет бедрами, пристраивая головку ко входу. — Так и хочется чтобы… — Поменьше трепались… — есть у них с Тоджи это дурацкое желание ускорить событие. Может, Сатору хотел еще немного поиграться. Больше слов, больше реакций, больше… А давненько он не был сверху вот так… морщинка между темных бровей и закушенная нижняя губа. Мегуми пытается выровнять дыхание ровно три секунды. Пока в дело не включается Тоджи. Ощущение тугого жара внутри, мешается с распирающим давлением сзади. В последний раз он такие фокусы с игрушками проделывал. Год, может быть, два тому назад, когда не было такого разнообразия в личной жизни. — Чего застыли? — довольный тон, больше напоминающий рычание дракона, который дорвался до горы золота. — Барби, хуево работаешь. Ни себе, ни людям. Показать каким должен быть ритм? Судя по Мегуми, который только к размеру попривык, он знать не знает, что за атракцион его ждет. О, малыш. По отдаче это хуже пистолета. Грубые мозолистые ладони обхватывают бедра, а в голове складывается пазл, кусочек за кусочком, але-оп. Тоджи буквально направляет его, в нужном темпе, ритме, вколачиваясь и одновременно с этим, трахая Мегуми. Вакуум в голове ширится в геометрической прогрессии вместе с желанием удержать в себе крепкий горячий ствол, как можно дольше. // И Годжо всегда так ощущает их игры? Смазка подтекает между ног, а с члена льется тоненькая струйка предсемени. Его будто имеют в два члена. Если не брать некоторые аспекты происходящего, то да! Так и есть. Если бы кто-то рассказал Тоджи о том, что такое нормальный ритм, то мир сдвинулся бы с орбиты. Из-за смазки раздраженные края входа ощущают все острее, но хуже только отдача по простате. Член проезжается по ней при каждом толчке, заставляя забывать о том, что надо дышать. Мегуми помнит. Правда, помнит. Только этот темп… На моменте, когда собственное тело начинает реагировать даже на микро-движения, на ощущение трения ткани с кожей и на любой шорох, в голове красным загорается, что он больше не вынесет. Жалкая попытка прикрыть лицо, которое печет от жара, будто в спа-салоне все сорок градусов, и солнце обжигает кожу. Колени подрагивают, а ласка превращается в пытку, особенно на моментах сверхстимуляции. На низ живота давят, то ли специально, то ли случайно. Перед глазами только вспышка и вырывается нервное:       — Не надо, — и в догонку, будто его могут убить за простую просьбу. — Хватит. Он не разбирает чьи руки касаются члена, оттягивая крайнюю плоть и дразня измученную головку. Он не знает, кто конкретно смеется, и кто по итогу просит встать на четвереньки, благосклонно позволяя спрятаться в подушках. — Тише, — почти бережно, как с фарфором. — Тише. Ты можешь еще… Поцелуй в шею, в угол челюсти, смазанное касание губ о губы. Мегуми чувствует, как трещит по швам. Быть под объективом всех шести глаз. Быть под объективом взгляда Тоджи… — Да ладно, Шпингалет, это даже не середина, — колкость на колкости, мышцы бестолково сжимаются в попытках подстроиться под варварский темп. Звук, с которым соприкасается кожа о кожу, и сладкая мелодия чужого поцелуя. Если попытаются коснуться так же его, Мегуми думает, что умрет на месте. // Он… дрожит. Сенсорный перегруз, некрасивые слезы и покрасневшая кожа на шее. Нетрудно считать на какой грани пацан, при учете всех их фокусов и закидонов. Сатору разводит бледные ягодицы руками, наблюдая, как по инерции исчезает по самые яйца каждый раз внутри Фушигуро-младшего. До таких игр тоже надо дорасти, только как втолкуешь это любопытному щенку, который сует хвост, куда не надо? Звонкий скулеж, что идет отзвуком вместе с задушенными рыданиями. Мегуми же упертый. Остановиться больше не попросит, только задницу вверх выше поднимет, подставляясь и раскрываясь. Сатору знает эту схему. А еще он знает, как можно заземлить машину, замедлив, и отвлечь от жалобных стонов в матрас. Поцелуй мажет сначала по подбородку Тоджи. Неудобная попытка развернуться корпусом и изловить его в плен. Вторая более удачная. В ход идут руки, в ход идет природное обаяние и едва слышное в общем потоке звуков: «Тише». Он прикусывает нижнюю губу, цепляется за пальцы, переплетая их, пока не чувствует, как Тоджи сбивается, неразборчиво ворча что-то о слабости. Хотя в нем больше показушного недовольства. Громила обхватывает Сатору поперек живота, буквально усаживая к себе на колени, пока Мегуми остается лежать ничком на кровати. Неприлично раскрытый, с припухшими краями ануса. Даже не сжимается толком, едва-едва елозит по подушке под бедрами, в попытке кончить побыстрее и наконец расслабиться. — Балуешь его, — укус в шею растекается слабой болью. — Не думал над концепцией; «Кто сдох, тот лох»? — Думаю, что хоть кто-то должен отвечать в нашем трио за совесть, — пальцы мажут по припухшему колечку, раскрывая его. Розовое, мягкое нутро, стенки сжимаются и разжимаются, так и манят их заполнить по новой и… Не сегодня. Мегуми хватает парочки прикосновений к мокрому члену, чтобы наконец кончить. Хриплый вскрик, крылья лопаток, что сходятся и расходятся, гуляя под тонкой кожей. Ничего. Тройничок в такой раскладке у них еще будет. И даже не раз. Пусть он попривыкнет, а дальше… Тоджи вскидывает бедра, насаживая на себя Сатору до предела. Так, что искры из глаз с минуты на минуту посыпятся. // Осколки разговоров долетают до него словно сквозь вату. Мегуми пялится на люстру, что отбрасывает длинную тень. Что-то шкворчит в сковородке на кухне. Хочется есть. А еще желательно промыть себя. Внутри и снаружи. Тепло рядом убаюкивает, а касания — несмелая ласка по спине и плечам, как речушка, что нагрелась на солнце. — И так каждый раз? — фонящая бесконечность, намек на то, что сегодня больше никто никого трогать не будет. Было хорошо. И даже лучше. Просто Мегуми правда не уверен… а как можно вывозить нечто подобное из раза в раз. — Это еще лайт версия, — сэ… Сатору подносит к его рту клубнику. Остается только безвольно разомкнуть губы и позволить накормить себя. — Вот с игрушками… Покрывало на бедре поправляют, а с кухни отец что-то уточняет про специи. Значит, еда еще не готова. Можно еще немного покачаться на посторгазменных волнах и попытаться собрать себя по кусочкам. Хотя бы к ужину. // К середине августа будто где-то открылась адская пасть, выплюнув на свет столько проклятий, сколько возможно. Разъезды перешли в стадию активной жизненной позиции и… Сатору не помнит, когда в последний раз по дому гулял черноволосой вороненок и громила. Он и себя дома не то чтобы помнит. Залетает на ужин и отоспаться, а дальше будто километры дорог проглатывает за день, накручивая круги по всем ближайшим префектурам. У них небольшая разница в часовых поясах, плюс минус три вперед с Тоджи и два назад с Мегуми, который, судя по огрызкам сообщений, мечтает о чем угодно, кроме очередного клоповника мотеля на одну ночь. Так что идея рождается сама собой, когда в прихожую из шкафа вываливается кольцевая лампа. Пульт заброшенный и одинокий залетает почти в сапог. В голове наступает знакомая звенящая пустота, в которой генерируются идеи со скоростью света. Три. Два. Оди… На кровать из недр шкафа выпадает неоново-розовое бельишко. // — Барби, — голосовое с того конца континента. Одного слова достаточно, чтобы колени подогнулись, а внизу живота скрутилось знакомое чувство подступающего возбуждения. На часах три ночи. Второе фото чуть откровеннее предыдущего, приходится долго искать нужный ракурс в зеркале, когда палец цепляет резинку кружевного белья, мягко оттягивая его напоказ. Соски топорщатся сквозь тонкую сетку, и пальцы неосознанно теребят их, касаясь из раза в раз. Нужно будет чуть позже найти вибропули… —И что же сделать такого, чтобы Кукла показала больше? Сообщение виснет в чате, игриво смотря на него двумя прочитанными галочками. Иконка Мегуми в онлайн, но кое-кто не то чтобы торопится реагировать. Он умнее — ждет условие дальнейшего просмотра пикантного контента. Хочется вытереть наигранные слезы умиления. Сатору заваливается на белое мягкое покрывало, в фиолетовом отсвете от кольцевой лампы черты немного заостряются. Селфи слегка дрожат, но можно разглядеть изгибы тела, покатые плечи, мышцы, что подрагивают под кожей и откровенную провокацию. — Не знаю, — задумчивость с флером кокетства. — Может что-то ответного характера? Не то чтобы ответ с одной из сторон предполагает долгие раздумья у экрана. Новое фото, абсолютно без цензуры, размазанный контур линий, но самое главное в кадре заставляет по-дурацки задержать дыхание и почувствовать, как жар печет щеки. Красная головка, мозолистые пальцы, что оттягивают крайнюю плоть. Только от этого во рту пересохло. Хочется привычно упасть на колени, ткнувшись лицом в пах и дразнить. Долго. Показаться хорошим мальчиком, а в момент разрядки выскочить из рук и раствориться в соседней комнате. Мол. Иди. Догони. Он проваливается в фантазию ровно до момента, пока в чат не прилетает еще одно аудио. Только отправитель на этот раз слишком взрослый ребенок. Эти звуки в самом начале, щелчок крышечки смазки, липкое эхо с которым он… ох. Сатору прекрасно может закрыть глаза и представить, куда Мегуми вылил столько смазки. И как именно выглядел при этом. — Попробуете глубже, Годжо-сан? То, с каким энтузиазмом он проталкивает в себя пальцы. Как зажмуривается, лежа на очередной тесной койке в мотеле. Жадное воображение подкидывает и длинные ноги, путающиеся в одеяле и рваный выдох, что равен мольбе о помощи. Как сквозь густые ресницы мерцает бутылочная зелень радужки. А может… Годжо крепит камеру на штатив и быстро создает неловкими дрожащими пальцами ссылку на общий созвон. // Давненько его так не развозило. Скулы красные настолько, что яичницу можно жарить, не говоря уже об этих нервных, дерганных жестах, будто самоконтроль держится только ради шоу. Хотя… почему это «будто»? Кукла собран только потому, что хочет, чтобы он страдал не один. А судя по дилдаку в кадре и мастурбатору в потных ладонях, шоу-программа станет интереснее с секунды на секунду. — Надеюсь, долгих речей не бу… — Я купил дилдо с подачей искусственной спермы! — в кадре, на половину экрана, появляется цветастое нечто с молочными потеками по всему корпусу. — И я надеюсь, никто не против, что я взял его игрушку? Темный экран с разлитыми бликами оранжевого света, Шпингалет выглядит помятым, но еще более заведенным и горящим идеей. — А мы не вернемся к дилдо с подачей… — Средства от изжоги, — Тоджи обхватывает себя, спуская белье до колен окончательно, небрежно проводя ладонью от лобка до напряженной мясистой головки. — Звиняй, Барби, вид у этой штуки вызывает только такие ассоциации. — А если такое будет подтекать не с дилдо, а с меня? — улыбка святоши с щепоткой конкретного блядства. Ему нужны восхищенные крики и вздохи. Ему нужны горящие глазки и шепот о том, что он самый пиздатый. И не так трудно ему это дать, особенно в такие моменты. В розовом бабском бельишке, раскрытый напоказ, разводит ноги, устраиваясь на краю кровати и чуть сдвигая полоску ткани вбок. Он погружает в себя эту хреновину до плотного узла основания, ловкие пальцы подкручивают рычажки, бонус — держатель, как для трах-машинки. Он плохо понимает, куда деть ноги в моменте, слишком длинный и несуразный, даже своих габаритов не осознает, когда включает машину, и пристраивает свой член к мастурбатору в виде мелкой силиконовой задницы. Неон фиолетового с контрастом белья, белого мягкого покрывала и Кукла, который не то что не сдерживает себя, скорее даже намеренно раскрывается, стонет, кричит чаще, вскидывая бедра вверх в рваном ритме. Не знает, как хочет больше. Быть внутри или быть заполненным до основания. Никаких рук, что направляют, только… В динамике шелестит листва жалобного вздоха, который тонет в подушках, и чавкающей порции смазки. Мальца бы на таком аттракционе невиданного блядства, ткнули лицом вниз в три секунды, Барби допизделся бы, а Шпингалет под ним растекся, только в радость. Его он знает, как облупленного. Знает, что Кукла мастак извести и довести. Но это другое. И явно не для сегодняшнего шоу. — Медленнее, Звездочка, — тягучий мед тона. Пусть вспомнит, что не один. — Колени шире и подбородок выше, а то лица совсем не видно. — Соскучился? — Страсть как соскучился по твоим мокрым глазкам и славной глотке, — а еще по тому, что в постели нужно больше рук. Намного. Но это уже дело десятое, на горизонте зарождается рассвет. — Больше шоу. Больше… а то мне кажется Шпингалет уже уснул на твоих скудных выкрутасах. Тишина мимолетная настолько, что можно даже уловить за кончик те песчинки секунд, когда шалая насмешка проскальзывает вибрацией в динамиках. — Не могу понять что у вас с углом проникновения, Годжо-сан, — наигранно жалобно. Стараешься, Малыш, неплохо. — Может уберете мастурбатор и просто ляжете на живот? А говорят еще, что Тоджи злобный гений. // Крупная капля замирает в районе середины бедра, Сатору даже отдышаться толком не может, смотря в квадратики аватарок записи. Черт. Не то чтобы его хорошо развезло с игрушек и этого перекидывания пошлыми фразами, но… Искусственная конча вытекает из него даже с пробкой. — Мало, — показушно канючит он. — Я бы хотел… еще. Больше. Гораздо. Больше. Он облизывает каждое слово, разворачиваясь к камере назад и чуть разводит ягодицы руками, задевая кристаллик игрушки. До чужой истерики осталось ровно три, два, од… В чате виснет секундная тишина, прежде чем такой знакомый хохот прокатывается от поясницы до кончиков пальцев. Дрожь приятно окатывает прибрежной волной, и к смеху Тоджи присоединяется истерическое всхлипывание Мегуми. — Барби, блять, ну… — Секси? — Сатору оборачивается, подмигивает в камеру, будто не готов был пару секунд назад рухнуть на колени, после изматывающего представления. Будто не он выл и захлебывался словами, ощущая кожей этот голод и желание схватить его и повалить на кровать. От пробки рассеивается мягкое голубоватое сияние, оно перетекает в фиолетовый, неспешная игра оттенков, которая отражается на коже. Для полноты образа нужны еще те стремные трусы со слоником и тогда… — Вырубите это, пожалуйста, — он ловит блестящую влажную зелень взгляда и готов поклясться, что настолько глупо улыбающимся не видел серьезного ребенка никогда. Часть лица скрыта подушкой и розовые щеки. Как мало нужно для того, чтобы стереть это вечное кошачье недовольство… — Если используешь эту хуйню в наш приезд… — Изловишь и отшлепаешь? — сама невинность. Сатору тянет пальцами пробку, позволяя искусственной сперме обильно вытечь из растраханных краев наружу. Картинка на экране идет пикселями, зато голос звучит невероятно четко: — И это будет самым мягким в арсенале нашего вечера, Кукла. Не то чтобы угроза заставляет его избавиться от пробки со светомузыкой. К слову… — О, ее можно настроить под ритм песни! Я сейчас покажу. // от: Барби Двадцать пятого буду с миссии. Ужин в холодильнике, белье в кроватке свежее. Тоджи потирает переносицу, обводя большим пальцем паутину трещины на экране. Более тонкого намека и придумать нельзя было. // Квартира встречает его звуком шумящей в ванной воды и слабым ароматом масел. Барби любит заебываться по красоте, но на семью у них в этом плане аж два эстета. Так что, когда в ванной обнаруживается Шпингалет, ничего удивительного в этом точно нет. Пена поднимается пышной шапкой, пока Гуми ползает по сайту доставки. Явно для приличия. — Закажи что-то с бургерами или с лапшой, — патлы то как отрастил, гляньте. Всего месяц дома не было. Ладонь ерошит темные пряди, а Мелочь впервые за долгое время не отстраняется, а скорее льнет навстречу скупой ласке. Как псины, которых он обычно призывает из теней. Тоджи не видит, но знает, замечает скупые движения и слабую улыбку, когда Шкет смотрит на что-то, недоступное ему. — Как всегда со свининой? Ресницы у него, конечно, длинные как у девки… Тоджи хмыкает и удаляется в направлении второй душевой. // — Свора диких собак ведет себя приличнее, — сэнсэй вжимает голову в плечи стараясь спрятать чувствительную шею от поцелуев и быстрых голодных укусов. Свинина му-шу и лапша из любимой забегаловки лежат нераспакованными на кухонном столе. Блюдо на вечер все равно другое. Светлые волосы слиплись от эктоплазмы и сажи, одному богу известно, где носило Годжо-сана, и какое задание было… но это сейчас и не важно. Мегуми щекочет кончиками пальцев кромку белья, оставляя намек на засос в углу чужой челюсти, пока отец возится со штанами, стягивая их сразу, бесцеремонно и до колен. Мол, перешагивай свои рабочие одежды, сан и тому подобное. Налет силы слетает шелухой с сэнсэя все ближе к ванной, когда в воду он шагает абсолютно нагой, всклокоченный и с опухшими от поцелуев губами. Тоджи не то чтобы сдерживается. Не будь хоть какого-то намека на теплую воду, Са…тору бы разложили в прихожей, на четвереньках. На двоих. Один член в глотку, второй в узкую дырку. Смотреть на хребет позвонков, на подрагивающие лопатки и наслаждаться этим контрастом кожи. Смуглые крепкие руки, в которых сэнсэй утопает. — Хей, а вежливых вопросов сегодня не будет? — нервное веселье в коктейле с возбуждением. — Как дела, Кукла? — уровень воды поднимается, а пена вытекает за края, когда Мегуми опускает ноги на керамическое дно. Слишком много тел на один квадратный сантиметр. Но кого это вообще сейчас волнует? Пальцы ловят сэнсэя за подбородок, вынуждая сфокусировать внимание на себе, пока отец занимается растяжкой. — Как себя чувствуете, сэнсэй? — ладонь дразнит головку члена. — Как проводили время без нас? Как… И спотыкается в районе раскиданных собою же вопросов, когда видит довольную ухмылку напротив. — В тебя кулак без подготовки запихнуть можно, — шепот отдается колоколом в ушах. — Настолько не терпелось? Годжо-сан растекается по отцовским рукам, плавно толкаясь в заботливо подставленную ладонь Мегуми. — Так сильно скучал, — шалая смесь довольства собой и наглости. — Пришлось подобрать диаметр побольше. Хотел вместить сразу… обоих. // Много. Сатору запрокидывает голову назад, затылок упирается в выпуклость ключиц, пальцы обнимают горло, поглаживая отметины поцелуев-засосов, бережно, без перекрытия кислорода. Какого черта? Он же… Тоджи слизывает его слёзы. Держит за подбородок, не давая отвернуть голову. Настойчивый, шипит что-то неразборчивое похабное, жаркое, Сатору разбирает слово «дырка» и «сожмись». Не помнит, в каком порядке и как… Сначала было слишком много ног и маленькое пространство ванной, через которую его перегнули, как куклу, а потом каким-то чудом оказалась кровать, со свежими простынями, жадными ртами и этим повторяющимся, наигранным: — Вы точно в порядке? Он. Точно. В порядке… Вспышка салюта перед глазами, пять минут назад, кто-то просто позволил члену скользить по его лицу, волосам. Пальцы оттягивали уголок губ, а каждое касание было обещающим рай. — Кукла? Чуть меньше требований и обращений к нему, ладно? Его посадили на два ствола, и это третий подступающий оргазм. — Что надо сказать, Сатору-сан? — жадина, очередной укус откликается смесью боли и удовольствия. Что надо сказать? Матрас скрипит, а колени разъезжаются, техника барахлит так, что он буквально может сосредоточить только физические глаза, и то ненадолго, расфокус… по комнате его мажет. Особенно от того, как не сочетаются между собой два разных темпа. Мегуми хочется попросить двигаться не так медленно, не издеваться этими неспешными глубокими толчками, попросить подстроиться под Тоджи, хотя бы немного. Натруженные края буквально выворачиваются при каждом движении. — Я скучал, — что надо сказать? — Очень. Очень… скучал. — Даже с игрушками, Кукла? — смазка пузырится и хлюпающий звук оседает на дне пустеющей головы. Попытка прикрыться бесконечностью проваливается в моменте. // На бедре остаются потеки семени, быстро подсыхающие, и он небрежно вытирает кожу о простыни, помогая Кукле подняться на ноги. Хотя, подняться в его случае слово бесполезное: «Я сам», — и ковыляющая походка до ванной, где за стенку Барби держится больше, чем за самого себя. — Я приберусь, — Шпингалету себя бы прибрать, хоть немного, выглядит так, будто его объездил трактор. С царапинами на груди и плечах и губами красными, будто кто-то испачкал их помадой. Включенная в душе вода, вперемешку с ругательствами, действует спусковым крючком. — Не боишься утонуть? — у Куклы на ягодицах живого места нет, кожа нежная, утром не сможет сидеть и будет громко ворчать, что псины ебливые все, кто носит фамилию Фушигуро. Наклянчит сладкого и будет спать до обеда, отрицая шаманский мир и все, кроме кровати и, пожалуй, массажа. Он любит Шпингалета на это дело разводить. — Побудешь моим спасательным кругом? — Барби пьяно улыбается и осторожно встает на четвереньки. — И доктором в одном лице… Доктором… Было бы неплохо, они Звездочку затрахали в буквальном смысле слова. Дырка растянута как у поблядушки из того второсортного глори-хола. Осмотреть бы его по нормальному. Ощупать стеночки, убедиться что без крови и прочих неприятностей. Ладони скручивают лейку душа и уменьшают напор воды. — Ну-ка, Барби, ложись грудью вниз. // Он слышит беспокойные стоны и жалобную просьбу: «Еще». Что-то совсем нечеловеческое, будто сенсорный перегруз вышел на новый уровень. В приоткрытой двери ванной низкое гудение голоса отца и расставленные широко ноги Годжо-сана. — Покажи где именно хочешь, чтобы тебя коснулись. Давай, Кукла. Вот так. Плеск воды в сочетании с быстрым рваным дыханием и бледная грудь, что тревожно опускается вверх-вниз. Смотреть сил нет. Мегуми плотнее прижимает влажный ком испачканного постельного белья к груди и быстрым шагом проносится до стиральной машины во второй душевой. Бардак в голове выходит перебить со второго, может, с третьего раза. Как и отогнать картину в прямоугольном проеме между дверью и ванной комнатой. Все еще слышна короткая симфония прерывистых вдохов сочетании с грубой лаской отца, больше никаких подначиваний в духе: «Охочей до членов Звездочки», и тому подобного. Слов не разобрать, но интонации. Мегуми редко от него такое слышит. Матрас оказывается на удивление сухим, ладони шарят в полумраке в поисках мокрых пятен и, о чудо, не находят. Простыня, покрывало, подушки, конечно не по линейке, хочется добить до идеала, но не когда в дверном проеме появляется несуразно высокая фигура с… Мегуми дает себе полсекунды полюбоваться актом бескорыстной заботы со стороны Тоджи Фушигуро. Смех проглатывается и тонет в районе груди с булькающим звуком, пока кое-кто закатывает глаза с видом: «Мог и помочь». Бедра сэнсэя едва ли прикрыты полотенцем, волосы влажные, капли воды все еще стекают с них. Ноги чересчур длинные, отец неловко пытается удержать Годжо-сана, будто принцессу. — Дай его хоть нормально уложить. Мягкость матраса обнимает. Сатору ежится, непроизвольно сводя брови к переносице, пока Мегуми не укрывает его сверху, закутывает и проводит полотенцем по остаткам влаги на волосах. Он кажется… моложе. Младше. Мегуми готов поспорить, что сейчас, если ляжет совсем рядом с сэнсэем и позволит их дыханию смешаться, вот так, рядышком, их можно будет принять за ровесников. Никакого беспокойства, масок, ужимок. Только расслабленное юное лицо и эти густые ресницы, отбрасывающие тень на щеки. Мегуми ложится рядом, собирая в руки рассыпавшееся по подушке тепло, убирает лезущую в глаза челку. Усталость и тяжесть скручивают мышцы, он думает, что после такого марафона проспят, как минимум до обеда без ранних подъемов и бьющего в уши набатом: «Надо». Матрас — скрипит, а слабые блики в полутьме ловят голую грудь Тоджи. Он только скользит взглядом, ничего не говоря, широким жестом ладони подгребает Годжо-сана ближе к себе, утаскивая на середину. — Ложись нормально и не еби мозг. Ни себе, ни мне, — шепот проглатывает тьма. Собственное тело неловко двигается вперед, дыхание Сатору-сана оседает на губах. Он даже не среагировал на то, что его куда-то двигают. Расслабленный и разнеженный. Рука опускается на теплый бок, пальцы ловят мерное дыхание и нечаянно касаются предплечья отца. Горячая кожа, выпуклость шрамов… Тот даже не реагирует. Кажется, провалился в сон настолько же быстро. Мегуми… Мегуми же просто наблюдает за тем, как спит сэнсэй и как изредка глазные яблоки двигаются под тонкими веками. // — Съебали в закат, — такой размазней Тоджи уже давно не был. Небесные путы позволяли всем свежим царапинам, переломам и ранениям заживать, как на дворовой псине… с нюансом что обычная простуда все равно не обступала его стороной. — Оба. Раз в год, в какой-нибудь особенно мерзкий вторник, все шло по пизде, и он превращался в температурящую амебу. Слишком слабый, чтобы спихнуть любвиобильную Барби с себя, и слишком заебанный, чтобы взять Шпингалета за шкирку и отправить тренироваться. Мелочь заботливо приносит холодную мокрую тряпку на голову и гору сомнительных таблеток. — У тебя жар, не выпьешь жаропонижающие и противовоспалительные, будет… — Знаешь закон секса в сезон простуд? — о, кажется Тоджи услышал с каким звуком Мелкий закатил глаза до соседней провинции. — Кто с соплями, тот и снизу. Как павлин раскрывает огромный хвост, шестиглазый пялит на него своей техникой. Тоджи даже не под прожекторами себя чувствует под микроскопом. Странное, невыносимое чувство. Кожа от него зудит, а еще и вправду слишком жарко, шмотки жмут и липнут. В последний раз так хуево он себя чувствовал, когда привез с Амазонки малярию. Будь прокляты местные комары. Большим открытием оказался только факт, что этой хуйней можно заражаться бесконечное число раз. — Круто, Кукла. Забирайся на хуй и поскачи сверху, — оскал улыбки тянет губы мясными крюками. Не улыбка, а пародия на нее. Все еще слишком много человек на один квадратный сантиметр спальни. — Жаропонижающие, пожалуйста, — Мегуми садится на кровать рядом и проводит ладонью по мокрым от пота и влаги с тряпки, волосам. Ласковый неуклюжий мальчишеский жест. Он так иногда делал, когда был пиздюком, а Тоджи валялся зловонным трупом после очередного пиздецового задания. Зеленые глазища, полные беспокойства и незнания, что делать. Кукла устраивает голову на его коленях, облапывая ноги и невзначай трогая все, что пониже живота. Никаких намеков и откровенного поползновения на честь болеющего человека, что вы, у Барби есть совесть. В противозачаточном состоянии. — А знаешь, как еще можно сбить жар? — Если хорошо пропотеть в сексе? — более кислой интонацией Шпингалет только уточнял про количество нормальной еды в доме. Нормальная — это салатики, хуятики, травоядная веганская дребедень, которая поливается обычно протеином, так, чисто для успокоения совести. — Сэнсэй, пожалуй… — Не угадал, Мегуми-тян, — Кукла приподнимает повязку и сверкает сапфиром взгляда. — Свечи. Жаропонижающие свечи. Грудь вибрирует от смеха, а кашель вырывается изо рта вороньим карканьем. Мелочь вздыхает, так отчаянно, что за его нервы почти стоит начать беспокоиться. Почти. — Выдохни, пацан, — ладонь цепляет руку Шпингалета. Тоджи псиной тычется носом в шов на ноге чужих джинс, неловко устраиваясь затылком на тощих ляжках. — Барби чисто физически необходимо кому-то, что-то запихивать в задницу. Так дырку свербит? Белая челка падает на лоб, а хитрые зенки цепляют всю картину целиком. И переплетенные с Мелочью руки и тревогу, что волнами исходит от пацана. И задор самого Тоджи, мол, рискни, красотка, если так отчаянно хочешь что-то в кого-то засунуть. Только не собственный член. Хотя… Однажды, да, может быть. Он будет не против, если Кукла наебет его вот так. Главное, чтоб в кайф было. // Серебряные мелкие упаковки от свечей. Годжо уверен что смотрел какую-то кинкованную порнушку, где девчонка с поясом верности вставляла себе в задницу толстые глицериновые свечи и при этом поскуливала так, будто те дарили массу каких-то невероятных ощущений. Со здоровяком хер так будет… Напряженные ноги и выступы трехглавой мышцы бедра. Сатору жмется щекой к его колену, вдыхая чуть кисловатый аромат пота, что смешался с остатками утреннего геля для душа. Вуаль запаха, растворившаяся по большей части на домашних штанах. Никакого белья. Подушек под копчиком у Фушигуро аж две. Как доступ в святая святых и чему-то запретному. Смуглые ягодицы в ладонях, упругая кожа и этот взгляд, с чуть блядской поволокой, от которого сердце ускоряет бег. — Большой взрослый дядя не будет же выпендриваться и даст… — Ты эту херню на сухую в меня вставлять будешь? — вопрос-подначка. Голос у Тоджи сел конкретно, он больше хрипит и сипит, чем говорит. А? — Хули ты вылупился, Кукла? Если исполняешь фантазии, то хоть исполняй по-человечески, — тяжелый вздох Мегуми — скорее аккомпанемент в общую симфонию безумия, потому что… Вот он, Тоджи Фушигуро, собственной персоной: добровольно раздвигает ножки, подставляет дырку, зная, что лечение только предлог для исполнения медицинского кинка, а еще… подливает масла в огонь, буквально говоря: дают — бери. Бьют — беги, но бить пока никто никого не собирается. — Мы точно свечи собираемся использовать по назначению? — попытка воззвать к разуму трещит по швам и обрывается под ногами, что несут Годжо к тумбочке с игрушками. Там как-то дохрена всего, включая пять видов съедобной смазки, что-то с анестетиком и парочку с разогревающим или вибрирующим эффектом. — Только не та банановая херабора. У меня от нее яйца еще три дня чесались. А он губу раскатал, но в целом… — С анестетиком и алоэ? — Мысли… читаешь, — очередной приступ кашля и попытка впихнуть великовозрастному дидятке сироп. Ощущение, что по настоящему из них троих обеспокоен только Мегуми, витает в воздухе вместе с мыслями о тугом жаре, что с минуты на минуту будет обволакивать пальцы. // Он улавливает перемену скорее в тот момент, когда рука отца слишком сильно сжимает его собственную. Мегуми старается… абстрагироваться от игры в доктора, где ему выпала роль заботливой медсестры, смотреть и утешать можно. Трогать и принимать прямое участие страшно. Будто он перейдет остатки разумных граней, что остались между ним и Тоджи. Тяжелый член лежит на бедре и тонкая ниточка предсемени остается на коже белесой паутинкой. У отца на лобке отрастает короткая поросль темных жестких волос. Он слышит, как Тоджи часто и сипло дышит, иногда через рот. Видит, как колени дергаются, непроизвольно сжимая плечи Годжо-сана, когда его пальцы… оказываются особенно глубоко. — Ты там клад ищешь или решил обосноваться, пока есть такая возможность? Зубоскальство — прыгающий мячик пинг-понга по нервам друг друга. Там смазки то кот наплакал, но слышно каждое действие. Хлюпающее, чавкающее. Вперед-назад. Особенно яркое «Чпок» звучит в перемешку с довольным: «Надо еще». Латекс перчаток на коже, шлепок, ненавязчивый и игривый, и шорох фольги. Две свечи на общую массу тела Тоджи, вполне себе хороший вариант, только… Все это не про здоровье уж точно. Ногти царапают Мегуми подушечки ладони, а сиплый стон щекочет внутри остатки благоразумного. — Что-то не так, здоровяк? — ухмылка от уха до уха. Ну хотя бы не так очевидно. — Свечка не там легла? Сейчас я подправлю. Для этого спектакля даже белые латексные перчатки напоказ. Контраст с загорелой кожей отца просто фантастический. Мегуми старается не смотреть в лицо Тоджи. Игнорировать складку между бровей и нарастающую красноту на щеках. Он видит низ живота, который скручивает спазмами, и то, как член слабо дергается, а вязкая сперма растекается по простыням, животу и бедру. Никакой привычной выдержки, короткая вспышка удовольствия на фоне болезненного марева. — Как ощущения? — расслабленная довольная улыбка сэнсэя. Будто он выиграл все золото мира. Отец на коленях Мегуми прикрывает глаза предплечьем. Не попытка спрятаться, только спастись от слишком яркого света после быстрого финала. Мегуми по себе знает, как не на руку играет чувствительность в послеоргазменной неге. — То, что доктор прописал, — разобрать получается со второго раза, когда дыхание Тоджи более-менее выравнивается, а сам он окончательно растекается, позволяя себе провалиться в полудрему, все так же лежа головой на коленях. Сатору-сан впервые за долгое время просто молчит, довольно созерцая весь устроенный беспорядок. Правда недолго. Он растворяется в текстурах квартиры и возвращается с влажным полотенцем, заботливо стирая смазку и сперму с кожи отца. Микро-моменты заботы… Почти сюрреалистично на фоне всего, что было минутами ранее. // В квартире тихо, даже по меркам того, что их тут сегодня двое. Мегуми зевает в кулак, перелистывая на ноутбуке очередные примеры вступительных испытаний. Мысли вихрем скручиваются в узел канатов, было бы неплохо пройти в TIT, и не болтаться год где попало, выживая исключительно на деньги, что платят шаманскому сообществу. Диван проседает под чужим весом. Годжо-сан сначала садится с тяжелым вздохом, а потом драматично заваливается на плечо Мегуми. Теплое дыхание щекочет шею, а щупальца усталости буквально можно потрогать физически. — Просто ложитесь ко мне на колени, — не отрываясь от решения, бормочет Фушигуро. От информатики начинает подташнивать, как и от общей массы цифр. Хочется вот так же разлечься и больше ничего не делать ближайшую вечность. — И очаровательный Мегуми-тян будет охранять мой сон? — поцелуй в щеку по-детски невинный, но особого представления не выходит. Сатору стекает водою вниз, весьма послушно укладывая голову на ноги Мегуми, будто только этого и ждал. Великовозрастный ребенок. Он рассыпается в дурацкой болтовне о старейшинах, новых делах, о том, что первогодки в этом году такие грустные и скучные. Он болтает без умолку, пока его голос не превращается в фоновый шум от телевизора, что стихает. Будто кто-то убрал громкость. Только вместо громкости пропадает голос, а сэнсэй расслабляется под ленивыми касаниями, поджимает длинные ноги, мостится на тесном для двоих диванчике, но наконец проваливается в сон. Так-то лучше. Для всех. Пусть немного отдохнет. Взгляд возвращается к задачам, только сосредоточиться на них все сложнее и сложнее, особенно пока на коленях ощущается приятное тепло и тяжесть чужого тела. Годжо-сан часто болтает в промежутках дремы, отголоски: «Да-да», и «Нет-нет». Иногда кусочки вброшенных предложений. Он ворочается, по итогу прячась от света, прикрывает глаза и тычется лицом в область ширинки. Дрожащие густые ресницы и рассыпавшиеся светлые пряди. Без повязки только дома. Иногда разрешает помочь закапать капли, после особо тяжелых заданий. Руки теряются в снеге волос. Перебирают, чуть массируя у корней. Как завести себе кота, который будет тереться о ноги, цепляться когтями за штанину и мяукать на ухо, когда ему что-то нужно. Кончики пальцев скользят за ухо, чуть обводят ушную раковину. Мегуми думает, что… это как касаться чего-то сакрального. Он столько раз держал лицо Годжо-сана в ладонях, но никогда не изучал. Не был так близко. Не проводил большим пальцем по надбровным дугам, не трогал мягкость щек, не запоминал выступ угла челюсти под ладонью. Дыхание остается крошками на ладони. Кот. Точно, как кот. Только не мурлычет. Пальцы вновь утопают в мягкости прядей. Так протекают два часа, с остатками задач, вступительных испытаний, бесполезным скроллингом интернета и грошами слов из сна. // Из дремы его выносит волнами прибрежных вод на поверхность реальности. Мир не совершает кульбит, только запах тела, смешанный с запахом порошка, прилипшим к джинсам. Ненавязчивая ласка в купе с привычным отсутствующим выражением лица. Гуми будто и не здесь, смотрит сквозь ленту какой-то соцсети, продолжая почесывать короткими ногтями затылок Сатору. За окном смеркается, а в квартире нет и намека на кого-то чересчур шумного, горластого и пропахшего очередным заказом. Хотя «Буду поздно», — от Тоджи, можно читать как «Буду к полуночи сегодня или через два дня». Тело лениво дергается, пытаясь приподняться и свалить в сторону душевой. Откиснуть в ванне, а после доспать до завтрашнего утра уже в койке. Жесткая преграда в виде тонкой руки тянет с небес на грешную землю. — Куда-то собрались, Годжо-сан? — эти интонации безразличия, что прячут между строк нечто большее. — Не хотите сказать: «Спасибо»? — Спасибо, — игриво тянет, в целом раздумав хоть куда-то двигаться. — Достаточно? Давление на затылок с легким намеком во взгляде. Тоджи проделывает иногда такие фокусы, только жесты там грубее и обязательно прикрыто задорным: «Нет, Кукла, сначала хорошенько отработай, а потом пиздуй.» Пиздовать не хочется. Мегуми держит некрепко, можно и уйти, но этот взгляд и блуждающая в уголках губ улыбка, просто чудо. Хорошо… можно. Можно с этим работать. Можно бесконечно смотреть на то, как в чужих глазах загорается уверенность. Как мальчик наглеет, собирая в себе все, что могло дать плоды воспитания от двух не самых подходящих людей. Язык ведет мокрую дорожку вдоль выпуклости в области паха. Сатору замирает, показушно причмокивая у самой головки, стреляя взглядом вверх. — Достаточно? Красный, мерцающий на остроте скул. — Маловато, — скомканная интонация. Так хочется, и так до сих пор неловко говорить вслух, но это вибрирующее желание получить свое… Он получит. С оговоркой на то, что формулировать желания надо точнее. Пальцы ловко разбираются с пуговицей на темных джинсах. Мегуми понятливый и отзывчивый. Приподнимает бедра, позволяя спустить штаны с бельем. Едва-едва, чтобы можно было без проблем вытащить напряженный член. В области лобка видно легкое раздражение после бритвы. Негромкий выдох, что сливается с причмокиващим звуком, Годжо вылизывает покраснение на нежной коже, спускается ниже, замирая у основания. Длинные пальцы Фушигуро тянутся к его бедрам, в попытке забраться под резинку брюк. — Куда? — Годжо хмыкает, скидывая тонкую ладонь. — Сиди смирно. Ручки… — Вам на голову? — эти шалые нотки, которые появляются только когда они наедине. С Тоджи мелкий не чувствует себя таким раскрепощенным. Губы плотным кольцом обнимают красную головку. Сатору растягивает миг удовольствия, опускается ртом ниже и ниже, помогает себе языком и руками. Мегуми растекается. Бедра подрагивают под пальцами. Футболка задирается, обнажая напряженные мышцы пресса и впалый низ живота. Доверчиво показывает, как распускается узелок контроля, как сыпется прах осознания под ноги. Можно играться сколько угодно и под конец… натянуть белье, оставив мальчика содрогаться в оргазме, запачкать ткань, пока он пытается осознать, какой трюк с ним провернули. // — Ужин сегодня только в таком виде? — задница Барби ложится в ладони, как влитая. — Куда собрался, Кукла? Он эту хуйню проворачивал раз сто, может больше. Мелкий только уши успевает развесить. Думает, раз патлатый дался ему в первый раз, значит, так будет всегда. Только Куклу в оборот нужно брать быстрее. Резче. Пока не успел дать по съебам, натянув трусы на стояк или разрушив оргазм. Рука давит на макушку, вынуждая звезду шаманского мира принять член Шпингалета по самые гланды. Невнятный хлюпающий звук и видно, как кожа отчаянно краснеет, даже с этого ракурса. Тоджи сжимает стояк сквозь брюки, тискает тяжелые поджавшиеся яйца через ткань, все равно Барби белье отрицает, как класс. Надо будет потом поймать и дожать его посильнее. Чтоб валялся лужей в ногах, пуская смесь из слюней и спермы. — Задохнется… же, — мелкий вклинивается, убирая его ладонь, небрежным кошачьим жестом, в котором силы больше, чем ожидаешь. Маленький хренов собственник отрастил клыки и обзавелся ядом. Он о кукле печется. Все боится сломать, даже зная грань бесконечности. Все боится, что хваленая техника не защитит, а великий Годжо Сатору задохнется с хуем во рту. Смерть может и не самая приятная, зато сколько баек вокруг себя б собрала. — Он-то? — насмешка острой бритвой по венам. — Пацан. Он тебя обломать собирался, как идио… — Ничего не собирался, — Кукла показушно трется лицом о влажный ствол. Когда только сняться с него успел? Елозит губами, стреляет глазками. Мегуми уже успел уши развесить. И ноги развести. Штаны сами скатываются в район лодыжек, смешно оставляя его полуразрушенным перед чужими губами. Нет, треники эти уродские он все-таки со Звездочки снимет. Уравнение с двумя снятыми брюками. Не на засыпку, на оргазм. И игра в духе: «Угадай, что выкину». По кукле всегда видно, когда он хуйню удумал. Одна рука обнимает низ живота, а пальцы второй обводят на сухую звездочку ануса. Сморщенное тугое розовое колечко. Шлялся небось на отбеливание или что-то подобное. Тоджи не спрашивает. Дырка красивая, на этом всё. Тугая еще. В такую спускать одно удовольствие. Он следит. Смотрит чересчур пристально. Не отпускай, не дай уйти, гляди в оба. Весело, конечно, обломать Шпингалета, наблюдать за потугами Барби увильнуть с конца еще веселее, но… Мальчику нужно учиться. Затыкать конкретно этот пиздлявый рот. Сатору неразборчиво мычит, пока подушечки пальцев обводят анус. Вперед. Назад, по кругу. Пока края не начинают краснеть. — Держи крепче, чтоб не съебался, а ты не валялся потом с глазами на мокром месте, — Тоджи кладет на упругие белые ягодицы член. — И с полными яйцами. Без смазки все херня собачья, но… Тоджи видит. И напряжение побелевших костяшек на паучьих пальцах, что отчаянно цепляются за чужую футболку, и как Барби ускоряет темп, при этом виляя тазом не хуже заправской блядоты. Нет. Не-а. Хитрый какой. Не сейчас. Тоджи натянет его при пацане. Быстро и красиво. Только не сейчас. Уроки должен преподавать только один сэнсэй за раз. Бледные пальцы сжимают у корней растрепанные белые пряди, комкая их, наверняка почти вырывая. Пацан-то только учится силу рассчитывать. Кукла же… Кукла же, с блестящими от слез глазами, абсолютно послушно и без выкрутасов, принимает все, что ему дают. — Это урок первый, — накручивая патлы, хмыкает Фушигуро. — Метнешься кабанчиком за смазкой, покажу еще один. Шпингалет обессилено валится на подушки. // Иногда он любит задаваться вопросом, сколько подобных приколов есть в их квартире. Сатору помнит, что они, кажется, обсуждали нечто подобное, а потом эта штука выпала из какой-то коробки ему прямо в руки, и пока он стоял и осознавал размер пиздеца, Тоджи философски выдал откуда-то из-за спины: — Я его два года назад из Тая привез, — из Тая он тогда привез еще какую-то диковинную лихорадку, с которой скрывался на старой квартире три дня и выл злой собакой на попытки всучить ему лекарства. Из Тая был еще скудный суверен в виде браслета на ногу, деревянные бусины обнимающие ногу. А еще… черт, он правда не помнит в списке конский дилдо. Сатору перекидывает игрушку в руках, кисло взвешивая все за и против, думая что в обхвате, она… как два члена. А на двух членах он посидеть успел, и было здорово. Много смазки, много рук и эти губы, губы, губы. Было хорошо. Дилдо в его ладони покачивается сомнительной башней туда-сюда. Возможно, Тоджи кого-то прибил этой штукой. Серьезно. Ее ж с силой кинуть — она кому-то черепушку проломит. Годжо прикладывает к себе. От лобка до… ну не будет же он в себя его запихивать полностью? Хотя он мог бы… вряд ли эти сорок с чем-то сантиметров принял бы до основания, но мысль об этом заставляет нервно ерзать на кровати. Ладно. Устроит мальчикам сюрприз к возвращению. Тоджи после расчета с Коном, Мегуми после дня открытых дверей… было бы славно. // Было бы славно открыть ту китайскую гачу. Сатору обессилено опускает голову в подушки и приподнимает таз выше в попытке хоть немного глубже протолкнуть эту огромную хреновину в себя. Веселым все было на моменте растяжки. Им же прекратило быть в районе, когда он искал более удобную позу, чтобы запихнуть в себя… это. От смазки все утонуло в липком и холодном геле… у него даже уже не стоит. — Блять. Стоило открыть геншин и посмотреть, что там с новым регионом. Сатору фыркает и ложится на кровать полностью, прячась от собственного позора в подушках. Ладно. Еще пару минут полежит так, примет свое поражение перед сорока двумя сантиметрами и отправится в душ, смывать позор и грустно дрочить. Причем последнее с каждой минутой все менее и менее вероятно. Надо было взять вибратор, примотать его к ноге и обдрочиться, пока он бы гонял в те гонки, которые недавно купил Мегс. Поворот ключа не становится сюрпризом, скорее подливает масла в общее состояние. Из плюсов? Шутки Тоджи его развеселят. Если это он. А Мегуми поможет вытащить эту хреновину и может предложить оставить до лучших времен «чтобы задница не треснула». Зевок теряется в подушке вместе с чужим спором касательно мяса за столом. // — Индюшка? Ты после того, как жрешь одну птицу, говоришь, что у тебя вес встал?! Думаешь, протеиновые коктейльчики добьют норму белка? — С каких пор ты заделался экспертом в питании? — и откуда этот тон, будто не Шпингалет жрал трехдневный бургер, что валялся под солнцем в шесть лет. Да, потом сидел на толчке полдня, но тогда он просто сметал все, что дают, и особо не возникал касательно того, что дает ему судьба. — Мы можем заказать здоровую е… Здоровой оказалась как раз таки не еда. Елда, торчащая меж разведенных упругих ягодиц, скорее комичный элемент из второсортного порно, чем вменяемое составляющее экспозиции, под названием: звезда шаманского мира познает размеры необъятного. — На обед, как я понимаю, фаршированная куропатка, — тесня Мелочь в угол, хмыкает Тоджи. — Барби, а тебе не дохуя? Пальцы обводят напряженные мышцы ануса, что с неохотой выталкивают из себя конский кошмар. Додумался еще на живот лечь, чтоб в себя это вставить. — Ну а ты потрогай еще — и узнаешь, — вертя жопой, насколько это возможно, выдает Куколка. — Трогай, трогай. Заодно, помоги вытащить. Вытащить? Тоджи собирается ввинтить эту хрень в узкую дырку до поросячьего визга. Лучше б закрепить ноги на той хуйне, что он прикупил. Креслице с приколом. И раскрыть его… прям напротив зеркала. Он наклоняется ниже, обводя напряженный валик колечка кончиком языка. — Кто-то в душ хотел, — о-па, смотрите кто рот раскрыл. Шпингалет вырисовывается из темноты теней. Ладошки мокрые, сам весь взвинченный. Умылся, почистил перышки в ванной, и вот уже не благородный поц из универа, а заведенная голодная собака. Тоджи этот взгляд в зеркале каждое утро видит. И иногда хотел бы не знать что он означает, но… — Мне советовали бороться за свое место под солнцем, — слова цапают руки острыми кошачьими когтями, а сам Шпингалет буквально фонит проклятой дрянью на километры вперед. Твоя, твоя, сахарная косточка. Играйся, Тоджи сегодня в хорошем расположении духа, не отнимет. — Борись, борись, — ладонь накрывает темную макушку. — Только куропатку погреть не забудь. Мелочь щелкает зубами под смех Барби. // Сэнсэй под ладонями переворачивается на спину, разводя колени шире и показушно выталкивая ту небольшую часть игрушки, что смог протолкнуть в себя наружу. — Не ерзайте, — короткий приказ, и щелчок флакона со смазкой. — Вы даже не растянуты под него нормально. Слышали про анальные трещины и геморрой? Сэнсэй издает неопределенный высокий стон, когда пальцы проходятся рядом с простатой. Стопа упирается Мегуми в плечо, а вид Сатору становится еще более откровенным, чем до этого. Голый, расхристанный на простынях и едва ли нормально растянутый. — Ты можешь… не упоминать трещины и геморрой пока… — Мои пальцы внутри вас? — неспешно обводя выступ бугорка, задумчиво тянет Мегуми. — Пока я трогаю вот здесь? По-хорошему, он, наверное, даже мог бы в шутку прокатить выступ простаты меж пальцев. Но тогда все закончится чересчур быстро. А это только разогрев перед основным блюдом. Однажды, им стоит попробовать провернуть штуку с живым столом. Разложить на Годжо-сане суши, как на ниотамори, вместить небольшую чашку с саке в районе выемки пупка. Отец мог бы оценить такую затею. Смазка капает вязкими нитями на пальцы и оседает лужицей под бледными бедрами. Четыре пальца проскальзывают как по маслу. Попытка развести их внутри, и шепот вперемешку со стоном полосует спальню на несколько частей. Вот так. Приятно видеть, как сэнсэй плывет, откровенно подставляясь и насаживаясь на его пальцы. Сатору полностью закидывает одну из ног на плечо, мажет теплом стопы по щеке, пока Мегуми оставляет легкий поцелуй на косточке. Он коротко лижет кожу, обводя кончиком языка выступ. Присутствие инородной техники витает в воздухе. Шесть глаз, что смотрят внимательно, цепляя каждое движение, касание, запоминая и впитывая. Годжо сам себя драконит этим. — Вы слишком тихий, сэнсэй, — ладонь осторожно касается низа живота, а острые колени неловко двигаются, сжимая в своем плену. Жалкая попытка прикрыться и спастись от давки. — Я делаю что-то не так? Усилить трение рядом с простатой. Еще немного. Мегуми же столько раз видел его на грани, что отлично понимает… Когда можно осторожно вытащить пальцы и отстраниться, оставляя сэнсэя за секунду до оргазма. Член слабо дергается, выступают капли предсемени, оставаясь разводами на животе. — Извините, — чуть бы больше искренности. Почти как в те разрушенные оргазмы, когда на Мегуми натягивали белье в самый ответственный момент, и после, когда гладили лицо, обманчиво успокаивая. — Я правда исправлюсь на следующем заходе. Сатору-сан со смешком приоткрывает зажмуренные веки и смотрит из-под ресниц со смесью немого разочарования и… уважения? — Надеюсь, тебе весело, Мегуми-тян. Сэнсэй даже представить себе не может насколько. // Шутки про кондицию звучат так часто, что Сатору в моменте думает, что его и вправду замариновали не хуже индюшки на рождественский стол. «Не надо»… Он скорее чувствует присутствие Тоджи, чем видит его. Махровый халат, глубокий вырез и капли воды с тела. Кровать натужно скрипит, а горячее дыхание гуляет от пупка до лобка. — Чего хочешь, Кукла? — широкий мазок языком по животу и хищный голодный взгляд, что цепляет крюками кожу. — Твой рот… И громилу не надо просить дважды. Пока Мегуми растягивает, неспешно добавляя еще смазки для дилдо, Тоджи проглатывает его чуть ли не целиком за раз. Только попроси, и верная собака все исполнит. Потрахает мозг в неприличной позе перед этим, но… Когда у них вообще было что-то прилично. Гортань сокращается вокруг длины, а цепкие пальцы давят на бока, царапают выступы тазовых костей и задевают напряженный пресс. Тоджи намеренно чаще сглатывает, стонет, скорее только для того, чтобы больше раздразнить и подтолкнуть к краю, где Годжо вскинет под ним бедра, толкнется глубже в тесный обволакивающий жар и… Блять. Мышцы внизу сводит легким спазмом, как будто в него пропихивают что-то больше, чем четыре пальца. Ощущение прокатывается легкой болью от поясницы и пропадает, оставляя на месте только тотальное осознание заполненности и… Красные губы, чуть опухшие от недолгой работы, шалые искры взгляда. Зелень, что кажется колдовской. Можно утопиться в моменте. — Как ощущение, Барби? Часть его отлично понимает, что нихрена такое не от четырех пальцев, а другая испуганно бьется в истерике. — Не то чтобы планировал быть сегодня вместо Кермита из маппет-шоу, — выпуклость в районе низа живота кажется почти инородной. Он видит потерянный взгляд Мегуми, который выше несчастных бедер даже не поднимается. Малыш, ты бы только знал, как… хорошо это ощущается. Чужая ладонь по запястье, сложенные лодочкой тонкие пальцы. Сатору техникой видит, как розовые края ануса растянуты вокруг косточки на запястье. Все блестит от смазки… — Подвигай ей, — черт, он правда собирается?.. — Мегуми-тян? Крохотное микродвижение, легкое смещение ладони, он проворачивает ее внутри Годжо так, что искры из глаз вот-вот посыпятся. Он чувствует слишком многое. Шепот Тоджи, большие руки, почему-то везде, это навязчивое: «Не прикрывайся». Он чувствует чужое неверие, осознание, что песком остается липнуть к рукам вместе с неприлично хлюпающей смазкой. И как неверие превращается в азарт, по мановению руки. Вода в вино — или что-то на уровне подобных аллегорий. Сатору подкидывает на пружинах матраса, и выворачивает до хруста костей, пока его держат-держат-держат. — Не суетись, Кукла. Сейчас, — на груди тлеет обещание, смешивающееся с укусом у самого соска. Тоджи греет его, дрочит неспешно, пока тонкая мальчишеская ладонь осторожно двигается короткими фрикциями внутри его тела. — Можешь попытаться вытащить ее? По костяшку? Рыдание, больше напоминающее всхлип, топит остатки самообладания в ноль. Сатору отказывается признавать, что этот жалкий звук вылетел из его рта. // Дилдо в него входит до половины, но с таким свистом, что даже не смешно. Тоджи цепляет пальцами растянутые опухшие края, чуть выворачивая их наружу при трении дилдо о влажные стенки. Больше эффекта наполненности. Для Барби не проблема вместить в себя двадцать пять сантиметров. Но все что больше… уже мучение. Конская елда тонкая, особенно после экзекуции с рукой и того, что из Куклы удалось выжать два оргазма в таком положении. Раскатывать Сатору на пальцах… видеть красное нутро и чувствовать, как он старается безрезультатно сжаться, пока по стеночкам течет жидким потопом. Смазку приходится проталкивать глубже. По ощущениям, Тоджи мог бы и на свой кулак усадить Звездочку. Визгов было бы больше. Ноги эти длинные, беспорядочно дрыгающиеся… Мелкий рядом. Трогает, ощупывает, гладит, пытаясь хоть немного успокоить. Он со своим красиво сыгранным: «Все хорошо», — просто мастер наебки. Жалом, конечно, водит. Ждет, когда можно будет самому присунуть. Только куда? Шпингалет размером не обделен, но тут Тоджи со свистом пролетит до основания, не то что пацан. — Давай, Кукла, чуть сожмись. — Чуть?! — этот измученный голос и красное лицо. Пятна алого расцветают на груди и шее. — Я не… — Сможешь, — жест рукой. Игрушка идет откровенно нахер. Конский дилдо валится на мягкость покрывала, оставляя склизкую нить смазки за собой. — Совсем чуть-чуть. Порадуй хоть мелкого. Пацан хлопает чудесными зенками, но подползает ближе, смотрит на фронт работ, пристраиваясь. Головка тычется под тяжелые яички, якобы случайно. А гляделки цепкие-цепкие. Тоджи эту херню на раз два выкупает. Шпингалет толкается в растраханную дырку до хлюпающего шлепка бедра о бедра. Техники в действиях ноль. Как кобель на течную суку запрыгнул, и долбится в быстром варварском ритме. Тоджи не лезет, притормаживать сейчас — себе дороже. Он и уловки собственные видит, и это выражение лица. Пиздец, конечно. Особенно со стороны, когда Барби под ним в соплях валяется, нервно вздрагивая от стимуляции. Внутри там не то что все опухло, отекло. — Еще. Еще… чуть-чуть. Пожалуйста, сэнсэй. Грязно, парень. Как же, блять, грязно. Еще и этим тоном. Звездочка его пиздец любит. На руках таскает. Конечно белобрысый ради даже дурацкого финала сожмется и даст мелкому то, о чем он просит. Так еще и так жалобно. Тоджи в курсах. На него таких сил не останется. В целом… Из растраханной дырки подтекают белые мутные разводы. — Да бля… — Кукла мажет по нему мутным взглядом и подтягивается на руках. — Это попытка сбежать? Если да — она дерьмовая, — пропихивая кончу мелкого поглубже, роняет на постель Тоджи. Шпингалет рядышком, запыхавшийся, смотрит побитой псиной. С него на сегодня, очевидно, хватит. — Хочешь еще приключений, Кукла, или на сегодня все? Ответом ему служат шире расставленные ноги. Блять. Иногда Тоджи допускает мысль, что Барби для него пизда как хорош. // «Пизанская башня» в руках покачивается из стороны в сторону. Вода подтекает с кончика и оседает на полу крупными каплями. Мегуми решает, что, в целом, игрушка может сохнуть прилепленной к стенке душевой. Меньше объект для сношения, больше орудие пыток. Спрашивать откуда эта херня в их доме, он не намерен. — Он грохнется, на край раковины прилепи или на стену рядом с зеркалом, — отец плещет водой в лицо, а остатки капель с ладоней брызгает Мегуми на грудь. Холодные и мелкие, никакого урона, только раздражение. — Не делай такое лицо… — С Сатору все… хорошо? — это возможно впервые, когда он зовет его так фамильярно. По имени. — Ты вроде… Тоджи закатывает глаза, проглатывая какую-то грубость, что рвется с языка. В лицо снова летят брызги. — К вечеру будет ходить в халате на голое тело и мяукать, что мы затрахали и такого нежного вообще не для этого земля носит, — осколок улыбки режет скулы. — Выдохни. Мазью я его намазюкал, помыть помыл и в кокон завернул. Отоспится и будет сиять, как всегда. Мегуми кивает своим мыслям. Хорошо. Отлично… Он просто… Просто закажет ужин в его любимом ресторане, а потом полежит рядом до пробуждения. Все окей. — Мозги пореже включай и не грузись, — летит в спину мелкими иглами. — И возьми на ужин свинину, а не курицу. И мотти. А то Кукла сожрет нас с говном, если в доме не будет нихуя сладкого. Мегуми трет лицо ладонями. Попытка спрятать улыбку безуспешно провалена. Дилдо гордо остается покачиваться на краю керамической ванны. // — Чего ты хочешь? Грелку на член? Восемь часов утра. Можно, он увидит омлет раньше, чем услышит про чьи-то половые органы? — Снова ртом? На сутки, как тогда? — отец колдует над кофемашиной. Снова в одном полотенце, взъерошенный, как помытая собака после прогулки. — И примешь все что я захочу, а, Барби? — Не так уж противно было глотать не только сперму, — беззаботно роняет на стол Сатору, а Мегуми осмысливает услышанное раньше, чем хотел бы. — Кстати, не жри ничего жирного перед… — Можно, пожалуйста, не обсуждать отсосы, телесные жидкости и прочее за завтраком? — Можно завалить калитку и не развешивать уши на взрослые разговоры, — Тоджи хмыкает. — Можно и не ртом, Кукла. — Заметано, — Годжо-сан щелкает пальцами. — Мегуми-тян, будешь завтракать? Если хотелось ляпнуть мол: «Нет», — то желудок бурлящий завыванием китов из океана, выдает его с головой. — Омурайсу. Я са… На стул его усаживают со скоростью света. Мог бы и себе на колени, но у сэнсэя сегодня игривый настрой в духе: побудем семьей. Это если выкинуть разговор про кок-ворминг из пространства кухни. Щелчок плиты и разбрызганное по сковородке масло. Почти нормальный завтрак, у почти нормальной семьи. Тема грелок, половых органов и тому сопутствующего не поднимается больше за столом. Хотелось бы, чтобы так было всегда, но… Мегуми как никто другой знает, что такого не случится. // — Сегодня не Рождество и не мой День рождения, — о, ты такой подозрительный мудак. Сатору перекидывает ноги через чужие колени и возится с ширинкой джинс. — Колись, Звездочка, чего-то хочешь? Это на парочку часов. Просто посидеть, немного заземлить себя. И Громилу тоже. У него выездов херова туча, пропал почти на месяц и тут на те, опять вернулся, как не было долгой переписки в чате, со всей возможной дразниловкой. — Я что, не могу просто соскучиться и хотеть сделать тебе приятно? — Нет, — ехидно кусается Тоджи, раздвигая половинки ладонями. Пальцы скользят вдоль расселины, касаясь растянутого и смазанного входа. — Да ты охуел, — Сатору рассыпается в смехе и чуть приподнимает бедра, позволяя пальцам скользнуть внутрь и оценить влажный податливый жар. Достаточно подготовлен, чтобы принять в себя всю длину, недостаточно, чтобы полноценно трахнуть. — Я старался, готовился, а ты… Теплый выдох в сочетании с языком, проходящим по шее. Тоджи замирает в районе адамового яблока, зарывается одной рукой в волосы, вынуждая запрокинуть голову назад. Мажет, слизывает соль пота с тела и продолжает дразнить внутри, разводя пальцы ножницами. — Мало одного хера и дилдо, так и скажи, — он лезет настойчивым поцелуем в губы. Не верит. Или верит, но до сих пор боится расслабиться. Сатору знает: лучше слов Тоджи говорит действиями. Сумкой в прихожей. Шмотками. Новыми привезенными игрушками. И тем, что как бумеранг возвращается домой. К нему, к Мегуми, к остаткам себя, что разбросаны по квартире. Звук расстегивающейся ширинки смешивается с рефлексией темного моря мыслей. На месте, не сбегает, а пиздеть он может все что угодно. // Барби… тесный. До пизды. Дразнить его всегда всласть. Постучать головкой по мокрому входу, протолкнуть совсем чуть-чуть и так несколько раз, пока он сам ерзать и просить в ладонях не начнет. Будет вилять задом, пытаться опуститься ниже. Разрушать эту иллюзию заполненности из раза в раз — восхитительно. — Да посади уже нормально, — красный, весь взмокший. Без преград. Ни очечей, ни повязки. — Тоджи? — Что, Кукла? — он давит на нижнюю губу, вынуждая приоткрыть рот. Проходится большим пальцем по кромке зубов. — Кто пел, что хочет сделать мне приятно? Сделает он приятно, сделает. Уже сделал. Тем, как приперся, как льнул к рукам. Такое хуй упустишь. Тоджи толкается вперед, до влажного шлепка кожи о кожу. Проезжая по простате, разреженной и раздразненной. Кукла в плечи впивается, задыхается, перевозбужденный и жаждущий. Клетку бы ему на хер. Чтобы шмотки не пачкал и скулил больше. Там не вид, а сплошное наслаждение. Рука отвешивает по горячей коже шлепок. Чтоб не ерзал. Сам напросился, пусть теперь наслаждается. Барби опускает голову ниже и ниже, неловко пропадая лицом в районе изгиба шеи. Пытается отдышаться. Даже к себе не тянется. Только теснее жмется к груди. Будто костьми срастись пытается. — Тише, Кукла, тише, — Тоджи забирается ладонями под футболку, широким жестом оглаживая мышцы спины. Давит выступы косточек позвонков. Тискает, пока Звездочка не начинает подрагивать ногами. Ничего. Сам же хотел побыть грелкой. А у Тоджи не свербит. Приятно. Жар, мокрый и тугой, обволакивает по самые яйца. Тоджи иногда лениво чуть двигает бедрами, подбрасывая шамана на них и выбивая хриплые стоны. Если Кукла кончит, ему же хуже. Разнеженный и гиперчувствительный, будет мяукать, пока его, как тряпку, не выжмут до основания. Череда сухих оргазмов — вот за чем Тоджи любит наблюдать. Сил нет, дырка опухшая и растянутая, а он все туда же. — Хорошо греешь, — смех да и только. Поцелуй в щеку выходит почти целомудренным. — Продержишься еще немного вот так, и трахну как настоящего мальчика. — А если не выдержу? — Перекину через подлокотник и выпорю ремнем, — не шутка, уже предупреждение. Подушечки пальцев растирают покрасневшее колечко мышц, обнимающее крепкий ствол. — Давай, Куколка. Еще немного. Еще немного — и под ним официально будет лужа. // Они тише в этот раз. Мегуми дважды заглядывает, уточняя, а не нужно ли что-то принести. Может воды? А может что-то перекусить. Сатору-сан в огромных руках отца кажется меньше, чем есть на самом деле. Задранная футболка, валяющиеся на полу штаны. Он неприлично раскрыт в этой позе, что даже с неудобного ракурса видно, как покраснели мышцы ануса. Дразнящие покусывания слов. Отец ловит его каждый раз, стоит задержаться в дверном проеме — цепкий взгляд, уходящий под ребра, и желание прикрыться. Хотя из них троих он самый одетый. — Разомнешь своему старику плечи? — подначка, как палка собаке. — Ну же, Шпингалет. Он знает, к чему это. И делает специально. Как похвастаться трофеем, почувствовать это желание Мегуми оказаться на этом кресле, и чтобы сэнсэй… сэнсэй грел, касался и целовал его так же. Мегуми, когда ныряет в комнату, даже не дышит. Знает и чувствует насколько воздух тяжелый, а еще видит лицо Годжо-сана. Какой он разнеженный и довольный. Как смотрит из-под ресниц и как старается уйти в глупую болтовню. Ровно до момента, пока отец не двигает бедрами. — Чего замолчал, Барби? Что там с тем проклятьем? — будто ему интересно. Будто он слушал, будто… Мегуми опускает ладони на широкие плечи. Хорошо. Если ему решили показать представление, он точно не против на него взглянуть. // Он хватается пальцами, тычется губами то в плечи, то в ладонь, намеренно затягивая процесс, никого массажа в адекватной форме точно не намечается. Сатору видит, как руки Мегуми скользят. Вперед-назад, как побелевшие от напряжения пальцы впиваются в широкую спину и прокатываются костяшками вдоль всего позвоночного столба. Он намеренно мешается, то словами, то пытаясь укусить, то вовсе тычется губами в руку до рваного нервного выдоха. Тоджи явно в восторге. Представление из первого ряда — и какая разница, что у него за спиной. Слышит он все отменно. — Я лучше пойду, — меньше пяти минут. Пацан хмурит тонкие темные брови и плывет по течению происходящего. Отпускать даже немного жалко. Столько возможностей. Но Сатору позволяет ему выплыть из этой кабалы, как и Тоджи, попутно бросающий в спину что-то про водичку. И колу. // — Кукла? — Да что? — Барби отлипает от него, смотрит этим блядским задорным взглядом. — Я слова не сказал. Это когда такое было, чтоб этот пиздлявый рот вообще затыкался? Фушигуро ерошит светлые патлы и тычется носом под угол челюсти. Там уже наливается засос, хочется поставить еще один. Такой же, ровно под первым. Для своеобразной симметрии. — Больше не буду, — раздраженно закатывая глаза, бросает он. — Больше не будешь дразнить Шпингалета? — он-то? За милую душу. Сатору закатывает глаза и сжимается. У него стоит едва ли, не такой возбужденный, но с этим ублюдским игривым настроем. — Одно твое слово, и сегодня никаких приставаний ко всем, кто младше двадцати одного. А вот эти младше двадцати одного возникают в дверном проеме и смотрят дикой кошкой. Хочется Шкету. Ебать как хочется. Вот так же усадить Барби к себе на коленки и дразнить, подкидывая и заводя, пока он в лужу не превратится. Тут без игры в долгую будет. Оба через час расползутся по углам, поскуливая и засыпая на ходу. — Вы физически не можете не подъебывать людей, — руки протягивают стакан с водой, с колой передается кукле. Тот радостно осушает его в три глотка. Мегуми проводит пальцем по губам болтушки, пока тот пытается то ли лизнуть, то ли укусить. И правда. Физически Звездочка просто не умеет сдерживаться, особенно рядом со своими. — Кто сказал? Могу. Еще как могу, — синие зенки мажут по Тоджи взглядом. — Спорим? — С вас ужин, если снова начнете подкалывать, — детский сад. И этот человек сидит на его члене. Царапки слов, дрова в костер разгорающейся игры. Ничего ненормального, он видел миллион раз такое и видел, как Шпингалет выигрывает такие споры. Пожатие рук перед самым носом, которое всего лишь нужно разбить. Тоджи разбивает.