Двуглавый подсолнух

      Утро. Палящее июльское солнце. Бесконечно глубокий голубой небосвод. Редкие белые облака плывут высоко-высоко и растворяются под дуновением встречного ветра. Воздух раскалëн, и от влаги зной ощущается особенно болезненно. Двое молодых человек уже пару часов едут из Сидзуоки в сторону Канагавы. Мимо них, будь то навстречу, будь то спереди или позади, мчатся такие же путешественники, как они сами.       Убийственная игра, хоть и была не больше, чем симуляцией, оставила заметные следы на двух путешественниках: головные боли, тяжёлый взгляд, постоянная одышка — и для того, чтобы они исчезли, должно пройти ещё много лет. Земля тоже восстанавливается постепенно: трудно поверить, что не так давно не было ни бесконечных лугов, ни живописных гор, ни мирных поселений; страна была испещрена руинами, вся в ранах от стихийных бедствий, метеоритов, болезней и казавшихся бесконечными катастроф.       Теперь же они свободны. Они вольны ехать туда, куда захотят.       Вместе они пересекли сотни километров за свою жизнь. Под их колëсами бывали и асфальт, как грозовые тучи, и поля чистого белого снега, и переломанные хребты спящих вулканов, и колосящиеся равнины. Перед их любознательными взорами открывались тайные тропы, каменные дороги к заброшенным храмам, руины древних поселений.       В сравнении с тем, что путешественник и фольклорист пережили, поездка на очередной фестиваль где-то в центре Йокогамы звучит чересчур тривиально — но лишь на первый взгляд. Горящий энтузиазмом, как статуя Будды на рассвете, Корекиë рассказывает Рантаро о важности мелких местных праздников снова и снова, порой забывая дышать. Каждый календарный праздник, каждый праздник жизненного цикла — именно из них складывается вся человеческая жизнь. Но путешественник, усталый от долгой дороги, вновь ложится на острые колени фольклориста, засыпая под его лекции, полусонные, колыбельные истории. С мягкой улыбкой Шингуджи, заметив сомкнутые глаза своего единственного слушателя, говорит тише, непроизвольно запускает длинные пальцы в травянисто-зелëные кудри.       Это лишь маленькие моменты их многочисленных поездок. На самом деле, все их путешествия не только по Японии, но и по всему миру, имеют относительно чëткую цель.       Рантаро всë ещё надеется найти своих сестëр. Кто-то сообщил Амами, что одна из его сестëр как раз находится в Канагаве — одном из промышленных центров страны. Где конкретно — аноним не сказал, но помог договориться встретиться в Йокогаме через неделю. Этого времени как раз достаточно, чтобы успеть отдохнуть и набраться решимости для разговора о семье.       Но сейчас несчастный Рантаро, сидящий на заднем сидении, всю дорогу едет в обнимку с пакетом, бледный, как облака над его головой. Он жмурится и тяжело дышит, хоть и перед поездкой предпринял все меры, чтобы не допустить укачивание.       — Отстойный из меня путешественник, конечно… — горько смеëтся Амами, давя из себя улыбку.       — Ты можешь попробовать поспать, — проговаривает Корекиё, будто старается не отвлекаться от внезапных мыслей в голове. — До Токио ещё далеко, и даже если мы приедем, следующий Обон — только в середине августа.       — А мы так не заблудимся?..       — Не должны. Хм… — фольклорист проверяет карту в телефоне, не упуская из виду дорогу. — Этот маршрут, если и дальше ехать по прямой, как раз заканчивается в сердце Токио. По крайней мере, как мне говорит карта национальных маршрутов.       — М-м-м!.. — Рантаро наклоняется к пакету, но тут же отстраняется, почувствовав, что рвота отошла. — А ты не хочешь заехать на другой фестиваль, тут, неподалёку?.. Только давай сначала… М-м-мх! До ближайшей заправки…       — О-о-о-о? — Корекиë тут же оживает от полусонного состояния и оглядывается на своего спутника. — Поехали тогда, чего мы ждëм?       Спустя примерно полчаса они приезжают на заправочную станцию. Оба молодых человека выглядят заметно уставшими от почти (потому что Рантаро не так хорошо держался, как могло показаться) безостановочной дороги. Они тяжело дышат, переводя дух перед тем, как заправить автомобиль в дорогу. Амами, уже сняв и без того расстëгнутую тëмно-синюю рубашку и оставшись в белой майке, выползает из машины с заметными усилиями, вынимает пистолет и после оплаты заправляет автомобиль. Он стоит полумëртвый, тщетно смахивает пот, пока бак не наполнится до конца.       Корекиë, оклемавшийся довольно быстро, вылезает из машины, поправляет тëмно-зелëную льняную рубашку, накинутую поверх чëрной, промокшей от пота, майки и бежит в мини-маркет при заправке. Посетителей не так много, как фольклорист предполагал, но здесь всё равно есть какой-то полусонный шарм: на входе в служебные помещения то и дело звенят ветряные колокольчики, мухи и холодильники соревнуются в громкости своего жужжания, хотя они не могут перестрекотать цикад, изредка слышны глухие стуки вендинговых автоматов, которые выдают покупку очередному клиенту. Тропические духота и зной тоже будто предлагают прилечь и спокойно полежать где-нибудь в тени и дождаться сумерек, чтобы ехать по вечерней прохладе.       — Надо… Надо найти способ, как помочь Амами-сан, — шепчет про себя Корекиё, осматривая полки в аптечном ларьке.       Такой же зной уже был много-много лет назад. Такая же июльская жара, такой же тошнотворный зной.       Он прикрывает рот, жмурится от укачивания, боится открыть глаза. Стоит только создать небольшую щёлку между век — и рвота вновь подступала к горлу. Содержимое скромного традиционного завтрака не покрывает салон автомобиля исключительно потому, что он тратит свои последние силы.       — Я больше не буду останавливаться, терпи, — слышится мрачный, как грозовая туча, мужской голос. — Будь мужчиной. Ещё час можно потерпеть, иначе мы такими темпами не успеем заселиться.       — Но, дорогой, кто будет отмывать салон, если он не выдержит? — как музыка ветра, полушёпотом спрашивает женщина.       — Ему это не впервой.       Кто-то касается его запястья. Над ухом раздаётся звонкий смех.       — Вот, попробуй! — и девочка, похожая на него, старше него лишь на пару лет, разминает запястье, нажимая через браслет на какую-то акупунктурную точку. — Тебе легче, Корекиё?..       Он кивает, слабо улыбаясь и чувствуя, как от усталости смыкаются его глаза.       — Ты закончил? Я тебе накупил всякой всячины, к-к-к, — Шингуджи показывает Амами свою добычу, тряся парочкой пакетов. — Можем ехать, если тебе стало легче.       — Д-да, я немного… проветрился… — закончив, путешественник послушно запрыгивает в автомобиль, и оба направляются к выезду с заправки.       — Ты покажешь, куда ты хотел предложить приехать?       — М-мх, дай телефон на секунду… — Рантаро быстро настраивает маршрут, и теперь их путь лежит в какой-то более мелкий городок, чем Токио или Йокогама, который ещё ближе к их точке назначения.       — Дзама? — удивлëнно смотрит на карту Корекиë. — Интересно…       — Там каждый год проходит Химавари мацури — фестиваль подсолнухов. Я подумал, что на таком фестивале ты ещё не был.       — Я хоть и посещал подобные мероприятия, в конце концов, праздники урожая — одна из моих специализаций, но здесь я действительно не был. Спасибо за предложение, Амами-кун. Корекиё особо не подаёт виду, но в его золотисто-зелёных глазах мелькают два ярких огонька. Довольный своей наводкой, Рантаро откидывается на спинку сидения. Но перед этим фольклорист юрко залезает в пакет, достаёт два акупунктурных браслета и тут же натягивает их на руку путешественнику.       — Попробуй так, — он бегло объясняет принцип работы чудо-агрегата. — Поверь мне, будет легче.       — Ах! Спасибо тебе…       Пристегнувшись, они направляются в путь.       Тем не менее, даже этот чудо-агрегат Рантаро не помогает настолько эффективно; он отодвигает свои мысли о поиске сестры на задний план, потому что вестибулярный аппарат требует внимания к себе. Тогда Амами вспоминает: как-то Тоджо, их общая подруга, подарила на день рождения плюшевую игрушку, сделанную собственными руками; вытащив еë из-под лëгкого пледа, которым он укрывается ночью, он стискивает набитого синтепоном человечка: по форме игрушка похожа на зелëную подушечку с чëрными фетровыми волосами-лентами и маской, из-под которой пристально смотрят два жëлтых-жëлтых глаза.       — Какая у тебя… странная подушка, — замечает Корекиë через зеркало заднего вида. — Она как-то подозрительно похожа на меня, тебе не кажется?       — М-м! — то, что этот подарок Кируми Рантаро должен был хранить в секрете от своего спутника, Амами вспоминает только сейчас. — Тебе кажется. Ты устал от дороги, вот и мерещится всякое, ха-хах!..       — Хм, должно быть, ты прав… Слушай, — Шингуджи, не сводя глаз с дороги, пытается указать рукой на покупки с заправки, — в том бумажном пакете я тебе взял мятные конфетки и воду.       — Ого, ты прям основательно подготовился, спасибо тебе… Мой ты спаситель!       В окнах их автомобиля зеленовато-голубые холмы сменяются бесконечными золотыми полями: чем ближе они к Дзаме, тем выше и выше к бесконечным небесам тянутся подсолнухи. Рантаро не мог не улыбнуться, глядя на то, как тарелки травянисто-зелёных радиотелескопов устремляются к светилу. Их лепестки горят ещё сильнее на фоне тяжёлых свинцовых туч, плывущих вдоль горизонта. Цветов становится всё больше и больше, пока равнины не превращаются в золотое море.       Вдалеке видно множество зданий — не небоскрёбов, но и не мелких деревенских домиков. Конечно, в сравнении с другими городами, особенно в центре префектур, Дзама не может похвастаться густотой населения: здесь проживает едва ли больше сотни тысяч человек. И тем не менее, в преддверии Химавари мацури, одного из уникальных праздников, проходящих на его территории, к одному из полей приезжает всё больше и больше народу. Над подсолнухами возвышаются декорации, смотровые башни, вырастают ларьки с самыми разными товарами, сделанными из подсолнечника или связанными с этими цветами. Золотые поля заливаются звонким смехом, зазываниями покупателей и беззаботной музыкой из радио на разукрашенных столбах.       Оба юноши заезжают на фестиваль по указательным знакам и паркуют машину рядом с другими автомобилями остальных посетителей.       Рантаро, как ребёнок, осматривает фестиваль, и его глаза горят и искрятся так, будто он на таком фестивале впервые. Огромное количество киосков с тематическими играми, закусками, продуктами не может не вызывать ностальгию даже у тех, кто в детстве не посещал подобных мероприятий. Путешественник подходит к тиру, где в качестве приза выдаются плюшевые цветы подсолнечника, мягкие, с серебрящимся на свету ворсом жёлтых лепестков и плетёной коричневой «корзинкой» для семечек.       Амами, оплатив одну игру, не успевает сбить нужное количество деревянных фигурок за минуту.       — Вот же… Эх, Шингуджи-кун? — путешественник с искренней улыбкой протягивает фольклористу ружьё. — Хочешь попробовать?       — М-м-м… — Корекиё тоже оплачивает три попытки и берёт оружие в руки. — Почему бы и нет?       Он медленно подходит к небольшой площадке перед фигурками. Продавец спрашивает, когда давать отчёт, но Шингуджи, подняв ружьё и прицелившись, застывает, будто в ступоре.       — Предсказывай траекторию движения, — слышится нежный женский голос над его ухом, и болезненная, слегка трясущаяся рука мягко приподнимает ружьё. — Следи, куда она поедет, — и только потом стреляй.       — Н-но у тебя получается лучше… — он, ещё неоперившийся птенец, плачет навзрыд.       — А ты разве не хотел порадовать меня этой игрушкой? Милый мой Корекиё, ты не должен испытывать эмоций. Они излишни. Они — балласт. Ты же хочешь стать великим учёным? Матушка рассказывала, что никто из учёных не позволял эмоциям вмешиваться в процесс исследований…       — Д-да… Я х-хочу… Я хочу-у-у-у…       — Тогда утри свои слёзы, милый мой Корекиё, — девушка смахивает мелкие, как бисер, слёзки и по-лисьему улыбается, — и подними голову. Выдохни. Сконцентрируйся…       И стреляй.       Один, два, три, четыре — по выстрелу в секунду. Ещё выстрел, ещё, ещё — фигурки не успевают подняться, как тут же падают обратно.       Пятьдесят попаданий за минуту — и приз их! Торговец достаёт плюшевый подсолнух и вручает фольклористу. Он с трудом останавливается и отдаёт ружьё трясущимися руками. Не рассчитав силу, Корекиё стискивает игрушку и только после нескольких выдохов дарит её Рантаро.       — Как обещал.       — Спасибо тебе, но… Ты в порядке? Что-то на тебя сегодня нашло, Шингуджи-кун…       — Да, я в порядке. М-м-м, немного нахлынула ностальгия, — выдавливает он усталую улыбку, — только и всего.       Они ещё долго гуляют по киоскам, потеряв счёт времени. Столько закусок перепробовано, столько мастер-классов осмотрено, столько игр сыграно… Солнце приближается к полудню, и над фестивалем становится ещё жарче, чем было утром. В ход идёт всё: от теней редких деревьев до кондиционеров в помещениях, от ручных вентиляторов до мороженого и ледяной стружки, которые возможно приготовить исключительно потому, что кто-то озаботился и привёз вместе с холодильниками собственный электрогенератор. Но ажиотаж не стихает: пока одни прячутся от летнего пекла, по фестивалю гуляют другие, а другие, устав, уходят под деревья, чтобы первые вновь веселились.       В какой-то момент из рупора раздаётся полный энтузиазма мужской голос. Мужчина зазывает участников на какое-то соревнование, без которого, судя по всему, фестиваль подсолнухов здесь не проходит. Толпы зевак стекаются к небольшой сцене, откуда доносится голос, и Рантаро с Корекиё — не исключение.       — Не стесняйтесь, подходите, подходите! — кричит мужчина средних лет и, когда собирается достаточно народу, он достаёт микрофон. — Итак, сегодня, 31 июля, мы со всеми вами снова открыли фестиваль подсолнухов, Химавари мацури! Прекрасные золотые цветы уже высыхают, и очень-очень скоро мы сможем с вами насладиться урожаем этого года! Семена, вкуснейшие ядра, с солью, с пылом, с жаром — будут в наших кульках и у нас на губах! Но прежде, чем мы вкусим их, нам нужно добыть особый цветок — двуглавый подсолнух, цветок с целыми двумя тарелками вкуснейших семян, растущими из одного ствола. Ствол очень крепкий, и не каждый сможет срубить его. Мои знакомые рассказали мне, что ходят легенды, что бедняки, которые найдут такой подсолнух, будут богатыми, одинокие — заведут семью, а страдальцы с расколотой душой — вылечат её! Эти свойства только на поверхности, у него есть и другие примечательные способности, но вы и так отлично знаете, насколько чудодейственен такой цветок!       — Пс-с, — шёпотом интересуется Рантаро, слегка приподнявшись к уху Корекиё. — А это правда?       — Хм, по крайней мере, о такой легенде я не слышал, — с лёгким скептицизмом, практически равнодушно отвечает Шингуджи, чуть наклонившись к Амами и скрестив руки на груди. — Вероятно, не больше, чем маркетинговая выдумка для поднятия ажиотажа и продаж.       — Я слышу голоса сомневающихся, — харизматично замечает ведущий, как будто среди двух приезжих есть ещё и другие, кто сомневается в его словах, — но я призываю вас всё же попробовать! Бригады скорой помощи и полиции на месте, так что вам абсолютно ничего не угрожает. Ну, что, есть храбрецы, которые хотят попробовать?       Из толпы выходят несколько человек, которых объединяют в пары между собой. Неожиданно Корекиё тоже берёт руку Рантаро и тянет за собой на сцену.       — А, Ш-Шингуджи-кун, ты правда хочешь попробовать?       — Почему бы и нет? Несмотря на то, что в словах ведущего ни единого слова правды, мне всё же интересно опровергнуть его слова на практике. Если ты не хочешь, я…       — Нет-нет-нет, — отшучивается Амами и хватает руку Шингуджи крепче. — Я не против попробовать, только… А мы успеем?       Путешественник кивает головой на тяжёлые чёрно-синие тучи на горизонте. Лёгкий летний бриз, будто не предвещая беды, дует как раз с их стороны, но то и дело меняет направление.       — Ещё неизвестно, куда эти тучи дойдут, — успокаивает его фольклорист и вместе со спутником поднимается на сцену.       Организаторы и их помощники раздают сигнальные ракетницы, одну плетёную корзину и по два серпа на каждую пару участников. Добровольцы осматривают инструменты, которые им вручили для уборки подсолнечников.       — И, поскольку вы решились принять участие в нашем соревновании, мы договорились с владельцем этих полей и пришли к выводу, что за смелость вам тоже нужны подарки. Поэтому всем, кто примет участие, разрешается унести столько подсолнухов, сколько влезет в эту корзину!       Люди перешёптываются, и из толпы выходят ещё несколько добровольцев, пожелавших принять участие. Когда последним присоединившимся участникам вручают инструменты, организаторы приводят всех к стартовой точке. После небольшого инструктажа и объяснений, как поступать с препятствиями и что делать с разными видами подсолнухов, ведущий громким свистом даёт старт всем участникам. Кто-то из парочек объединяется с другими, но Корекиё и Рантаро уходят сами по себе.       Их поиски начинаются относительно хорошо. Цветы не особо высокие, большинство из них зрелые, поэтому, если они мешаются, юноши срезают большие жёлтые головки и накалывают их на стебель, а затем продолжают путь.       — Слушай, Шингуджи-кун, мы ж могли взять твою катану, а не брать серп…       — Могли бы, — усмехается фольклорист, — но, во-первых, тут полиция, а я оружием светить не хочу, а во-вторых, хоть у меня и есть лицензия, я не хочу подставляться и получать косые взгляды от публики, пока мы пытаемся вместе отдохнуть. Понимаешь?       — Да, само собой, но было бы забавно посмотреть на их лица, — смеётся в ответ Рантаро, обнажая все свои белоснежные зубы.       Его искренняя улыбка, на которую Корекиё смотрит лишь краем глаза, колет его аккуратно и случайно, словно тонкой иголкой.       С ним сегодня точно что-то не то.       Сказывается ли на его настроение тот факт, что сегодня — очередной его день рождения, бессмысленный и бесполезный по большей части праздник, или что его по непонятной причине обуревают странные видения, он не может понять. Быть может, самый обычный недосып, быть может, ужин плохо переварился: опыт вечного странника говорит ему, что что-то из этого может быть причиной его настроению.       Глупости всё это, конечно. Рядом с ним — его любимый человек, они вместе занимаются тем, что им обоим нравится, им не нужно беспокоиться ни о работе, ни о славе, ни о деньгах. Обычный человек в такие тяжёлые времена был бы счастлив на его месте: после обеих Трагедий стабильность, тихая гавань, не может не быть оазисом спокойствия и умиротворения.       Но почему тогда так ноет его сердце?..       Ветер становился сильнее, и дело близилось к вечеру. Над ним волшебным лесом возвышались гигантские цветки. Ему казалось, что он — крошечная гусеница, угодившая в поле подсолнечников по ошибке. Его это не останавливало.       Он тяжело дышал, но продолжал идти. Солёный пот смешался с солёными слезами. Он захлёбывался, плакал, ревел, утирал грязными рукавами слёзы, но продолжал идти. Лишь где-то вдалеке послышался обеспокоенный женский голос, который тщетно звал его. Слоги отскакивали от цветка к цветку, как камень по стоячей озёрной воде, но тут же тонули, едва добравшись до его уха. Снова и снова. Голос всё громче, голос всё более хриплый. А слёзы — всё мокрее, всё жгуче.       — Коре-киё! Коре-киё!       Добравшись до какой-то полянки, он упал и лёг, свернувшись клубком. Спустя несколько минут его всё же находит девушка.       — Корекиё! — кричит девушка из последних сил, мешая злость, усталость и облегчение. — Корекиё, почему ты сбежал?!       — Это ведь… Это ведь не может быть правдой, сестрица?..       — Что? Что именно?..       — Что мама… Что мама и папа…       — Милый мой Корекиё…       Девушка нежно обняла его и прижала к своей груди. Она что-то шептала ему на ухо. Трепетно. Тихо. Шёпот сливался с шуршанием липких листьев подсолнечника. Она мило и нежно улыбалась ему, шепча, как молитву, слова утешения.       — Всё хорошо, милый мой Корекиё. Всё хорошо. Не переживай, мой ты месяц ненаглядный. Слушай меня, и всё будет хорошо…       — Ты… Ты в порядке? — Рантаро останавливается и, аккуратно взяв за плечо, слегка трясёт Корекиё.       Очнувшись от мыслей, Шингуджи лишь задумчиво протягивает:       — М-м-м, да, да, всё хорошо. Можешь не переживать за меня. Вообще…       Фольклорист поднимает голову чуть выше, чтобы осмотреть окружение. На удивление, некоторые подсолнухи примерно той же высоты, что и сам юноша, а то и выше. Даже ему, долговязому парню, легко потеряться в этих зарослях. Сквозь засыхающие цветы и липкие листья ему видно, как часть участников разделяется, чтобы найти двуглавый подсолнечник.       — Мы можем разделиться.       Со стороны дождевых туч дует жаркий суховей. С каждым порывом ветра облака, переполненные влагой, медленно, но неумолимо приближаются к месту проведения фестиваля.       — Ты уверен, что нам стоит это делать? — Рантаро достаёт телефон и читает уведомление. — Буквально минут десять назад объявили штормовое предупреждение. И что, если с тобой что случится?       — Мы не на море, чтобы бояться шторма, Амами-кун, — беззаботно улыбается Корекиё, крутя в руках свой серп. — Главное — не поднимать в небо серпы или ещё что металлическое, чтобы молния не ударила, а так — мы в относительной безопасности. Да и дорогу мы найти всегда успеем.       Амами вздыхает и поднимает глаза на Шингуджи. На лице путешественника явно написано, что он предпочёл бы, если бы фольклорист отказался от своей затеи, но…       — Пожалуйста… Таро, — падает из уст Корекиё, и он не решается поднять глаза на своего любимого человека.       …Рантаро всё понимает.       — Хорошо… Только когда начнётся шторм, стреляй в воздух сразу, ничего и никого не дожидаясь. Если они не успеют, то хотя бы я тебя найду.       И фольклорист кивает, расслабившись.       — Спасибо тебе.       Они договариваются, кто куда пойдёт, и, взяв по сигнальной ракетнице и серпу, расходятся. Но Рантаро не мог не оглядываться в сторону Корекиё, постепенно исчезавшего из его поля зрения.       Небо заволакивает иссиня-чёрными тучами. Медленно и грузно идут облака, будто они вот-вот сорвутся всем на головы ливнем или даже градом. Суховей холодеет, и по коже бегут мурашки. Подсолнухи клонятся ближе к земле и не могут стоять ровно: ветер кружит и кружит, качает их тяжёлые жёлтые головы, которые они опускают, поняв, что солнце почти скрылось от них. Лишь где-то на горизонте тлеют последние солнечные лучи. И они тоже вот-вот исчезнут.       Корекиё становится свидетелем того, как солнце проигрывало в битве с дождевыми облаками.       — Посмотри, как ярко горит! — девушка кивнула головой на небо, и её глаза блестят, такие же золотые, как лучи на догорающем небе. — Солнце сейчас спрячется за облаками…       — А потом будет дождь, — вздохнул он и со скучающим выдохом открывал книгу с мифами Древней Греции. — На чём мы остановились, сестрица?..       — На том… — девушка приблизилась к нему и крепко обняла со спины; её сладкий шёпот едва касался его ушей. — На том, что мы хотели с тобой о кое-чём договориться. Помнишь, я говорила, что нам будет проще, если мы выстроим немного… другие отношения?       — О чём ты, сестрица? — невинно спросил он, боязливо посмотрев на неё и её лисий оскал. — Прости, я немного не понимаю…       — Корекиё, — девушка стиснула его крепче, — как смотришь на то, что ты будешь моим месяцем, а я — твоим солнцем? Я всегда буду освещать тебе дорогу, а ты — отражать мой свет. Ты будешь таким же, как я, и даже лучше меня. Ты будешь ласково светить мне, когда мне одиноко, а я буду согревать тебя, когда на небе соберутся тучи.       Он не знал, что сказать. Это так… странно?..       Она касалась его живота…       Спазм. Как сильно крутит. Режет. Больно.       — Ты будешь моим отражением. Таким же прекрасным, как я.       Она касается его груди.       Одышка.       — Сестрица?..       — А ты будешь счастлива, если я буду твоим месяцем? — тихо шептал он, не зная, как реагировать на непрошенные ласки. — Ты рассказывала, что луна отражает солнечный свет, а в мифах луна и солнце всегда идут вместе, рука в руку…       — Это правда, милый мой Корекиё.       Глупости. Глупости. Бред.       Корекиё чувствует каплю на своём лице. Ещё одну. Ещё. Ещё. Ветер освежает его холодную от пота кожу. Начинается дождь. Капля за каплей, капля за каплей — тонкие водяные иглы пронзают облака, звенят об упругие листья подсолнухов и стекают вниз, падают, падают, падают.       Надо идти вперёд, иначе он никогда не найдёт тот самый подсолнух. И Шингуджи направляется вслепую, давая волю интуиции. Он обнажает серп и рубит подсолнухи. Взмах — и накалывает ещё недавно живую голову на стебель, взмах — и насаживает голову ещё одного цветка. И ещё, и ещё, и ещё — пока он не прочистит себе дорогу. Сколько искусственных солнц он срубил блестящим серебряным серпом? Фольклорист перестаёт считать и не видит в подсчёте смысла.       Чёрное небо вмиг становится белым. Вспышка. Молчание. Гром. И снова небо чернеет.       И затем всё вновь белеет. Дождь идёт всё сильнее и сильнее — идёт белыми волнами по полям и лесам, идёт сплошной, бесконечной стеной. Пузырятся лужи. Земля уходит из-под ног.       Прямо как тогда, когда не стало и её.       Он стоял по колено в грязи, тонул в некогда плодородной земле, залитой бесконечными дождями. Ливень всё шёл и шёл, проливая слёзы в пустом поле.       Он опустил тяжёлый тряпичный мешок, медленно развязал его. В глазах напротив него, застывших в немом крике, померк некогда горевший огонёк. Холодные и тонкие, как у мертвеца, окровавленные пальцы вынимают голову случайной девушки. Его руки потушили это невинное и нежное пламя. Он роет мокрую, скользкую землю на достаточную глубину, кладёт туда мешок и закапывает. Над могилкой ставит какой-то случайный булыжник. Встав на колени, он что-то тихо шепчет, сложив трясущиеся ладони между собой.       Это всё для сестрицы. Его слова — для сестрицы. Его тело — для сестрицы. Его мысли, его сознание, весь мир вокруг него — это всё для сестрицы.       Пусть примет же она свою первую подругу и заключит её в самые крепкие объятья, которые она сможет ей дать.       Корекиё рубит подсолнухи один за другим, и, ловко хватая их головы, с лёгкостью насаживает их на стебли. Зелёная кровь брызжет с каждым взмахом серпа, пачкает его лицо, его руки уже все зелёные от травы. Дождь смывает сок с его лица, но оно пачкается вновь. Липкие и мокрые листья, тяжёлые стволы не дают ему проходу. Промокшие до нитки волосы, как плети, под действием штормового ветра бьют Шингуджи по всему телу.       Над полем эхом раздаются чужие голоса. Десятки голосов зовут, ищут, просят о помощи. Голоса, едва успевая появиться, тут же тонут в раскатах грома. Но ему нет до этого дела.       Чем быстрее он рубит подсолнухи, тем сильнее Корекиё выбивается из сил. Ливень захлёстывает юношу, и он захлёбывается в дождевой воде. Шторму нет конца.       — Коре-киё!.. Почему ты не слушаешься меня? Возвращайся домой       — Ш-Шингуджи-кун?! Коре-киё!.. — глухо слышится где-то над полем. — Киё-о-о-о!..       — Корекиё, куда ты спешишь?..       Нельзя останавливаться.       Корекиё режет и рубит, рубит и режет. И перед ним, за стеной подсолнухов выше него, видна какая-то одинокая поляна. Вытоптанное место, лысое пятно без единого цветка. Подсолнухи держат его листьями и стеблями, как стража охраняет городские ворота, но, вцепившись в один из них и отодвинув его, Шингуджи внимательно смотрит на поляну.       Это место действительно выглядит необычно. Среди бесконечных подсолнечных зарослей — и такая одинокая поляна. На противоположном её конце, прямо напротив фольклориста, лежит большой булыжник, заросший мхом. На нём нет надписей, нет никаких опознавательных знаков, но Корекиё замирает, рассматривая его. Он поднимает глаза — над камнем, едва колеблясь от штормового ветра, стоит подсолнух с высоко поднятой… поднятыми головами?.. Оба его соцветия, несмотря на непогоду, всё ещё тянутся к небу. Золотые лепестки только начинают увядать, а мелкие цветки уже сформировались в семена.       Двуглавый подсолнух гордо стоит над камнем и над фольклористом.       Корекиё не шевелится. Изо рта от одышки валит густой пар.       Это он. Тот самый цветок.       — Зачем ты так жесток с этими цветами, Корекиё? Что тебе сделали подсолнухи, милый мой? — звонко слышно над его ухом. — Они — мои подруги, мои вестницы, а ты!.. Эх, ты…       Фольклорист, широко открыв глаза, следит, не сводя глаз, за особым цветком.       — Они — мои подруги, единственные, которые у меня есть, которых ты мне дал… А ты — отражение меня. Продолжение меня. Взгляни на себя.       Он едва дышит. Едва стоит на худых и тонких ногах, увязнув в грязи. Мокрые нити длинных волос — абсолютно той же длины, что у сестрицы, — цепляются за листья. Его лицо, болезненное, измученное, бледнеет от того же бессилия, каким страдала она. Его губы белеют, как белели у неё. Его руки едва держат его тело, окружённое и схваченное другими подсолнухами, на весу.       — Я… Я — лунный месяц, отражение твоего солнечного света… Я… Я — живое отражение тебя, человека, которого давно уже нет… Я — твой… твой живой мемориал.       Холодные иглы ливня вонзаются в его лицо. Цедя воздух, он кричит из последних сил:       — Но был ли я хоть когда-то человеком?! Хоть когда-нибудь?!       Над ухом раздаётся звонкий смех.       — Но ты всегда им был. Ты слишком эмоционален. Успокойся же, Корекиё… Ты забыл, чему я тебя учила? Не повышай голос. Не заикайся. Не теряй самообладание. Не переживай. Не колеблись.       Он повторял себе эти слова утешения, когда на него смотрели почти два десятка посторонних глаз, девять взглядов, полных осуждения.       На его счету была почти сотня таких же несчастных девушек, как та, которую он похоронил тогда, в пустыне, некогда бывшей пашней. Своими глазами он оценивал потенциальных «подруг», своей головой он строил планы, как забрать их огонь для сестрицы, своими руками он потушил жизни двух своих одноклассниц.       И он был счастлив свариться заживо в раскалённом котле. Это значило бы встретиться с единственным человеком, который у него когда-либо был.       Ему повезло, что это оказалось не больше, чем симуляцией. Но именно тогда он поклялся больше никогда не проливать чужой крови.       — Это… не ответ! Почему я — не больше, чем твоё отражение?!       Бушует шторм, гром разрывает барабанные перепонки. Но знакомого голоса — её голоса — не слышно среди хаотичных капель ливня.       — Ты говорила, что любишь меня, — тихий шёпот Корекиё становится отчаянным криком. — Так почему? Почему ты смеёшься надо мной? Что я делаю не так?! Я же вижу…       — Ва-а-а! — он слышит нежный смех, доносящийся из не столь далёкого прошлого. — Шингуджи-кун? Какими судьбами?       Близился вечер — один из тех летних вечеров, когда всю дорогу шли проливные дожди, но они шли из ниоткуда: небо почти ясное, такое же высокое и светлое, как и в ясную погоду, а где-то на горизонте раскидывается яркая радуга. Сумерки расстилались по бесчисленным рельсам и станциям. Людей почти не было: все, кому надо, уже давно уехали по домам, желая приблизить новый день. Только они вдвоём, давние знакомые, застряли здесь.       — И тебе привет, Амами-кун. И правда, давно не виделись.       Он сидел на скамейке под открытым небом и тщетно выжимал, как какую-нибудь тряпку, свои длинные густые волосы. В отдельном пакете рядом с чемоданом лежала уже успевшая промокнуть до нитки одежда, и потому он сидел в нежно-красной юкате, на которой с синими крапинками-облаками вились татэваку*. Но даже она легко намокала. Рантаро, одетый в более удобную для путешествий одежду, хотел было рассмеяться при его жалком виде, но увидел рядом с ним сломанный и разорванный в клочья зонт: да, он как-то подзабыл, что в других частях Японии сейчас шёл отнюдь не лёгкий грибной дождик, а полноценный шторм.       — Ам, ты… ты почти не изменился, — Амами садится рядом и ним. — Как твоя жизнь?       — …Как обычно, абсолютно ничего ново… Хм?       Он поднял голову, почувствовав, что дождь над его головой перестал идти и вместо этого стал барабанить о натянутую ткань: путешественник поднёс зонт и держал его над его головой. Он вопросительно опустил взгляд на своего бывшего одноклассника, а тот, взъерошив промокшие зелёные, как свежая трава, волосы, неловко хихикал и улыбался. Дождь шумел над ними, пока они сидели и молчали. Не вытерпев гнетущей тишины, Рантаро попытался разбавить обстановку:       — Как долго ты тут сидишь?       — Довольно долго, на самом деле. Не меньше пары часов точно, — с усталым вздохом размышляет он. — Ах… А ходят ли здесь поезда?       — По идее, должны. Но я сейчас читаю, и… Вроде как, сегодня забастовка. Так что… мда, рейс можно и не ждать. Извинений будет море, но на извинениях далеко тоже не уедешь, не правда ли? — Амами издаёт ещё более неловкий смешок, какой был возможен, и он тут же смутился своим словам.       — Значит, ожидание не имело абсолютно никакого смысла. Жалость-то такая, я промок до нитки.       Он обнимал себя за плечи. Какое чувство тогда было для него сильнее: чувствовал ли он тогда холод… или одиночество? Тем не менее, вставать было совершенно неохота: от такой усталости оставалось лишь лечь на грязную скамью и укрываться. Дождь рано или поздно кончится.       — Пойдём.       Рантаро встал со скамьи и протянул ему руку.       — У меня сестра живёт неподалёку, я к ней в гости. Хоть переночуешь у нас и посушишься. Что думаешь?..       Исцарапанная в путешествиях рука слегка дрожала перед ним. Нежный зелёный взгляд, нежная белая улыбка звали его за собой.       Позади Амами в полутьме появились огоньки. Один, два, три — огни горели всё ярче, шествовали друг за другом. Раздался паровозный гудок, и из золотых от света окон вагонов слышны смех и радостные крики; краем глаза среди бесчисленныхогней, ехавших мимо его куда-то вдаль, он заметил как будто бы жениха и невесту с их счастливыми лисьими улыбками.       Он сам не мог не улыбнуться, усталый от дождя, который пролился на него, на Рантаро и на свадебный поезд. Он берёт Амами за руку и встаёт вслед за ним. Взяв вещи, они покидают заброшенную станцию, уходя куда-то вперёд.       И раскат грома, оглушительный настолько, что птицы взбудоражено взмывают вверх из лесов, возвращает его обратно во шторм. Отрезвляет его.       — Я же вижу, что ты…       Взмах. Голове тут же становится легче. Он больше не цепляется за широкие листья.       Взмах. И подсолнухи, державшие его, уступают ему дорогу. Корекиё заливается отчаянным раскатистым смехом.       — Ты ведь никогда и не любила меня!       Отбросив серп, Шингуджи вскакивает на булыжник и голыми руками хватает двуглавый подсолнух. Длинные ногти вонзаются в плоть ствола, сок хлещет из свежей раны. Пальцы рвут, рвут, рвут растительные волокна, добираются до сердцевины. Пальцы кровоточат и ноют от сильной боли — но Корекиё не чувствует её и выдыхает жар, горя изнутри, глядя в несуществующие глаза обоим соцветиям, не прекращая смеяться. Он не останавливается и продолжает рвать стебель руками, пока подсолнух не оказывается в его руках.       Красивый подсолнух. Двуглавый подсолнух.       В нём бьётся последний огонёк жизни: цветок вот-вот завянет, хотя мог бы протянуть ещё пару недель до уборки. Крепко сжимая ствол, Корекиё как будто щупает почти исчезнувший пульс.       — Солнца больше нет, сестрица… И никогда не будет.       Земля уходит из-под ног, он падает на траву — но, вовремя увернувшись, он сберёг голову от удара о камень. Дождь лишь немного слабеет, но гром всё ещё грохочет где-то высоко над ним. Фольклорист ложится так, чтобы камень был у его изголовья, кладёт подсолнух себе на грудь, чтобы укрыть лицо от дождя, и, нащупав пистолет, пускает сигнальную ракету в воздух.       Свист. Громкий свист оглашает всё поле. Горит и искрится, как фейерверк.       Корекиё прячет лицо за сорванным подсолнухом, за его двумя поникшими головами, сжимая стебель пульсирующими от боли пальцами.       Над его головой серыми пятнами грозовых туч прощаются отец и матушка. Над ним увядшими золотыми цветами прощается сестрица. Над ним бесчисленными каплями прощаются все, кого он повстречал в своей жизни.       Он тихо смеётся кряхтящими от сухости полыми стеблями. Глаза закрываются под тяжестью век.       Только над головой мутно, приглушённо, будто он тонет в дождевой воде, слышатся обеспокоенные голоса…       …И он просыпается.       Темно. Тихо. Тепло…       Корекиё лежит в какой-то комнате, уютной, спокойной, на хрустящем от чистоты футоне. Из открытых настежь дверей веет свежим ветерком, и прохлада нежно стелется по полу. На его груди удобно расположилась какая-то игрушка; фольклорист аккуратно берёт её за шкирку и видит того самого странного человечка, который помогал Рантаро справиться с его укачиванием: зелёное сплошное тельце чем-то напоминает Шингуджи его униформу — посмертный подарок сестрицы, а на тонкой бледной полоске проступают вышитые глаза. Забавная игрушка, но сразу видно: тот, кто её делал, делал со всей трепетностью и вниманием.       Но особенно ему нравятся ленты длинных чёрных прядей на игрушке. Потеребив их, он аккуратно тянется к своим волосам… чтобы не почувствовать их.       — Х-ах?.. — Корекиё вскакивает, спотыкаясь, и в панике ищет ближайшее зеркало, громко шепча про себя. — К-как?! Когда?! Кто?..       Упав в спешке несколько раз, запинаясь о свои ноги, он наконец видит себя в отражении: от роскошной шевелюры, которая была напоминанием о сестрице, остаются лишь неаккуратные, неровные пряди, порезанные в состоянии аффекта; только передние пряди сохранились в прежней длине, остальные — чуть короче лопаток. Волосы ещё мокрые и слегка вьются от того обилия влаги, которая пролилась на них во время шторма.       — Но… как?..       Шингуджи озадаченно смотрит на своё отражение и пытается нащупать пряди, которых уже нет. Его кисти перебинтованы по середину предплечья, но не так идеально, как обычно делает он, лицо и некоторые части тела аккуратно заклеены милыми пластырями с узорами в виде авокадо. Тело ломит от усталости, как будто после произошедшего в поле подсолнухов того сна, который был у него, явно не хватило, чтобы прийти в себя.       — Как же… Как же я так?..       Он жмурится, обнимает себя и трясёт головой. Хочется кричать от непонимания, но… Ему слышатся странные звуки откуда-то, где должна быть кухня. Стоит юноше заметить, как что-то шипит на огне, фольклорист понимает: пахнет жареной солью и маслом, пахнет чем-то родным и понятным. С трудом, едва перебирая ногами, Корекиё заглядывает на кухню.       У плиты, напевая себе под нос последние музыкальные новинки, возится Рантаро. В сковородке наливаются вкусом ядрышки подсолнечных семечек, золотящихся маслянистым блеском под кухонной лампочкой над рабочим местом. Амами жарит их на медленно огне, не отвлекаясь ни на мгновение, быстрыми движениями перемешивает их. На соседнем столе аккуратно свёрнут двуглавый подсолнух, лишённый и ложных жёлтых лепестков, и семян.       — А?! К-Киё! — путешественник тут же выключает газ и срывается с места, чтобы крепко-крепко обнять фольклориста. — Как хорошо, что ты очнулся… Как ты себя чувствуешь?..       — Я… «очнулся»? — с неловким смехом замечает Корекиё, обнимая его в ответ. — Но я же просто уснул, разве нет?       — Н-Ну… — Рантаро дотягивается до другого стола, где лежит газета, и протягивает её. — Ты потерял сознание после того, как мы услышали сигнальную ракету. Мы пришли на место, но ты уже не слышал никого из нас…       Корекиё внимательно читает местную газету и слушает рассказ. На обложке — фотография с самим Шингуджи: он лежит головой у камня и держит на груди двуглавый подсолнух, расположив руки и стебель на животе; цветы полностью закрывают его лицо. Рядом — подпись большим шрифтом: «Организаторы Химэвару мацури этого года арестованы за халатность и причинение ущерба здоровью участникам». Он читает далее: «Во время шторма пятеро человек оказались без сознания в поле в состоянии обезвоживания и сильного переутомления, один человек — в тяжёлом состоянии. Гости фестиваля выразили недовольство уровнем организации и обещают подать в суд».       — … Так что да, помимо того, что его арестуют, нам выдали этот домик на недельку погостить здесь. Всё равно мы отсюда раньше не поедем.       — Но… почему?       — Потому что тебе надо поправиться, — Рантаро аккуратно тычет в грудь Корекиё. — Я не позволю тебе в таком состоянии вести машину. И вообще.       Амами высыпает ядра подсолнечника в две небольшие глубокие тарелки, берёт Шингуджи под руку и ведёт в спальню, где фольклорист всё это время был без сознания. Путешественник раскрывает раздвижную дверь нараспашку, и в тот же миг домик наполняется прохладой и свежестью. Где-то вдалеке лишь появляется тонкая розовая полоска рассвета, едва-едва заметная в умирающих ночных сумерках. По холмам, среди домов и деревьев мягкой дымкой стелется туман. Самые ранние пташки едва успевают проснуться и запеть, будя всех вокруг. Громче них только лёгкий ветер, смахивающий с каждого края дождевые капли, которые звенят в лужах и шуршат по каменной плитке.       Когда они садятся вместе, свесив ноги, Рантаро протягивает Корекиё тарелку с семечками. Шингуджи берёт одно ядрышко и изучает его: хрупкое, нежное, но пышущее жаром, такое же золотое, как подсолнух, из которого его достали. Он аккуратно касается зубами, нажимает на семечко с обеих сторон; оно дробится от мягкости и падает в горло. Язык слегка горит от того, что ядрышко не успело остыть, но его солоноватый вкус ещё висит на кончике.       — Вкусно… Спасибо тебе, Таро… — фольклорист прислоняется, кладёт голову на плечо путешественнику и потихоньку ест семечки. — За всё спасибо, на самом деле…       — Не за что ведь, — Амами бережно ворошит его волосы. — Я как раз пересёкся с сестрой, которая здесь живёт, она мне порекомендовала парикмахерскую, где мы приведём тебя в порядок.       Корекиё хмыкает, слегка смеясь.       — Потом — в Токио, на Обон. Не хочешь потом ещё куда поехать?       — Если честно, Таро, — Корекиё поднимает взгляд в светлеющее небо, — на Обон я хотел бы съездить в Сидзуоку, если ты не против. Я что-то давно не навещал свою семью после всего, что с нами случилось…       — Конечно! — улыбается Рантаро. — Разве я когда-то был против? Заодно расскажешь мне о них побольше. В конце концов, мы с тобой тоже как семья. И сёстры принимают тебя как родного, и я хочу, чтобы с тобой всё было хорошо. Понимаешь?       — Да… Спасибо тебе, правда. Хм…       Небо светлеет. Звёзды гаснут одна за одной. Солнце становится всё ярче, но луны здесь нет.       — Как будто чего-то не хватает, — задумчиво шепчет фольклорист. — Может, я плохо вижу, но луны не видно?       — Так сегодня же новолуние! — замечает путешественник.       — Ах… — с нежной улыбкой Корекиё мечтательно поднимает глаза к небу, прижимается к Рантаро и сонно шепчет ему. — Вот оно как…