Сталь снаружи - тепло внутри

Катана, что режет машину пополам, увеличившись в размерах за малейшие секунды под крик, иэзлучающий разве что необоснованный гнев преследователей, огонь, практически полностью заполонивший пространство, что толком не разглядеть обстановку в сгустке серого облака, словно попадание в горящий котел, где взвывает одна лишь агония саднившей души. Дым, проникающий меж порванных перчаток, заполнивший легкие до предела, не хуже, чем газовые баллоны, и так бессовестно подбираясь к горлу, что хочется рвать себя на куски в отчаянных судорогах, задыхаясь, почти закрывая глаза. Умирая. Коллеги, обещание, как бы, врагов и неожиданные деяния, попавшие в самый акт сердца добродушного идеалиста, добив Доппо, его семья стоит прощения... Пусть склонив головы к земле, пусть унизительно и со столь жалобными рыданиями в голос, но достойны. В отличие от Доппо. Однако пришлось бежать подлым трусом с одним из главарей Мафии, не зная исхода, но сразу ухватившись за сброшенный вниз канат, как за последнюю надежду в страшном побоище, соглашаясь с контрактом, что согласовал Директор. Едкий самообман и жизни дорогих людей - он помнил, каждый кусочек пазла, правда, настолько смутно, что хотелось свернуть себе шею, лишь бы не помнить ничего из сложившегося проклятья, наплывшее на них туманом. Нажать «ресет» и остаться в Агентстве, послушать Рампо, которому Доппо, на тот момент, жаждал доверять, но чувства справедливости, преданности, вины и гордости не позволили отступить и просто направиться к двери, сказав Директору четкое «нет». Жалкий трус. Он бесполезен, если не остался там, внизу, убивать проклятых врагов, несмотря на то, что из орудий у него остались не более чем неумолимое разочарование и избитые костяшки. Он бесполезен, если в выделенную ему секунду не придумает абсурдный план, долго на шатком вертолете они все не продержатся, пока враг следует за ними, а полагаться на одного лишь мафиози и прятаться под чужой безвкусной накидкой - чушь собачья. Очередной толчок и вскрики других, что цепляются за первый попавшийся поручень, ударяясь о него же какой-то частью тела, в очередной раз разбиваясь в кровь, режет уши. Куникида явно не исключение: цепляется за последнюю клеточку обломками когтей, сухо выдает, может, со злости, может, действительно от адской боли, с которой под корень обламываются ногти, ругательство, сейчас неважно, главное, чтобы следующая жертва стала эффективным щитом. Куникида больше не станет следовать инструкциям, он будет верить исключительно интуитивным способностям, иначе рухнет не только его голова, но и то родное, что строилось тысячелетиями. –Я пойду. Ошеломленные взгляды коллег и колени, что сводило в больной конвульсии от одной только мысли, какая единственная успела сохраниться разумной тугой струной средь остальных, давно тлевшие в пустоте оврага бесконечных мыслей, шатко покачиваясь на извилинах: «Вдруг всё окажется зря?» давили на него, но не останавливали. Такова судьба всех на разбитом судне, другого выхода нет. Если бы белоснежные, так называемые, гитарные струны мечтаний не падали столь утомленно в пустоту и не доставали до горла, оставляя пламя ожогов внутри и снаружи, потому что попросту не имел возможности впиваться острыми ногтями в горло, да так, чтобы посинела не одна шея, а еще и руки, по бледной щеке побежала бы суровая потемневшая слеза. Основой подобного факта, как считал сам обладатель пессимизма, что кара останется за ним непременно заслуженной. Доппо держался изо всех сил, принимая сложное решение для себя, для дорогих ему людей, даже для «мистера шляпы», сложивший руки на грудной клетке и уведя взгляд бархатно голубых глаз, в коем просачивались грозовые тучи, в сторону, непонятно, то ли мысленно насмехаясь над идеей очкарика из Агентства, то ли соболезнуя храбрости идеалиста, то ли намереваясь остановить, потому что жертва окажется шагом в бессмысленную, смоляную жидкость, заполняющая пустоту: сжимал обкусанные губы в трубочку, нервно теребил разбитые очки, вернее, что от них осталось... Нет, так нельзя, иначе какой из него тогда выходит лидер? Тот, кому тоже нужно самому подтирать сопли в экстренных случаях? Никогда в жизни. –Ты идиот. Накахара цыкнул в угол, который продолжал сверлить взглядом, стиснув, отбеленные до блеска, зубы, отчего те заскрипели, а на лице заходили желваки. Бесит. Прогибаешься под каких-то детективов, ломаешь статус «правой руки», а они самостоятельно прыгают с борта. «–Здесь ты не прав, — промурчал как-то Рампо, отдыхая с Чуей на одной лавочке. Великий детектив догрызал чупа-чупс, пока рыжик изумленно выгнул правую бровь, взаправду озадаченный таким ответом, ведь мафиози был уверен, что главный детектив станет восхвалять себя, а не кого-то, –Я, безусловно, хорош, однако-о-о… Тут воцарилась небольшая пауза. Эдогава резко помрачнел, а резкий скачок в голосе напугал не только Чую, кажется, вся округа тоже была шокирована. –…я бы никогда не смог пожертвовать ТАК собой ради остальных… Ему можно доверять. Лисья улыбка заново окутала брюнета, как только тот тыкнул «шляпника» в бок, вместе с тем суя за щеку конфету, что тут же прилипла к коже лучше жвачки». –Только попробуй сдохнуть. Мигом эту скумбрию убью о твой кафельный портрет. Было ли это жестом утешения или пинок под зад, чтобы перестал мозолить всем души и сваливать поскорее, мол: «Какого хера ты еще здесь, тупица?!» — блондин не знал, но всё же хотелось сказать «спасибо». Пути назад уже нет, да и не было изначально, ибо детектив слов на ветер никогда не бросал, почему повторился, хотев, чтобы ему поверили близкие и не очень люди, что не ослышались и отпустили: –Я... пойду. Голос Куникиды стал тише и настолько беспомощно дрогнул, что не осталось сомнений - блондин до сих пор колебался. Он не желал не слышать никого и ничего, потому что знал, чем наверняка обернется его поступок. В то же время Доппо нужен был совет, совет того, кто наверняка кивнет ему в знак согласия, поддерживая едва заметным касанием мозолистых пальцев, кротко проводя по порванной рубашке, и посмотрит с каким-то новым блеском, какой идеалисту вновь не понять, как бы ответ не лежал на поверхности воды лепестком сакуры. Запекшаяся кровь мешается с цветом белых костяшек, яро сжимающиеся в кулаки. Неровные выступы, походящие на высокие вулканы, засыпанные белой гладью снега, постепенно тающий на подкорке, до которых никогда не дотянуться, сколько не протягивай им дружеской руки, как до идеалов Доппо, медленно, но верно покрывались крупными мурашками. Идеалы.... то, к чему блондин стремится всю жизнь, его предначертанная судьба, может рухнуть вместе с этим вертолетом на землю, если он не сделает решающий шаг. Нет, так нельзя. Иначе Дзено окажется прав – никакой тот не идеалист, а просто плед, стелящийся под всех, лишь бы по головке погладили. Оставить всё как есть? Звучит слишком смешно. Куникида должен идти, в ином случае Доппо не простит себя за слабость. Никогда. Травяные очи поднимаются выше и смотрят в окно, которое давно сквозило через щели прохладным ветром, разнося по тому убогие голоса гончих, насмешливо лепеча нечто бессмысленное, но что добиралось до точки опоры, болезненно вгрызаясь, едва не сбивая с ног еще раз и еще, и так по кругу. Расширяются веки, отчего начинают дрожать пышные ресницы, словно не веря в увиденное...

***

–Дазай, я всё понимаю, сюрпризы с подвохом - твое коронное блюдо, но всё же, куда ты, черт возьми, меня везешь?! Еще и в рабочее время, у тебя совсем мозг отшибло?! Свежий воздух с привкусом бензина на кончике языка и, застоявшийся в пазухах, аромат бинтов, намертво пришитые к чужому телу, и пачке сигарет, что, просто удерживаясь в ладони, выпускала дым, создавали какофонию отдельных миров и, казалось, с грехом пополам пробирались сквозь низы мотошлема. Куникида орал Осаму на ухо так, как никогда не смог бы чисто физически поднять голоса на тех же коллег в офисе. Всему виной являлся страх экстрима и нелегальных гонок: блондин вцепился в талию бинтованного слишком сильно, до хруста выпирающих ребер, жмурился, отправляя каждую улетевшую слезинку вдаль, с любой прочитанной мольбой выжить, но Дазай ничего не чувствовал, кроме стука колес, в такт обрушенные камнепадом на перепонки, ничего не слышал, кроме рёва мотора, никого не видел, кроме дороги, Доппо, что ловил свое лико брошенного котенка в хитром прищуре темных глаз, и драйва. Только он, его точно такой же сумасшедший парень и мотоцикл. –Не нуди, очкарик! — Под тонированным стеклом шлема не было отчетливо видно, какие чувства пустоголовый идиот испытывал во время поездки, но блондин с уверенностью мог заявить: тот наверняка подмигнул ему, улыбаясь, не во все зубы, что мурашки бегут по коже от волчьего оскала, а просто слегка приподнимая уголки губ, дабы превратить страх Куникиды в тайный уголок ярких красок. И прибавил скорость под еще один нервозный лязг младшего.

***

Доехали они часа за два, и Доппо не сомневался, что падал в обмороки каждые минут десять, ибо, сколько бы он не растирал веки после приземления, звездопад мороси с них не сходил. Он свалился с байка и заметил, как тугой узел в животе становится легче, и мужчина облегченно глотает ртом воздух, параллельно с тем унимая дрожь в ногах, пока Осаму спокойно разминал плечи. Чертов Дьявол без чувства самосохранения. –В следующий раз, я покажу тебе рассвет. Наконец, обтерев тыльной стороной ладони губы, Куникида поднял на шатена недоумевающий взгляд, со всех сторон разглядывая тонкую фигуру Дазая, какую облепили, со всех сторон, зайчики, опускавшегося вниз солнца. О чем тот говорит? Какой еще рассвет? Доппо знал, что его парень без башен, но чтобы настолько… Дазай усмехнулся, очертив профиль идеалиста целиком и полностью, пусть, в отличие от остальных, шатену было достаточно одного мимолетного взгляда, дабы понять, о чем думает оппонент, но рядом с этим особенным человеком в нем начинала бурлить коварная и до чего ненасытная алчность, а кровь в жилах почти достигла пика. Мокрые бинты принялись соскальзывать с ладони, что бережно оглаживала щеку младшего и также нежно притягивала лицо к себе. Губы соприкоснулись в поцелуе. Плечи Куникиды на миг напряглись, словно идеалиста пробил разряд 220-ти вольт, и тут же расслабились, неуклюже поддаваясь навстречу. Доппо никогда не представлял, что может отпустить себя, не краснея, не вспоминая о документах, перестрелках, больных, от компьютера, глазах и шее, никогда не смакующий мечту, что может просто закрыть глаза и пропасть в оковах обшарпанных губ, отдающие виски со льдом и лимоном, какой ел, скорее, не для закуски, а для того, чтобы потрепать ранки на прокусанном языке, вечным холодом, а, главное, любовью. Да, местами, грязной, порой, омерзительной даже, зато честной, без гордости и тщеславия. Настоящей. Языки танцевали медляк, под шумный аккомпанемент слюнявой жидкости, с каждой секундой проникая всё глубже. Младший дотянулся до не расчесанных кудрей Осаму, зарываясь в них, за что получил удовлетворенный рык, пока шатена утягивали за собой на прохладную землю возле воды, останавливая на этом время...

***

Мир вокруг собирался из осколков теплых воспоминаний, какие дарил идеалисту бывший мафиози, в алый закат, в красную, переплетенную пену облаков и пушистую, смоченную в перекиси, вату, какой Куникида, плюясь под кончик носа, обрабатывал очередные порезы любимого человека на кафеле узкой ванной комнаты, пока Дазай либо зевал, либо хихикал от того, что ему будто бы щекотно, хотя, на самом деле, смеялся над угрюмым выражением лица младшего, так и читающий нотации о правилах безопасности... Ведь Куникиде тоже больно, когда кровавое месиво от новой попытки самоубийства заполняет весь тампон, а, позже, и куски марли. Осаму не успел показать ему то прекрасное, в чем, едва лишь сумел подарить идеалисту счастье, но Куникиде было достаточно и последнего события, что блондин увидел и почувствовал вместе с инфантильным дураком. Его сердцу было достаточно знать, что Дазай всё еще жив. «Спасибо и прости» Доппо подавляет улыбку от, нахлынувших вновь, воспоминаний, что ломают мужчину вдребезги. Он поднимается на ноги, чтобы подойти к двери и открывает, буквально, врата в Ад. С наружной стороны ветер вздымает округу, а воздух перестает пахнуть даже сухостью. Свежесть ударяет по телу, заставляя невольно съежиться, прикрыв глаза свободной рукой, которую канючила дрожь, как и вторую, в том числе. Последнее, что парень услышал прежде, чем отключиться от взрыва гранаты, созданной из оставшегося клочка бумаги – «белый» шум и крик Танидзаки, вероятно, отчаянно пытавшийся прыгнуть за Доппо следом, но мальчишку ловко оттащили обратно на борт. «Я так и не успел… поговорить с тобой еще пять минут».

***

Звук аппарата жизнеобеспечения слабо пикал над ухом – это вызывало гнет и отвращение, отчего светлые брови слегка хмурились, пробивая морщинку между ними, которую тотчас кто-то знакомый разглаживал её большим пальцем, вместе с тем шурша какой-то бумажкой малых размеров. И тогда в подсознании щелкнуло одно слово, оставленное на рабочем столе… Письмо, что молниеносно пробегало ровным почерком в, Богом забытом, месте, откуда не было выхода, где Доппо, похоже, застрял навечно.

***

Письмо перед миссией. Осаму, я знаю, что это может никогда не дойти до тебя, да и я не привык писать прощальные письма, но, если удача окажется на нашей стороне, то ты найдешь его среди обломков здания и прочтешь всё от начала и до конца. Я долгое время думал, что мне оставить после себя такого, чтобы твоя глупая голова запомнила. И, поразмыслив, я понял, что нам с тобой много слов и не нужно, достаточно одного – люблю. Осаму, я люблю тебя, даже если ты меня бесишь, бросаешь бычки на балконе или оставляешь пустые бутылки на кухонном столе. Я люблю тебя, потому что ты не тот идеал, что снился мне в самых страшных снах, в тех навязчивых кошмарах, от которых именно ты помог мне сбежать, впервые укрыв плащом от дождя, согревая, внутри и снаружи, когда я впервые позволил себе забыть верхнюю одежду и зонт. Я люблю тебя за первый поцелуй, первый раз и осознание, какого это, когда на тебя кричат, тогда, признать, я тоже хотел смеяться, но, почему-то, ронял жалобные слезы. Прости, что тебе, вероятно, придется читать письмо в одиночку, прости, что напоминаю о себе, навязывая тоску. Я постараюсь каждый вечер согревать твое сердце перед сном, невесомо гладя по голове. Прощай. Твой одуванчик.

***

Одуванчик – ласковое прозвище, что, по его словам, Куникида попросту ненавидел, но, кажется, в какой-то момент нашлось исключение. В тот момент, когда прозвище придумал Дазай. –Одуванчик! — и перед глазами уже мелькали белоснежные бусины распустившегося цветка, –На тебя похож… Дазай вновь разворачивается к возлюбленному. Его волосы колышутся от порывов знойного ветра, пока кофейные глаза чувствительно наполняются слезами. Коричневые радужки смотрят на улетающий парад воздушных семян, через пелену влаги, и внутри Доппо что-то колит, отчего хотелось покривиться и махнуть рукой, сказав: »Ладно, если нравится одуванчик – значит буду твоим одуванчиком». Осаму, словно читая мысли любимого, хмыкает, повернув на недоумевающего блондина голову, с сияющей улыбкой. –Только ты не исчезай. Куникида хлопает ресницами, склоняя голову к плечу. Он чертит отголоски мягкой улыбки, понимая, к чему ведет парень. Все разговоры, так или иначе, с Дазаем сведутся к чьей-либо погибели, но идеалист привык, неважно, будут ли они друг другу совсем чужими или женатой парой. Блондин кладет крепкие ладони на костлявые плечи, сдувая последние семена со стебля, тихо щебеча на ухо, смотря, как неспешно кружат в небе две слипшиеся пушинки: –Обещаю. Целое поле одуванчиков, возглавившее их любовь, за доли секунд превратилось в одного человека, что уснул на неопределенный срок, если не навсегда.

***

Сипловатое дыхание издает короткое эхо в маске, словно кто-то решил поточить пилу о бетонную стену, а за этим же звуком послышался кашель. Доппо хотел вдохнуть побольше искусственного кислорода, но вышло, непременно, хуже, чем он мог ожидать. Веки не поддавались, они склеились намертво, пока ресницы не задрожали в бешеном ритме. Снова «белый шум», но в нем звучал не отчаянный крик коллеги, наоборот, оглушительную оболочку окружил размеренный, с толикой беспокойства баритон. –Куникида? — позвал того Осаму, удерживая блондина за протез, что взметнулся вверх, как бы невзначай, смутив обоих. Вот, что стало главной жертвой полета младшего к ищейкам, теперь Доппо мог различить результат. –Ты… как? Куникида точно не был в отличной форме, но и плакать ему не хотелось. Идеалист находился на грани, на том этапе, когда перед младшим стоял выбор: пожертвовать всеми или исключительно собой. Дазай прекрасно его понимал. И пальцы виновато сжимали то, что нельзя назвать живым. Металл сверкал под восходящем солнцем, пока Куникида всматривался в работу неподдельных рук, от которых, была мечта, одновременно избавиться и, в то же время, хотелось привыкнуть. Осаму болезненно выдохнул, переживая все стадии принятия вместе с «одуванчиком», стараясь держать неоплаканное в себе.

***

–Я не могу дать гарантию, что он очнется. Незнакомая медсестра нервно сглотнула. Её взгляд падал на провода и цифры на приборе. Они были похожи на качели, поднимаясь то вверх, то резко падая вниз, останавливаясь на нуле. Тогда даже Дазай начинал верить в чудо и молиться, что ему не солгали, что, выбранный им цветок, будет жить долго и счастливо подле него, как в типичной сказке. «Прошу, только живи». Это всё, о чем просил шатен прежде, чем осесть на пол в больничном коридоре и уткнуться в выпирающие колени. «Прошу… мне так тебя не хватает…».

***

Шатен коснулся «живой» части руки любимого, бережно поглаживая мышцы, что успели обмякнуть без тренировок, походя на беспочвенные куски мяса. Складывалось впечатление, что блондин не чувствовал абсолютно ничего, всячески пытаясь пробить стену осознания – никому он такой не нужен, пусть даже это было ложью и шантажом мозга. –Ты всё сделал правильно. Бывший мафиози долгое время тешил возлюбленного в объятиях, баюкая, как малыша, на руках, пока Доппо боялся коснуться и не почувствовать под тяжелыми, в прямом смысле, фалангами каждую клеточку родного тела, каждый, торчащий из спины, позвонок, собирая другого воедино, будто кубики «Лего». Ничего и никого там не будет, сплошь пустоты меж ребер, куда бы не влез: он не может ощутить даже запах сигарет и виски. Он безнадежен. –Всё будет хорошо. По крайней мере, рассвет я тебе показал, как и обещал, помнишь? Дазай рассмеялся, указывая на небольшое окно реанимации, откуда бил надоедливый свет. Куникида привычно-криво улыбнулся, хрипло шепча, всё же касаясь бледной скулы шатена грубым металлом. –Спасибо, однако романтик из тебя так себе… Они оба вновь рассмеялись, заглушая симфонию поцелуем, вместе с тем приподнимая кислородную маску, что лишь мешалась, как тиски повиснув на блондине. Одуванчиковое поле ждет их с новым приливом любви – как только солнце покинет горизонт, и вознесет на небо мерцающие кометы.