Танец теней на могилах

Ветер перемещается между могил легкой поступью, едва задевая и колыша стебли вялой листвы и склонившихся кустарников. Даже природа не желает беспокоить покой мертвых в столь чудную ночь, когда мать-луна окутывает всех с небес бережным взглядом и покрывалом серебрящегося света. Местные знают правила, которые не стоит нарушать, и только порождения бездны продолжают переступать порог, грязня своим присутствием тишину мертвых. А также незваные гости из далеких земель, возомнившие о себе больше дозволенного. И тех, и других всегда выдавала неаккуратная походка. Те, что потеряли рассудок, двигались хаотично, как раненые животные, ползущие на переломанных конечностях на последнем издыхании. Поступь чужаков же всегда уверенная, прямая, так идут слепые правители, уверенные, что земля под ними послушна и покорна и не разверзнется в пучину. Флинс умеет определять на слух и первых, и вторых. Дело практики и избытка профессионализма. Будучи смотрителем кладбища, он обязан знать свое пристанище наизусть, выступая в дозор вместе с густой тьмой ночи. Оба несли свой обет. Схватив рукоять фонаря покрепче, Флинс уверенно двигается на север вдоль тропинки, проходя мимо знакомых надгробий, будто те — старые друзья. Ведь имена каждого он знает, у некоторых есть и лица, потертые на каменной поверхности и потерявшие черты. Хруст костей, скрежет гнили. Нечто массивное пузырится на краю обзора вязкой массой, поднимаясь от земли. Болотная грязь, встающая на дыбы и ползущая между могил, оставляет за собой след сожженной травы и зловония. Даже камень, к которому она прикасается, темнеет и покрывается серым налетом. Бездна, принявшая форму или захватившая чужую, неумолимо двигалась обратно на поверхность, и даже такие ее обрывочные кусочки плоти — опасны для обычных обывателей. Хорошо, что Флинс не относится к последним. Это его повседневная работа: вместе с очисткой могил и чтением памяти погибших избавляться от нежеланных вредителей. Духи прошлого жалобно стонут в омерзении из-под холодной земли. Огонь могильного фонаря с готовностью сторожевого пса бросается на темную массу бездны, безжалостно разрывая ее на части. Та ревет потусторонним воем. Сопротивляется, раскидывая во все стороны острые шипы и длинные когти. Слепо ли оно или ориентируется только на звук, оно бьет везде и сразу, поднимая в воздух комья земли, ломая плиты и развеивая огонь ритуальных свечей. Задерживать эту битву не стоит, бездна и так осквернила это место больше положенного. Но и атаковать столь же бездумно в ответ — глупо и чревато последствиями. Флинс танцует на носках, кружит вальс вместе с тенями, подбираясь ближе, выжидая проблеск возможности в чужом слепом безумии. Достаточно одного точного удара, чтобы пустить пламя в самый центр и разбить ядро. И вот момент, подходящее расстояние между взмахами когтей и щелканьем клыков. Флинс бросается вперед и атакует незамедлительно, с проворностью дикой пантеры и решительностью сорвавшегося со скалы коршуна. Второй шанс может не представиться. Тварь верещит тысячью дьявольских голосов. Бесконечные пасти распахиваются на ее аморфном теле, и когти-косы полосуют в нескольких миллиметрах от шеи, едва задевая и колыша кончики волос. Так близко к ошибке, но Флинс продолжает наступать, не ведая страха или собственной безопасности. Тень мелькает на краю зрения. Свист доносится откуда-то со стороны, прорезая воздух,а потом и тело твари пополам. Массивное лезвие красного меча-тесака пронизывает и прибивает тварь насквозь к земле. Под натиском инерции и неимоверной силы создание бездны вздувается и лопается, как придавленная ногой пухлая гусеница. Звук лопнувшей виноградины развеивает тишину. Содержимое твари неумолимо забрызгивает все вокруг ошметками слизи, гнили и фиолетовой жижи. Флинс слишком близко. И он банально не успевает уклониться или изменить траекторию своего движения, принимая все последствия с головы до ног. Особенно много попадает на лицо. Несколько секунд Флинс стоит неподвижно. Тяжело дышит сквозь зубы, стараясь сохранить шаткое равновесие, хладнокровие и рвущееся вместе с рычанием проклятье. Ни одна мышца не дергается на его лице, пока внутри бушует настоящая холодная буря. Как же он… — Я уже боялся, что не успею, так что прости за доставленные неудобства. Тварь единственная пробралась мимо нашего гарнизона, пришлось догонять. Голос-бас звенит колоколом над всем кладбищем. Его хозяин приближается с широким уверенным шагом и острой улыбкой. Выдергивает меч из растворяющегося трупа и, в одном искусном движении стряхнув лезвие от грязи, закидывает его на широкое плечо. — Как ты, не задело? Аккуратно стерев слизь с глаз ладонью, Флинс пронизывает собеседника взглядом, способным протыкать насквозь. — Вы как всегда пунктуальны и аккуратны, магистр Варка. Еще несколько секунд, и ваш меч проткнул бы насквозь вместе с исчадием бездны и меня. Покрытый фиолетовыми внутренностями мертвой твари, Флинс гордо держит стойку, не выпуская проводной фонарь из правой руки. Позволяя себе выйти из самого эпицентра чужой кончины, он сдержанно отряхивается от того, что может, пряча омерзение за плотно сжатыми губами. — Конечно же, этого бы никогда не произошло, — заявляет Варка. Заявляет так, словно это неподлежащая опровержению истина. И как бы Флинс не хотел возразить, он не может. Видел всего несколько раз, но прекрасно смог оценить уровень чужого боевого мастерства, выточенное и обработанное до идеала, как острота клинка красного тесака. Способность сражаться не равна дисциплине и умению держать себя в узде. Ушедший в собственные мысли и неудачные попытки оттереться только одной рукой, Флинс упускает момент, когда чужеземец сокращает расстояние. Оказывается прямо перед ним, нос к носу. Беспечно вбивает меч в мягкую землю и, вытянув откуда-то из внутреннего кармана платок, принимается столь же беспечно оттирать лицо Флинса от фиолетовой слизи. У него есть несколько полноценных секунд, пока Флинс пойман врасплох от подобного обращения и прямолинейности. С ним обращаются как с ребенком! — Давай помогу. Ты своей мазней только хуже делаешь, а если не убрать, потом век не ототрешь. Да и воняет оно хуже некуда. Варка причитает, как мать-наседка, склонившись ближе и прикусив язык от усердия. В такой близости Флинс может почувствовать теплый запах алкоголя. — Прекратите, я не беспомощен, — шипит Флинс, делая шаг назад и ловко забирая чужой платок себе. Фонарь все еще зажат в руке, слишком грязно, чтобы ставить его на землю, забрызганную нечистотами, как и отдавать в чужие руки. Варка на чужую вспышку недовольства только ухмыляется, но не настаивает лишней заботой. Беспечно стоит рядом, облокотившись рукой на собственный меч и полуприкрытым взглядом наблюдает за другим мужчиной. В момент спокойствия огонь фонаря четко выделяет пудровую красноту чужих щек и едва блестящие от выпитого губы. — Разве у вас нет других дел, кроме как прохлаждаться на кладбище? — интересуется Флинс как можно более отстраненно и официально, скрывая точащую зубы язвительность. — Охота за отбросами бездны тоже часть моей работы. Мне просто очень повезло повстречать на пути столь замечательное лицо и личность. — В не самом трезвом виде? — Флинс скептически хмурится. — А это две-три рюмочки для храбрости, — фыркает Варка, широко расправив плечи и пригладив собственные всклокоченные волосы. Что-то подсказывает светоносцу, что страх к созданиям бездны не имеет к этому никакого отношения. Ведь после убийства последней магистр далеких земель больше ни разу не посмотрел на нее. Мертвое теперь не больше чем грязь под ногами, все внимание отдано другому, более зачаровывающему. Чужаки всегда слишком очевидны в своих намерениях и бесстыдны. Чтобы магистр другой страны, военачальник целого отряда, бросился сломя голову за жалким куском слизи и тьмы посреди ночи? И в такой удобной близости от конкретного кладбища, охраняемого точно не слабым владельцем глаза бога. Все бы это могло звучать убедительно, произойди первый раз. Второй — тоже возможная случайность. Четвертый, шестой ? Пусть и не постоянные, отличающиеся в деталях и причинно-следственных связях, но всегда приводящие к одному. Их встрече. И видя паттерн, видя чужое стремление и открытое внимание заблудшего пса, Флинс так и не сказал ему прекратить. Не скажет и сейчас. За сдержанной реакцией и острым прищуром ему любопытно, на какую самую большую глупость подтолкнет этого человека его так называемая смелость. Потратив на оттирание лица еще несколько минут, Флинс сдержанно окидывает взглядом собственный костюм. Чистить его руками нет смысла, хорошо, что есть и другие способы избавиться от беспорядка. Сосредоточившись, Флинс собирает элементарную энергию внутри фонаря. Скармливает ее пламени в качестве топлива, позволяя огню разгореться от холодного фиолетового до ослепляющего белого. Яркая вспышка коротким мгновением испепеляет любую тень, гонит ее прочь, соревнуясь с чистотой диска луны. Но этот свет не холодный и нежный, а горячий и испепеляющий. Подсчитав несколько секунд, Флинс успокаивает пламя, позволяя тьме ночи занять свои естественные владения. Вся же грязь, оставленная от твари бездны, растворяется, оставив после себя тонкий слой сажи и едва заметный запах гнили. Все развеется с северным ветром и холодным утренним дождем. Ослепленный вспышкой света, Варка недовольно щурится, протирая глаза и растерянно моргая, вновь привыкая к тьме. — Предупреждай в следующий раз, когда выдаешь подобные фокусы. — Предупреждайте, когда вновь решите заявиться ко мне на кладбище ради убийства монстров, — пожимает плечами Флинс. — Может, получится избежать всего этого беспорядка. На чужую холодность — только наглый оскал. Флинсу тяжело понять, действительно ли магистр не воспринимает все упреки всерьез или наслаждается ими, как некоторые личности наслаждаются болью и унижением. Когда следы слизи растворяются, оставленные повреждения от когтей бездны видны как на ладони. Трава прорастет, комья земли примнутся, но трещины на надгробьях — глубокие и почти вечные. Собственными руками не исправить, придется звать мастеров, но не каждый согласится прийти в столь неспокойное место на краю островов. Да и у обитателей городов были другие заботы. Флинсу остается восстановить то, что возможно. Уважение и покой к давно погибшим и утерянным. Без слов он принимается за дело: оттаскивает порубленные ветки, полностью испорченные ограждения, складывает в сторону особо крупные куски камня и графита, стирает грязь и пыль, убирая их в землю. К удивлению Флинса, чужой шаг и дыхание присоединяются рядом. Варка работает с солдатской выдержкой, быстро приспособившись к темпу и разобравшись в организации без единого вопроса или уточнения. От такой помощи глупо отказаться, будь она искренней или попыткой загладить собственную вину. Вместе они справляются намного быстрее. Когда остается последнее, Флинс присаживается на колени к ближайшей могиле. Поставив фонарь рядом, собирает раскиданные свечи. Многие из них потрескавшиеся или переломанные пополам, но те, что уцелели, достаточно нагреть воск, чтобы сплавить трещины. Восстановив несколько, Флинс возвращает их на законные места рядом с мемориалом. — Стоит ли мне уйти? — Хм? — переспрашивает Флинс, не сразу осознав суть вопроса. — Я имею в виду, если мешаю для проведения обряда или чего-то еще, только скажи, — Варка на мгновение мнется. Он стоит рядом с мемориалом, облокотившись на него локтями и с некоторым смущением заглядываясь на деяния хранителя фонаря. Его поведение — не верх этикета, но Флинс не видит причины одергивать его в мелочах. — В этом нет необходимости, магистр Варка, — восстановив еще одну свечу, отвечает Флинс. Он не отрывается от работы, зажигая фитили огнем фонаря, но следит боковым зрением. Видеть, как человек, несущий на своих плечах тесак и обычно занимающий своим присутствием все пространство, старается сделать себя меньше — забавное зрелище. — Мертвые ценят внимание и заботу от всякого: чужеземца, иномирца, родной души. Ведь там, под землей, все наши различия уже не имеют смысла. От его слов магистр словно расслабляется. На губах — знакомая ухмылка. — Каждый раз этим занимаешься только ты, — замечает Варка. — Разве нет других? — Не многие соглашаются вести дозор в этой части острова. Слишком опасно и далеко. Если что-то случится, на ближайшем аванпосте узнают, только когда от тебя останется еще один труп среди этих могил. Здесь же и похоронят. Не то чтобы Флинс думал оказаться после смерти где-то еще, кроме этой влажной, черной земли. У него нет представлений, как он умрет и от чего, но место упокоения — давно распланированная мечта, близкая к приятному, долгожданному сну. Когда общаешься с мертвыми больше, чем с живыми, прекращение собственной жизни уже не воспринимается страшным, далеким табу — уже отмеченный за ближайшим поворотом судьбы перевал, который никогда и никак не получится обойти. — Тогда я буду заглядывать сюда чаще, чтобы не допустить твоей столь печальной судьбы, — беспечно скалится Варка, и это не болтовня на ветер, а полноценное обещание. Положенное так просто, будто не стоит монеты, но весит тяжелее осколка луны. В такие сладкие речи и песни не стоит вслушиваться и наслаждаться. Они пьянят и заставляют отвлекаться от главного. Настоящего. — Какая глупость, — смеется под нос Флинс. Последняя свечка бережно зажата между его ладонями, оберегая слабый, только-только разгорающийся хвостик огня. — Не говорите того, что не сможете осуществить. Ваша родина — не здесь, ваши цели далеки от этого кусочка мира, забытого архонтами и самой Селестией, ваши близкие ждут вас, как и ваш долг… Договорить Флинсу не удается. Большие руки бесцеремонно обхватывают его за подбородок и тянут наверх. Покрытые мозолями пальцы сжимают щеки, цепко, но бережно, всегда позволяя выскользнуть прочь. Вот только слишком растерянный, связанный заранее накинутым, как лассо, ощущением спокойствия и безопасности, Флинс не успевает полноценно среагировать. Отстраниться или выказать сопротивление. Только принять. Чужие губы мягко накрывают его. Едва ли поцелуй. Нежное касание, давление и разделение общего, сбившегося мягкой нотой вздоха. Немой вопрос, в интересе наклоненная в сторону голова, скошенная улыбка. Взгляд Варки горит неожиданным теплом и нежностью, способным согревать в холодную стужу. Флинсу кажется, что на секунду, но этот взгляд вырывает его из постоянного промозглого холода, оставленного на его теле цепкими когтями неупокоенных духов. Места, где касаются кончики чужих пальцев, горят огнем. — Я никогда не даю пустых обещаний. Если того потребуется, я меняю мир для их исполнения. Такой уж я человек. И если для обеспечения твоей безопасности мне придется вырвать бездну из недр этих земель с корнем, посещать тебя каждую следующую ночь, так тому и быть. Флинс теряет дар речи. Открывает и закрывает рот, хлопая губами, как выброшенная на сушу рыба, не находя ни слов, ни мыслей. От растерянности ранее спокойный огонь в фонаре вспыхивает, ударяясь об стеклянные стенки своего заточения. Оставленные капельки огней на фитилях свечей надуваются пылающими шарами света. На несколько секунд вспышка погребального огня освещает кладбище ярче, чем свет затаившейся на небе луны. Она же смотрела, не отрывая единственное око от столь сладкой сцены. Не в поцелуе дело. Только в чужой наглости произносить самую глупую, несбыточную чушь. Так смело. Так дерзко, что о подобном может сказать только не знающий мира юнец. Варка знает, повидал и встретил больше, чем Флинс за свою ограниченную жизнь. На его плечи возложено больше, чем просто красный меч, следующий за ним отряд, судьба далекого дома и ворох оставленных обещаний. И вот он делает еще одно. И смотрит на Флинса взглядом полного слепого обожания. Так не должно быть…. Флинс злится. Ему хочется надсмехаться над чужой наивностью, необдуманностью, крикнуть в лицо о бессмысленности чужих заявлений и стремлений. Нельзя взваливать на свои плечи ношу, которая вдавит тебя в землю и не позволит двигаться дальше, становясь преградой для других, более глобальных целей и прописанных судьбой обязанностей. Легкий смешок — единственный его ответ. Вот так получилось, что Флинс любит и уважает смелых. Как жаль, что они так часто оказываются дураками. Воспользовавшись чужой уверенностью, Флинс сам подается вперед. Ответный поцелуй — его инициатива и игра на неожиданности. Личное желание отыграться, придавив и закусив чужие губы с особым рвением. А потом так ловко отскочить обратно в тени ритмичной поступью и с хитрым прищуром. — А глупости вам, как всегда, не занимать, — шепчет Флинс. Как ни в чем не бывало, отряхивает подол плаща, подхватывает на руки фонарь и устанавливает на место последние свечи. В полутьме, приглушив свет огня до необходимого, легко спрятать собственную красноту щек, наслаждаясь чужим смущением, цветущим ярким букетом роз. — Но давайте я поверю вашим заявлениям. В этот раз. Подвластный то ли остаткам алкоголя в кровеносной системе, то ли оставленному поцелую, Варка шатко делает шаг вперед, один, второй. Неотрывно и так пристально смотрит на мужчину, словно боится, что он сейчас растворится. Развеется, как случайный сон после очередной алкогольной горячки, такой сладкий и теплый, оставляющий приятное покалывание на губах и вязкую тяжесть между ребер. — До встречи, магистр Варка. Проверим, насколько вы верны своим желаниям. Оставив свое последнее пожелание, Флинс уверенно ускользает во тьму, теряясь между силуэтов мемориалов и искушенных стволов деревьев. Ночь все равно подходит к концу, чужеземцу пора возвращаться на свой пост и к своим товарищам, а Флинсу — закончить обход ближайшего участка земли. Лучи солнца обелят произошедшее здесь и между ними до следующего холодного покрывала тьмы. Ночь вновь обязательно сведет их вместе.