Провинциальная драма

13 июля

День выдался скучным и душным. В кабинете, где непрерывно работал кондиционер, было холодно, но дышать всё равно было нечем. Окна не открывали: с воздухом врывался уличный жар. Тим, казалось, уже выпил литра три воды — особенно залпом после перекуров, когда сигареты обжигали горло ещё сильнее. Работы почти не было. Тим снова взялся за книгу по самопомощи, которую уже начинал трижды. Там было слишком много практических упражнений, выполнять которые ему не хотелось. А именно в них, чёрт побери, и заключалась суть всего подхода. Он надеялся, что хотя бы запомнит нужные методики и сумеет применить, когда накроет. Например, он уже пытался использовать слова поддержки и якорение, когда эмоции начинали захлёстывать. Иногда это помогало, но ненадолго. Он пережидал бурю — и в голове снова звучало: «Вечером надо выпить». Даже если возвращался домой в нормальном настроении, ноги сами вели его за одной-двумя бутылками пива. Справедливости ради, последние три дня о выпивке он даже не думал. Возможно, мозг сам взял паузу после количества крепкого алкоголя, выпитого на выходных. Он только вернулся с обеда и сел за стол, как зазвонил телефон — Гриша. Тим встал и, выходя из кабинета, поднял трубку: не хотелось, чтобы кто-то услышал личный разговор. Он и представить не мог, о чём и как долго пойдёт речь. — Чувак, происходит пиздец, — сказал Гриша сразу. На фоне гудел мотор, кто-то сигналил. — Если я заеду, сможешь уйти с работы? — Что случилось? — тут же напрягся Тим. — Влад, — прорычал тот. — Ты мне нужен, чтобы я не убил его. — Через сколько будешь? — Сука, куда ты прёшь, баран очкастый?! — заорал Гриша, ударив по рулю. — Я подъезжаю. Тим сбросил звонок и вернулся в кабинет. Времени подбирать слова не было — не тот случай, чтобы стесняться или искать подходящий момент. Он схватил рюкзак и потянулся к мышке, чтобы выключить компьютер. — Мне нужно уехать, — бросил он. — Завтра напишу заявление на выходной. Это срочно. — Хорошо, — растерянно кивнул руководитель. Он отдал рабочий телефон коллеге, который обычно его подменял, и поспешно выбежал из офиса. Тело будто перестало слушаться — ноги подкашивались при каждом шаге. Он уже знал, о чём речь. О том, чего никто не хотел бы допустить. О чём молчала Юля. О чём говорила Алина. О том, чего все ждали, но не признавали. Гриша подъехал в ту же секунду, как Тим вышел за ворота компании. Он без слов запрыгнул на переднее сиденье, и машина рванула вперёд — дверь он захлопнул уже на ходу. Лицо Гриши говорило красноречивее любых слов. Сжатые челюсти, ноздри, что ходили ходуном, руки, судорожно сжимающие руль. Казалось, зубы вот-вот затрещат от напряжения. Они домчали втрое быстрее обычного. Гриша давил на газ, проносился на красный, собирая штрафы с камер, как монетки в игре. — Напиши Юле: «Незаметно открой дверь. Скоро будем», — бросил он. Тим без лишних вопросов достал телефон. Но поехали они вовсе не к Юле. Машина свернула в старый район, где панельки начала двухтысячных выглядели простовато на фоне новых свечек. Гриша остановился на парковке, и они направились к ограждённому двору. Въезда не было — стояли ворота и домофон. Незаметно пройти тут было невозможно. — Перелезем, — коротко сказал Гриша, сцепляя руки замком. Тим с сомнением посмотрел на двухметровый забор, но всё же поставил ногу на его ладони. Тот рывком вытолкнул его вверх, и, казалось, ещё немного — и Тим перелетел бы прямо на ту сторону. Приложенной силы хватило: Тим ухватился за нагретую на солнце балку, лег на неё животом и, перекинув ноги, спрыгнул вниз. Гриша перелез даже быстрее — в два прыжка оказался по ту сторону. Он понёсся к подъезду с яростью в глазах. Тим вспомнил его слова: «Ты мне нужен, чтобы я не убил его». Но сейчас он не был уверен, что справится с такой ролью. Самого Гришу он начинал бояться. Было непонятно, как они собирались попасть в квартиру. Если Юля открыла дверь, как он просил в сообщении, нужно было ещё миновать подъездную. Тим надеялся, что кто-то выйдет или войдёт — но двор был пуст. Гриша глянул на табличку с квартирами и вслепую набрал случайный номер. Ноль реакции. Попробовал ещё — тишина. Третья попытка — снова мимо. Он выругался, ударив кулаком по домофону. — Кто? — отозвался голос на четвёртый звонок. — Почта, — рявкнул Гриша. Дверь открылась. Он перескакивал по две ступеньки, летя вверх. Тим изо всех сил пытался угнаться. С каждым шагом сердце стучало всё сильнее, и где-то в глубине сознания всплывало: он уже представлял такую ситуацию. Только тогда речь шла о маме. И отчиме, который мог слететь с катушек в любой момент. Тим начал отставать. И в этот момент Гриша зарычал — как зверь. — Открой ебаную дверь! — заорал он, обрушивая кулаки на преграду. — Я знаю, что ты там, сука! Что ты с ней делаешь?! Юля! Юля, открой! Он лупил по двери так, будто собирался снести её. Тим видел, как кожа на костяшках превращается в мясо. Звук был глухой, но не смолкал — как будто этим шумом можно было что-то изменить. Сознание Тима то рисовало ужасные картины, то отчаянно пыталось их стереть. Он стоял в коридоре, как вкопанный, сжав край футболки в кулаках. Не знал, что делать. Ни слова. Ни движения. Только смотреть, как друг срывается на металлическую преграду — руками, ногами, всем телом. Щёлкнул замок — но не в той двери. — Что тут, блять, происходит?! — заорал сосед, выскочив на площадку. — Мужик, иди нахуй! — взвыл Гриша, не оборачиваясь. — Я сейчас полицию вызову! — Вызывай! — рявкнул тот. — Слышал, уебан?! Сейчас менты приедут! Тебе пиздец, понял?! Слишком много звука. Слишком много грохота и крика. Но даже сквозь это — в редкие секунды тишины — доносился голос Юли. Сломанный, надрывный. И крик Влада — больше похожий на раскаты грома, чем на человеческий голос. Гриша вдруг замер. Прижался лбом к двери. — В прошлый раз она мне открыла, — прошептал он, тяжело дыша.

***

Всё, как обычно, началось с пустяка. Юля осталась у Влада — дома был дядя Паша. Тот самый, который уезжал на вахту якобы на несколько недель, но порой внезапно возвращался — на день-два. То техосмотр, то какие-то дела в городе. Юля уже не интересовалась. Она знала одно: он снова будет пить. Снова станет цепляться. А ещё — что даже в пьяном бреду он сможет позаботиться о матери. А вот она — будет лишней. На этот раз всё сложилось удачно: было, куда уйти. Юля завидовала Алине и Грише, у которых всегда находилось запасное убежище, когда дома становилось невозможно. Гриша мог уйти в гараж или заночевать у кого-то из друзей. Коля часто впускал его — особенно когда Карины не было. Иногда даже когда была. Пусть это и вызывало ссоры. Недавно Гриша пытался остаться у Тима. Всё шло нормально, пока ему не взбрело в голову пойти посреди ночи извиняться.  Алина часто ночевала у Юли. Это стало обыденностью. И порой, после её срывов, Юля чувствовала вину: будто не смогла стать настоящим безопасным местом от её собственных демонов. А вот Юле… ей всегда казалось, что некуда пойти. Хотя, конечно, это было неправдой. Она могла бы попроситься к Ане, к Коле с Кариной, даже к Егору — если забыть про его кота, кидающегося на всех без предупреждения. Но ей никогда не казалось, что у неё есть на это право. Тем более — среди недели. Тем более — без веской причины. Тем более — если это не жизнь или смерть. А с Владом всё было проще. Он сам предлагал помощь. Даже не предлагал — навязывал. И в этом было что-то пугающе удобное: не нужно унижаться, не нужно просить. Нужно только принять. Когда Влад написал, что будет через час, Юля решила приготовить обед. График его смен был для неё туманом: ночная — а домой возвращается днём. Или позже. Но она не спрашивала. Её давно приучили: всё происходит так, как должно. Зачем ей лишняя информация? Кухню заливало солнце, припечатывая босые ступни к линолеуму. Из динамика играла музыка — включённая по рекомендациям. Юля пританцовывала, крутясь у высокого гарнитура. Но внутри всё было иначе. Пальцы дрожали. Очистки падали мимо, нож соскальзывал. И однажды — не туда. В палец. Резко, глубоко. Кровь капнула на доску, смешалась с крахмалом. Юля вздрогнула, прижала палец к губам. Пока она искала пластырь — аптечку когда-то сама и собирала — дверь открылась. Вошёл Влад. Сначала — тяжёлые шаги, потом — звон стекла, шелест пакета. Она выдохнула и вернулась к плите. Картошка на сковороде уже пригорала. Руки не слушались. Вместо красивых золотистых ломтиков — неровные, подгорелые ошмётки. — Привет, милый, — крикнула она, стараясь вложить тепло. Ответа не было. Влад зашёл на кухню. Уставший. Уже под градусом. Опять сел за руль после пива. Сел за стол, открыл бутылку — без слов. Его стул стоял у стены: вид на кухню и коридор — всё под контролем. — Я хотела пожарить тебе картошки… — сказала Юля, показывая палец с пластырем. — Но она немного подгорела. Отвлеклась. — Как всегда, — фыркнул он, но тарелку принял. — Знаешь, почему у мужиков картошка получается лучше? Мы не трясёмся над ней. Кинул — забыл. Вспомнил — перемешал. И снова забыл. Он скользнул взглядом по столешнице. По доске медленно стекала мутная вода, а очистки сгрудились горкой, обтекая нож. Юля уловила этот взгляд мгновенно. Всё поняла. Ей стоило прибрать за собой — не раздражать его лишний раз. Он и так даёт ей слишком много. Прибраться — самое меньшее, чем она может отплатить. — Соль подай, — сказал он. Юля тут же вытерла руки, дёрнулась к шкафчику — хотела угодить до того, как он снова что-нибудь скажет. Не успела. — Совсем не солено. — Прости, — выдохнула она и села напротив. — Я сегодня… сама не своя. — У тебя всегда всё не так, — прошипел он, ковыряя вилкой пригоревшую картошку. На маслянистой корочке поблёскивали кристаллы соли — она ведь солила. Юля сжала кулаки под столом. В груди медленно разрасталось тяжёлое, липкое чувство. Как камень в ботинке — не даёт идти и не даёт забыть о себе ни на секунду. В голове билась одна мысль: «Прости». Ведь если у него день начался с бардака и пригоревшей картошки — это её вина. Конечно, её. — Я просто… хотела сделать тебе приятно, — прошептала она, отводя глаза. — Прости. Вилка упала на стол с глухим звоном. Он встал. Навис над ней. Солнце било ему в спину, и его лицо скрылось в тени. Только дыхание — тяжёлое, прерывистое. На лбу первые капли пота. Кулаки сжаты, вены на предплечьях — будто натянутые канаты. У неё был план. Запасной. Глупый, опасный, но… лучше, чем ничего. Он стоял так близко. Руки сами потянулись к ремню. Если не получилось с обедом — надо было искупить вину другим. Пальцы быстро расстегнули ремень, пуговицу, ширинку. Он молчал. Только смотрел сверху вниз — проверял, правильно ли она делает. Она приспустила штаны. Резинка боксёров, с логотипом любимого бренда, натянулась и опустилась. Сколько бы раз она ни фантазировала о нём, когда его не было рядом — сейчас желания не было. Никакого. Но губы уже обхватили головку, и всё происходило как надо: всё глубже, всё быстрее. Он положил ладонь ей на затылок — крепко. Кожа у корней натянулась. Бёдра двинулись вперёд. Руки удерживали голову, не давая вздохнуть, не оставляя ни малейшего шанса выбраться. Оставалось только закрыть глаза. Дышать носом. Считать про себя. Пока он не оттолкнул её. Резко. Жёстко. Раздражённо. Он не кончил. Даже не возбудился. Это было видно по тому, как его член бессильно опустился. На языке не осталось ни вкуса, ни следа. — У меня не встанет, потому что ты этого не хочешь, — процедил он, заправляя штаны. — Я хочу! — воскликнула она и снова потянулась к ремню. Отчаяние. Беспомощная попытка удержать равновесие, когда всё катится в пропасть. Если не сможет дать ему то, что он хочет — придётся платить. Это был урок. Один из многих. Усвоенный. Нельзя гулять с другими. Нельзя спорить. Нельзя молчать, когда спрашивают. Или — говорить, когда велели молчать. Нельзя пытаться казаться умной. Нельзя высказываться о его друзьях. Или о нём. Никогда. Ни при ком. Нельзя. Нельзя. Нельзя. И каждый раз она нарушала. Знала, что будет. Нарушала. Напрашивалась. Потому что верила: сможет заплатить телом. Снова. Влад любил, когда она делала это глубоко. Влад любил, когда она зарывалась лицом в подушку и выгибалась в спине. И сейчас, опять разозлив его из-за ерунды, она мечтала только об одном: чтобы он вошёл сзади, быстро, грубо — и всё закончилось. Он сделал пару глотков пива. Медленно. Будто искал в нём успокоение. — Я правда хочу, — повторила она. — Я… Я ведь весь тот год, что мы не были вместе… Я не могла перестать думать о тебе. Я представляла… — Представляла меня, пока ебалась с другими? — перебил он. Голос — громкий. Слишком громкий. Лопнувший пузырь. Конец. У неё не получилось. Наполовину пустая бутылка полетела в стену коридора. Удар. Звон стекла. Запах пива. Он взмахнул рукой — и Юля вздрогнула, сжалась, приготовившись к удару. Но вместо этого он резко дернул её за плечо, поднял на ноги и толкнул в сторону выхода из кухни. — Вот видишь, что ты наделала?! — орал он ей в спину, снова толкая. — Я тысячу раз просил не шляться с этими пацанами. Так сложно просто послать всех нахуй?! Зачем тебе кто-то ещё, если у тебя есть мужчина? У тебя есть я. Этого что, не достаточно?! Он снова толкнул — сильнее. Юля не удержалась. Пропитанный пивом ковролин, осколки под босыми ногами — и вот она, пошатываясь, падает. — С Гришей ебалась, да? — он наклонился, схватил её за волосы, закрутил в пальцах. Взглядом заставил смотреть прямо на него. — Не бывает у бабы друзей-парней, ясно? Это противоестественно. Можешь мне тысячу раз говорить, что вы просто друзья — но друзья так не впрягаются друг за друга. После той драки — ты ему дала? — Что ты несёшь?.. — голос её был хриплым, едва слышным. — Я никогда... никогда не спала с ним. В его глазах пылала ярость. Неописуемая. Бессмысленная. Но чертовски живая. Она заглянула в эту бездну и забыла, как дышать. Боль в ступнях исчезла — её затмил страх. Настолько плотный, что не оставлял места боли. Всё, что происходило дальше, будто происходило в киселе. Словно кто-то нажал паузу на логике, на времени, на реальности. Туман. Слёзы лились сами, а он кричал всё громче, всё омерзительнее. Каждый толчок, каждый рывок — как трещина по старой фарфоровой чашке. Только чашка была её сердцем. Уже не раз разбитым, но почему-то ещё целым. Юля ползла по полу — по осколкам, по пиву, по ковролину. Коленями. Руками. Молча. Она завидовала Алине не только потому, что та могла уйти из дома. Но и потому, что та находила способ остановить боль. Боль у Алины уравновешивала внутреннюю бездну: лезвие по коже, прижжённые сигаретой пальцы. А Юле боль не помогала. Только усугубляла. Чем больше боли — тем больше вины. Тем глубже ощущение, что она всё заслужила. Что это — её плата. За слова. За молчание. За попытки быть собой. За попытки говорить правду. Она смотрела на Влада: налитые кровью глаза, потная футболка, дрожащие ноздри, блестящая шея. Кадык вздрагивал, как тогда, когда он кончал. Она знала это лицо. Знала до дрожи, до автоматизма. Именно в такие моменты он был полностью её. Идеально её. Сильный. Уверенный. Довольный. Прозрачный проблеск сознания пронзил туман — за секунду до очередного толчка. Юля вскочила, бросилась на кухню, захлопнула за собой дверь и тут же заперла. Это было бессмысленно. Он уже выбивал её. Но это был инстинкт. Последняя попытка «хоть что-то сделать». Руки дрожали так, что пальцы не попадали по экрану. Она вызвала номер, который был последним в списке. Единственный. Тот, к кому всё ещё можно было обратиться. — Привет, дурилка, — услышала она голос Алины. Такой родной. Спокойный. — Открой ебучую дверь! — орал Влад с другой стороны. — Не заставляй меня выносить её. Давай поговорим спокойно! Алина поняла всё. Юле не нужно было объяснять. Ни словом, ни слезами. Всё уже было ясно. Оставалось только дождаться. Дверь с грохотом слетела с петель. Юля успела сбросить звонок, увидеть сообщение от Тима, спрятать телефон в карман. Но Влад это заметил. Этого было достаточно. Всё. Спокойного разговора уже не будет. — Кому ты звонила?! — заорал он. Налетел. Схватил за руки. Запястья вспыхнули болью. Красные следы его пальцев — яркие, как клеймо. — Я... я никому... — Юля пыталась вырваться. Пыталась хоть немного отстраниться. Бесполезно. Одно его резкое движение. Одно её рефлекторное сопротивление. Щелчок. Хруст. Рука замерла. В среднем пальце вспыхнула боль — такая яркая, будто туда вогнали раскалённую спицу. Её лицо исказилось. Она даже не закричала — не смогла. Только всхлипнула, задыхаясь. В голове звенело. Палец оттопырился вбок, как будто он стал чужим. Не её. — Боже, прости... — он отпрянул, рухнул на колени перед ней. — Я не хотел. Я не хотел, малыш. Прости.

***

За дверью раздался топот, щелчки замков — и сдавленный, надломленный крик. Гриша рванулся вперёд и распахнул дверь. Они увидели, как Влад, вцепившись Юле в волосы, с силой швырнул её вдоль коридора. Глаза Гриши вспыхнули яростью, он метнулся на Влада, сжав кулаки. Тот не успел даже поднять руки — слишком пьян, слишком уверен в своей безнаказанности. Гриша обрушил на него удары, один за другим, как кувалдой. Влад пытался отбиваться — слабые, размашистые удары по животу и лицу Гриши, но тот даже не вздрогнул. Он вдавил его в пол, схватив за ворот футболки, и, навалившись сверху, начал методично добивать. Тим стоял, как вкопанный. Коридор был залит пивом, по ковролину рассыпались осколки стекла, выбитая кухонная дверь висела на одной петле, пахло подгоревшей картошкой и жиром. Это было не просто чужое безумие — он был в нём. И пока Влад валялся под кулаками Гриши, Тим понял: нужно уводить Юлю. Сейчас. Пока ещё можно. Она сидела на полу у туалета, свернувшись в комок. Тим не спрашивал. Он подхватил её под руки. Юля не сопротивлялась, прижалась к нему всем телом, как к последнему шансу, и тут же оставила на его майке мокрые, кровавые пятна с изрезанных ладоней. Он сделал шаг — и тут что-то дёрнуло его за плечо. Слишком сильно. Тим отлетел назад, споткнувшись о шов ковролина. Он увидел, как Гриша лежит на полу. Влад, прижав Юлю к себе, держал её за шею — одной рукой, сзади, как цепь. Другой — хватал волосы. Его глаза метались между Тимом и Гришей: хищные, полные злобы. — Нахуй вы лезете?! — орал Влад. — Ты им написала, да? — дёрнул Юлю. Она заскулила. — Конечно, двум своим ёбырям сразу нажаловалась. Гриша поднялся. Медленно, тяжело. Лицо в крови, зубы стиснуты, челюсть сведена. Он шаг за шагом приближался к ним, заставляя Влада пятиться. Так они и вышли в подъезд — вон туда, в гулкий бетон, где всё усиливается эхом. — Отпусти, пожалуйста… — Юля хрипела. — Влад, прошу… — Мы могли всё решить, по-нормальному… — бормотал он, не сводя взгляда с Гриши. — Мы начали говорить. Всё шло к лучшему. А ты… ты пошла к ним. Пожаловалась. Сука. — Отпусти её, — тихо сказал Тим. Руки подняты, ладони наружу. Он пытался быть не угрозой. Не раздражителем. Но Влад не боялся. Влад ненавидел. — Отпустить? — перекосился Влад в бешеном оскале. — Ладно. Он толкнул Юлю вниз по лестнице. Она схватилась за перила, но силы не хватило. Всё тело предало её. Она покатилась по ступеням — тяжело, безвольно. Хлопнулась о последнюю ступень и рухнула на кафельный пол. Едва заметные следы крови потянулись за ней, как тонкая дорожка. И Гришу уже ничто не могло сдержать. Он вцепился в Влада, сбил с ног, вдавил в холодный бетон. Уселся сверху, и снова пошли удары. Глухие, с хрустом. Костяшки Гриши были уже в крови, а лицо Влада — непонятной формы. То ли кости ломались, то ли просто мир разваливался на части. Тим метнулся к Юле. Она приподнялась, не осознавая происходящего, её глаза были пусты. Он знал: надо заканчивать. Сейчас, иначе будет поздно. Он схватил Гришу сзади, обхватил, потянул, почти поднял на себя. Срывая его с Влада. — Уходим! — крикнул он, не узнавая свой голос. — Уходим, пошли, пошли! Гриша мотнул головой, как будто пытаясь стряхнуть оцепенение. С ужасом посмотрел на Влада и попятился, оглядываясь на каждый шаг. Тим дрожащими руками помог Юле подняться и, придерживая её, поспешил вниз по лестнице. Гриша шёл за ними, всё ещё тяжело дыша. — Ходите и оборачивайтесь, суки! — хрипло орал Влад вслед. — Тебе пиздец, Гриша! Слышишь?! Даже когда они вылетели на улицу, хлопнув домофонной дверью, страх не отступал. Нужно было просто ехать — как можно дальше. Ни времени, ни сил, чтобы проверять, кто в каком состоянии. Тим не смог выдохнуть даже тогда, когда мотор машины наконец заурчал, и они отъехали. Спустя пару кварталов Гриша остановил машину в безлюдном дворе. В салоне повисла гробовая тишина. Никто не решался заговорить. Гриша положил руки на руль и уткнулся в них лбом. Постепенно паника сменилась онемением. Тим, заметив на своих руках пятна крови, медленно повернулся к Юле. Она сидела, не моргая, глядя на болтающийся на зеркале ароматизатор. — Ты как? — выдавил он. Лицо её налилось красным, на щеке уже темнел синяк. Под разбитой губой запеклась кровь, а в спутанных у корней волосах виднелись ссадины. Она медленно опустила взгляд на ладони, попыталась пошевелить пальцами. Один — средний — уже посинел и начал распухать. Гриша выпрямился, резко дёрнул рычаг коробки передач и сказал: — Едем в ментовку. — Я не буду писать на него заявление! — резко ответила Юля. — Будешь, — отрезал он. — Снимем побои. Напишешь заявление. — Я не буду! — повторила она с вызовом. Гриша ударил по тормозу — машину дернуло вперёд. — Нет, блять! Напишешь это ебаное заявление! — рявкнул он. — Мы должны посадить этого ублюдка, ясно?! — Он убьёт меня, если я это сделаю, — сказала Юля. Тоном, каким говорят «меня мама убьёт за двойку». — Да он и так это сделает, влюблённая ты дура! — взорвался Гриша, хлопнув по рулю. — Ты напишешь заявление. А если потом вздумаешь его забрать — я тебя свяжу и запру в гараже, пока тебя не отпустит. Поняла? Тим бросил на него осуждающий взгляд. Гриша чуть смягчился, прикусил губу. — Прости, — сказал он сквозь зубы. — В больницу всё равно надо. А там уже передадут дальше. Не отвертишься. Не в этот раз. Юля молчала. Смотрела на него с упрёком. — Ты же знаешь, я не дам ему снова тебя тронуть, — сказал он уже тише. — Ты дала ему шанс. Мы тоже. Он всё проебал. Пожалуйста, просто пообещай, что это был последний шанс. Я постоянно читаю, как какие-то девушки становятся жертвами: то руку отрезал, то в голову выстрелил. Я не хочу читать о тебе. Он стиснул зубы, сдерживая слёзы. — Тебя привлекут за драку, — сказала Юля, глядя на руки. — В больнице я скажу, что упала. — Уже было, — напомнил Гриша. — Думаешь, прокатит второй раз? — с надрывом спросила она. — Ты не хочешь потерять меня. Я не хочу потерять тебя. Может, Влад и не станет писать снова. Но если мы пойдём первыми — ты тоже под раздачу попадёшь. Пойми. Гриша раздул щёки, выдохнул. — Ладно, — сдался он. — Но ты больше не подпускаешь его к себе. Никогда. Договорились? — Да, — кивнула Юля. Зазвонил телефон. Гриша лениво вытащил его из кармана. Тим краем глаза увидел на экране: звонила Алина. — Да, — сказал он в трубку, осмотрелся и продиктовал адрес. — Ждём. Этот звонок будто вернул их в реальность, дал понять, что мир ещё существует. Гриша достал сигареты и протянул по одной. Юля осталась в машине, а они с Тимом вышли. Прислонились к капоту, смотрели вверх — на развевающееся бельё на балконе третьего этажа. — Спасибо, — сказал Гриша. — Я ничего не сделал, — покачал головой Тим. — Ты меня вовремя оттащил, — тяжело выдохнул Гриша. — В прошлый раз меня Алина оттаскивала. Я тогда ударил её. Не хотел… но вышло. До сих пор стыдно. А ты как-то умудрился не попасть под руку. — Я старался, — нервно усмехнулся Тим, крутя сигарету между пальцами. — Как вообще… Как ты понял, что всё началось? — Юля позвонила Алине, — ответил Гриша, стряхивая пепел. — Алина уже мне. Мы договорились, что я сразу поеду к Владу, не заезжая за ней. И, если получится, подберу кого-нибудь. Ты единственный был по пути. Ничего, кстати, что я тебя с работы выдернул? — Придумаю что-нибудь, — отмахнулся Тим. — У меня остались не отгулянные выходные. Вот и… отгуляю. Гриша улыбнулся, уронив голову вперёд. — Надо как-то вбить Юле в голову, что к нему возвращаться больше нельзя, — тихо проговорил он. — В прошлый раз, видимо, недоработали, раз она снова туда прибежала. Если она не напишет заявление, он и не будет её искать специально. Подождёт, а потом снова начнёт подмазываться — с цветами под окна, через бабушку, как он умеет. Надо сделать так, чтобы даже в голову не пришло к нему вернуться. Остаётся надеяться, что он сегодня выбил из неё остатки любви. — О, вот где вы! — раздался голос Алины, перекрывая гул мыслей. Она подошла, не накрашенная, в домашней одежде, без приветствий, села к Юле на заднее сиденье. Гриша выбросил окурок и раздавил его подошвой. Тим затушил свой о подошву и убрал в карман. Оба вернулись в машину. Мотор загудел. — Так, какая легенда? — спросил Гриша, глядя в зеркало заднего вида. — Как ты упала? — Упала? — переспросила Алина. Юля пересказала все свои доводы против заявления, и Алина нехотя кивнула. Тим заметил, как она насупилась, но спорить не стала. Он тоже хотел бы справедливости, но понимал: если за драку могут привлечь Гришу (а бил он Влада серьёзно), то версия с падением — меньшая из бед. В больнице, едва не вылетая из больших сланец Гриши, что он нашёл в багажнике, Юля ушла в кабинет травматолога одна. Тим посмотрел на свои руки, всё ещё испачканные кровью. Хоть бы их сполоснуть. А белую футболку, наверное, проще выбросить — даже стирка вряд ли спасёт. Гриша тем временем попросил у медсестры ватку и спирт, чтобы обработать раны на кулаках и лице. Где-то в заварухе Влад всё же попал по нему. — Подрались, что ли? — прищурилась пожилая медсестра. — Упали, — спокойно ответил Гриша, смачивая ватный диск. — Катались на бампере с моста. — Подружке вашей больше всех досталось, — покачала головой та. — Так и до летального недалеко. — Да, теперь понимаем, — покивал Гриша с каменным лицом. Тим и Алина сидели молча. Их колени едва касались друг друга, но даже это казалось излишним. Сейчас было не до обычных любезностей — даже «как день прошёл» звучало бы нелепо. Слишком много всего. Гриша метался, то дёргал коленом, то вскакивал и начинал ходить по коридору. Тим почувствовал во рту вкус крови — оказалось, он бессознательно прокусил губу. — Сядь, пожалуйста, — попросила Алина. — Больше нервируешь. — Я переживаю, — буркнул Гриша. — С ней всё в порядке, — пожала плечами Алина. — Вы же успели. — А если бы не успели? — выдохнул он. — Я, если честно, устал бояться за вас обеих. Одну по лицу лупят, другую пытаются споить и... — он осёкся. — И? — вскинула бровь Алина. — Ну, давай. Договори. Будто я сама не понимаю. — Ну так если понимаешь, зачем спрашиваешь? — огрызнулся Гриша. — Может, чтобы ты сам вслух сказал, зачем скрывали от меня настоящую причину драки Тима с Кириллом? — резко бросила она. Тим и Гриша переглянулись. Напряжение повисло в воздухе, как перед бурей. Ни один не смог вымолвить ни слова. — Ну?! — потребовала Алина. — Серьёзно? Вы правда думали, что я поверю в эту чушь про «из-за пиздежа»? — Ты чего сейчас от нас хочешь? — вскинул руки Гриша. Алина метнула в Гришу взгляд, полный обиды и злости, и, не сказав ни слова, прошла через турникет. Гриша тяжело опустился на её место, уронил голову, упершись локтями в колени. На опухших костяшках запеклась кровь, пальцы всё ещё подрагивали. Когда Тим поднялся, Гриша резко схватил его за запястье и потянул обратно. — Не лезь к ней сейчас, — сказал он. — Её триггернула эта тема. — Да, и тем более надо объясниться, — не согласился Тим. — Всё будет нормально. Не убьёт же она меня. Гриша опустил руку. Тим, выудив сигарету, вышел на улицу. После прохладного, пропахшего хлоркой больничного коридора, жара снаружи ударила в лицо, как влажное полотенце. Алина сидела на ступенях в тени крыльца, ссутулившись, будто защищаясь от мира. Тим опустился рядом, словно ничего не случилось, и молча протянул ей вторую сигарету. Мир будто застыл. Во дворике журчал крошечный фонтан, неподалёку урчали моторы, то подъезжая, то отъезжая. Время от времени с другой стороны здания слышалось, как резко тормозила скорая. Пахло свежескошенной травой, и на фоне сигаретного дыма этот запах казался особенно чистым, почти вызывающим. — Почему ты соврал? — тихо спросила она, не глядя на него. — Тогда, когда мы лежали вместе, ты сказал, что это всё сон. Я бы, может, и промолчала, но Жига начал, а я вспылила. — Мы договорились не говорить тебе, если ты сама не вспомнишь, — ответил он. — Не хотели травмировать. — Я спрашиваю не про «мы». Я про тебя, — жёстко перебила она. — Почему ты соврал? — Не хотел делать больно, — сказал он после паузы. — Показалось, что это меньшее из зол. — А если бы я не узнала? Жила бы дальше, считая, что моё поведение ни к чему не приводит, — она смотрела прямо перед собой. — Больше не ври мне. — Хорошо, — кивнул Тим. — А почему ты решила, что я не мог «взорваться из-за пиздежа»? — Потому что ты не из драчливых, — ответила она, водя окурком по сколотой бетонной ступеньке. — Ты сам об этом говорил. Единственный раз, когда ты реально сорвался, — когда меня ударили у бара. Хотя и тогда ты пытался держать себя в руках, несмотря на то, что я сама всё усугубила. — Но нынче я был в стельку пьяный, — пробормотал он. Алина повернула к нему голову, приподняв бровь. Он усмехнулся и покачал головой. — Не пытайся казаться хуже, чем ты есть, — сказала она спокойно. — Ты милашка. — Так я милашка или панк? — подловил он. — Ты дурак, — хмыкнула она. — А это не мешает быть и тем, и другим. — Понимаю, что момент не лучший, — сказал он чуть тише, — но ты выглядишь очень мило. — Что значит «мило»? — задумчиво посмотрела она на листья, шелестящие над головой. — Типа «не дотягивает до красиво»? — Ближе к «симпатично», — нахмурился он. — Ага, ясно, — кивнула она и скрестила руки. Жест, который он хорошо знал. — То есть «ничего, но не вау». — Алина, — он улыбнулся и положил руку ей на колено. Она тут же убрала её, и он чуть потянулся вперёд. — Ты красивая. — Всё, уже поздно, — сказала она, сдерживая улыбку. — И не пытайся загладить вину так. Тебе не идёт. Подтолкнутый до сих пор пульсирующим адреналином, Тим решился — медленно наклонился к ней. Она замерла, не двигаясь, но в последний момент отвернулась, и его губы почти коснулись её щеки. Она тут же встала, отошла к урне и начала шарить по карманам. Тим, выругавшись про себя, встал следом, кулаки в карманах — напряжённые, влажные от волнения. — Перебор, да? — выдохнул он с неловкой улыбкой. — Пожалуй, да, — ответила она, выкидывая окурок и всё лишнее, что нашлось в карманах растянутых штанов. — Давай то, что случилось на стадионе, оставим там. Это не то, что нужно ни тебе, ни мне. У тебя есть девушка. Не делай глупостей. — Понял, — кивнул он, слегка покачиваясь с пятки на носок. В этот момент из больницы вышла Юля. Она демонстративно показала средний палец — гипс добавлял комичности. Её лицо и руки были покрыты мелкими пластырями. Несмотря на синяки и усталый вид, она не производила впечатления человека, прошедшего через ад. К счастью. — Мне уже пожаловались на тебя, — произнесла Юля, неловко закуривая одной рукой. — Это была моя идея не говорить тебе. Так что не злись на парней. Вы с Гришей должны извиниться друг перед другом. Они переглянулись, словно подравшиеся дети под взглядом строгой мамы. Но Алина всё же первой протянула руку, и Гриша не стал сопротивляться. Их пыл поутих, и Юля облегчённо выдохнула. — Какие у тебя планы? — обратилась она к Алине. — Никаких особых. К тебе? — Да. Отвези нас, пожалуйста. — То есть нас не зовёте? — приподнял брови Гриша. — У нас будут женские посиделки. Мы будем пить, а я — плакать, — хмыкнула Юля. — Не хочу, чтобы вы это видели. — Хорошо, — кивнул Гриша и взглянул на Тима. — А ты? — Никаких, — пожал тот плечами. — К тебе? Гриша рассмеялся: — Поможешь мне достать стеллаж из гаража? А потом собрать. С меня — пиво. — Помогу. За время в больнице салон машины раскалился. Из открытых окон в лицо бил горячий ветер, а гул в ушах мешал сосредоточиться. Тим сидел впереди и молча наблюдал за дорогой. Сзади девушки обсуждали, какое «лекарство» им нужно и в каком объёме. Пятиэтажки сменялись высотками, затем — широкими аллеями, где гуляли женщины с колясками и люди с собаками. Постепенно город сменился унылой промышленной зоной. Девушки попросили высадить их у магазина, и Гриша припарковался в соседнем дворе. Перед тем как выйти, они немного помедлили, но потом бросили на прощание простое «пока» и скрылись. Тим нахмурился. — Слова Влада… про то, что нам стоит оглядываться… это правда? — спросил он. — Да, — коротко ответил Гриша. Тим тут же пожалел, что задал вопрос. — Не переживай. Его дружки будут караулить меня. Тебя он вряд ли тронет. У нас с ним уже личные счёты. — Ну, это не мешает мне волноваться за тебя, — усмехнулся Тим, но всё же выдохнул с облегчением. — Я за себя постоять могу, — уверенно сказал Гриша. — Не впервой. — Тогда, может, мне стоит усерднее ходить в зал, — неуверенно произнёс Тим. — Юля шутила, что ты пацифист, — улыбнулся тот. — Зачем тебе это? Ты и так нормально справился с Кириллом. — Чтобы действительно уметь постоять за себя, — пожал плечами Тим. — А если ты считаешь, что хорошо проявиться в драке — это потом ходить с корками на полголовы, то да, спасибо. — И чтобы Алинку защищать, да? — хмыкнул Гриша, подыгрывая. — Давай без этого сегодня, — фыркнул Тим. Гриша рассмеялся: — Ладно-ладно. Придумаем что-нибудь. Гаражи, где хранился стеллаж, располагались под мостом, по которому Тим часто ездил. Рядом — завод по переработке металлолома и свалка за забором, которая с каждым годом росла. Тим ни разу не видел, как туда что-то привозят, но разноцветные пакеты будто появлялись сами собой. Солнце клонилось к закату. От проезжавших над головой машин ощущался приятный прохладный ветер — редкая радость в этот жаркий день. Гриша заглушил мотор и вышел, звеня связкой ключей. Когда скрипучая дверца гаража отворилась, он нащупал на стене выключатель. Тусклый свет лампы выхватил из тьмы пыльное пространство. Тим тут же начал чихать. В лучах света закружились пылинки, как в снежном шаре. Гриша кивнул в сторону дальнего угла. Там, обмотанный малярным скотчем, стоял стеллаж. Добраться до него было квестом, а вытащить — настоящим испытанием. Прежде чем добраться до цели, они начали перетаскивать хлам, прокладывая узкую тропинку. Минут через пять, когда они даже не приблизились к стеллажу, Гриша устало оглядел завалы. — Да, один я бы точно тут не справился, — буркнул он. — Для этого я здесь, — отозвался Тим, перетаскивая объёмную, но лёгкую коробку. — А всё это откуда? — Гараж тоже от дяди достался, — ответил Гриша. — Большинство вещей его. Я заезжал сюда пару раз, но руки никогда не доходили что-то разобрать. Хотя в раньше здесь, помню, было чисто. Среди хлама действительно скрывались вещи, давно забытые. Тим натыкался на палатку, спальные мешки, рыболовные снасти, какую-то экипировку. Заглядывая в коробки, он то и дело замечал приличные вещи, явно достойные второй жизни. Например, кожаная куртка, небрежно брошенная между двумя старыми покрышками. Пальцы Тима коснулись длинной, плоской коробки необычной формы. Он приподнял крышку — и замер. — Нихрена себе… — выдохнул он. — И это просто лежит тут? Он откинул крышку шире и осторожно достал тяжёлую чёрную электрогитару. Гриф на двадцать два лада, шесть запылённых, ослабленных струн. В коробке валялись спутанные провода, медиатор, маленький комбоусилитель. — Хочешь попробовать? — отозвался Гриша через плечо, не отвлекаясь от возни с коробками. Тим перевернул гитару, чуть подтянул струны. Они звучали глухо и натянуто. Когда-то он получил по пальцам металлическими струнами акустики, и след на фаланге напоминал об этом до сих пор. Он поставил аккорд и сыграл простой перебор — глухой звук постепенно оживал, словно инструмент просыпался от долгого сна. Пусть звук был совсем глухим и ненастоящим. Гитара не должна лежать без дела. — Если работает — забирай, — сказал Гриша, обернувшись. — Жалко, что пылится. — Ты мог бы её продать, — вежливо заметил Тим, хотя в глубине души уже прикидывал, где в комнате поставит для неё стойку. Гриша поморщился: — Это ж фоткать, выкладывать, цену думать... да и дядина гитара. Хочется, чтобы она попала в хорошие руки. Считай, я тебя выбрал. Тим сдержал довольную ухмылку: — Спасибо. Он аккуратно уложил гитару обратно в коробку и отнёс её ближе к выходу. — Твой дядя был музыкантом? — Ага. В своё время играл с отцом Алины, прикинь? Потом у них что-то не срослось — творческий конфликт, типа. Дядю из группы выкинули, взяли кого-то другого. А потом мама Алины забеременела, и её отец выбрал семью. Хотя у них как раз был запланирован первый тур. — Прям тур? — удивился Тим. — Ну, по паре городов. Местечковая движуха, полтора фаната, но они реально что-то делали. Кажется, даже диски где-то тут валяются. У них была песня с названием «Алина». Вот, видимо, дядя Слава и решил младшую так назвать. Тим вздохнул, прикусил губу. Работу надо было продолжать — до стеллажа оставалось совсем немного. Но история зацепила. Музыка для него всегда была чем-то личным. Он пытался писать, учился играть, экспериментировал в софте. Когда-то у него была красивая акустическая гитара — редкая удача, досталась почти даром. Но он продал её. Тогда нужны были деньги, а инструмент не должен был пылиться. За пару месяцев он избавился от гитары и скейтборда — символов своей юности. Недавно купил новую гитару. Попроще, но хоть что-то. — Вон там, — Гриша указал на заваленный угол, где над барахлом тянулась старая паутина, — стоит ударная установка. Но сейчас до неё не добраться. Да и собирать — та ещё морока. Тим уставился на две круглые сумки, в которых лежали тарелки. — Глаза-то загорелись, — усмехнулся Гриша. — Чуть ли не сильнее, чем при виде Алины. Вот тебе и мотивация прибраться здесь потом. Стеллаж наконец втиснули в машину, сдвинув вперёд оба передних сиденья. Но багажник всё равно не закрывался полностью. Пока Гриша искал какую-нибудь красную тряпку, Тим осторожно уложил гитару рядом с досками. Через пару минут на конце торчащей палки развевались рваные детские красные колготки — по виду им давно пора было на свалку. И с этим устрашающим флагом они тронулись в путь. Спустя час стеллаж уже стоял в квартире, а пакет с пивом гремел в прихожей. Гриша сразу убрал всё, кроме двух бутылок, в холодильник. После такой выматывающей возни хотелось просто сесть, вытянуть ноги и потягивать холодный, чуть горьковатый лагер. Но стеллаж, словно кокетливо прищурившись, напоминал, что расслабляться рано. Решили всё же сначала передохнуть. Тим достал гитару из коробки, распутал кабели, подключил усилитель. Гриша развалился на диване, развернувшись боком, и наблюдал, как Тим на слух подтягивает струны. — Мой пьяный романтик в прокуренной хате, — тихо напел он, пробуя струны пальцами. — Мне под гитару поёт о любви. Мой пьяный романтик, ему наплевать... он на автомате, он неисправим… Темп не совпадал, аккорды давались с трудом, слова путались — но песня звучала. Удивительно цельно. Тим нечасто пел её под гитару. Даже когда опускал аккорды на полтона, тональность всё равно не шла под его голос. Голос у него был тихий, низкий и немного неуверенный. Петь он мог разве что в толпе на концерте, когда все вокруг кричали в унисон, или в компании, где никто не обращал внимания на осечки. Или дома, стоя у раковины, когда слушателем была только кошка — самая преданная фанатка, даже если он хрипел и мазал по нотам. Или когда записывал каверы: там можно было переписать хоть сто раз, пока не получится один-единственный удачный дубль. Но сейчас ему было всё равно. Он полностью погрузился в музыку и не заметил, как Гриша начал снимать его на видео. — Пустые бутылки, грязные бокалы, чужие затылки, родные вокзалы… — продолжал Тим, осознав, что перепутал слова в припеве. — Типичный бродяга, приличная сволочь… Вся его ложь во благо, вся его жизнь — рок-н-ролл. Он поднял глаза — и встретился взглядом с хитро ухмыляющимся Гришей, нацелившим на него объектив телефона. Мгновенно Тим сменил настроение: от лирики — к балагану. Ухмыльнулся, резко поставил аккорд и неуклюже сыграл рифф, который раньше пробовал только на акустике. На электричке звучало куда сочнее, даже ошибки сглаживались. — Из колхозной молодёжи панковал один лишь я, я носил портки из кожи и был грязный, как свинья! — нарочито фальшиво пропел он, будто в караоке с похмелья. Гриша расхохотался и опустил телефон: — Нормальный переход от попсы к «Сектору Газа». Даже не знал, что ты слушаешь такое. — А что ты имеешь в виду под «таким»? — улыбнулся Тим. — Ну… первое. — Песни Мэри Гу, между прочим, в своё время спасли меня от разбитого сердца, — усмехнулся Тим, будто это была просто шутка, а не признание. — Хотя «Пьяного романтика» я учил ещё тогда, когда снова купил гитару. Это был двадцатый год. В моей жизни ничего похожего не происходило, просто... захотелось петь. — Ты и сам вроде «пьяный романтик», — усмехнулся Гриша. — Да, только песня не совсем про меня, — возразил Тим. — Всё равно жди пьяных сообщений о своей благоверной, — сказал Гриша, поднимаясь с дивана. — Я ей отправил видео. Надеюсь, ты не будешь меня за это бить. Тим отставил гитару и сделал несколько глотков пива — для храбрости и чтобы можно было списать покрасневшие щёки на алкоголь. Когда первая бутылка была пуста, Гриша достал инструменты и крепёж. Времени на сверление оставалось не так много, но пока ещё можно было пошуметь. Хоть Гриша и уверял, что сосед снизу глуховат, не хотелось проверять это на практике. Несмотря на то, сколько лет стеллаж провалялся в забытом гараже, выглядел он прилично. Малярный скотч почти не оставил клея, а редкие следы легко скрывались. Пусть в интерьер он не особо вписывался, зато по высоте совпадал со стоящим рядом шкафом. Тим посмотрел на пустые полки. — А зачем он вообще? — спросил он, доставая из кармана пачку сигарет. — Ксюше нужен для её рукоделия, — ответил Гриша, уже направляясь к балкону. — Хотел сначала купить новый, но потом вспомнил про этот в гараже. Вот, не прогадал. Ну что, перекурим? Может, потом ещё на улицу? — Можно. Они прикрыли дверь, отрезая комнату от свежего воздуха. Закурили. Тима накрыла странная, тяжёлая тоска. Он потер пальцы — те всё ещё гудели от игры на струнах. Гриша приложил телефон к уху, и в тишине были слышны гудки на том конце. На запястье завибрировали часы. Тим разблокировал телефон. Алина: Он нетрезвый и сонный лечит что-то про космос. Жизнь проносится фоном, как объект неопознанный Алина: Я такая пьяненькая, если честно Алина: И, чтоб ты знал, Юля сейчас просто в сопли из-за «Пьяного романтика» Тим: я не планировал Алина: Ей полезно. Проревется и отпустит Тим: может, тебе стоит быть с ней, а не писать мне? Алина: Она ушла умыться Алина: Но если не хочешь, я не буду писать Тим: когда ты не рядом, понять — смеёшься ты или серьёзно — ещё сложнее Алина: Смеюсь, конечно. Ты мне всё спускаешь с рук. Неужели я могу всерьёз злиться после такого? Тим: как Юля? Алина: С ней всё будет нормально. Хуёво, что всё так закончилось Тим: это было ожидаемо Алина: И это тоже хуёво Алина: По поводу того, что было сегодня в больнице... Извини. Жиге сказала, а тебе — нет Тим: вы же просто руки пожали, хаха Алина: Этого достаточно Тим: я на тебя не злюсь Алина: Вот опять. Всё с рук Тим: не могу сопротивляться этому желанию Алина: Как и желанию поцеловать меня сегодня? Тим: мы будем обсуждать это не на равных? во мне всего бутылка пива Алина: Во мне тоже бутылка Алина: Только вина Алина: Это ты тормозишь, когда я трезвая, а ты — нет. У меня таких загонов нет. Если я пьяная — делаю, что хочу. И говорю, что хочу. Алина: Ну так что, ответишь? Тим: я могу сопротивляться желанию поцеловать тебя. просто сегодня, наверное, подумал, что имею право. хотя мы были трезвые. и день. я… наверное, просто нащупываю почву Алина: Наверное? Сомневаешься? Тим: я ещё не рефлексировал Алина: Я пыталась переписать это сообщение несколько раз. Не получилось. Похуй. Просто не делай так больше, ладно? Алина: Можешь считать меня полной сукой Алина: Я просто… не знаю, как это объяснить — За тобой так забавно наблюдать, — сказал Гриша. Тим оторвался от экрана и осознал, как сильно хмурил брови. — Сначала улыбаешься, а теперь — будто на похоронах. Серьёзное что-то? — Типа того, — вздохнул Тим, снова уткнувшись в экран и пробежав пальцами по клавиатуре. Тим: всё в порядке. я же сам тоже, если подумать, вёл себя, как эгоистичная сука. мы же договаривались не делать так, и я понял, что переступил. Алина: Можно ещё один вопрос, пока Юля не вернулась? Тим: спрашивай Алина: Ты так относишься ко мне из-за того, что я насилованная? Тим: как «так»? Алина: Ну, вот так. Извиняешься за прикосновения, спрашиваешь разрешения на каждое действие. Мне в голове это не укладывается Тим: в том числе, скажем так. я держу это в голове. возможно, я бы был чуть свободнее, если бы не знал. но для меня важнее, чтобы тебе было комфортно, чем чтобы я шёл за своими желаниями. так что, если я перебарщиваю — говори. Алина: ... Алина: Прости, что ограничиваю твою свободу Тим: я не об этом Алина: Я понимаю. Но всё равно. Прости Алина: Ладно, Юля вернулась. Мне пора Алина: Хорошего вечера Тим: отдыхай. тебе тоже хорошего вечера Он ещё несколько секунд смотрел на экран, прежде чем заблокировать его. Гриша, слегка склонив голову, курил уже вторую сигарету, откидываясь на холодную бетонную стену. Тим взглянул на свой окурок — тот почти не тронут. Он сделал всего пару затяжек, забыв про сигарету, и теперь достал новую, машинально подкуривая. Мысль крутилась у него в голове, как заезженная кассета: один раз — это не навсегда. Согласие здесь и сейчас не означает согласие в будущем. И он был благодарен Алине за то, что она может сказать «нет». Лучше услышать это сразу, чем потом понимать, что надавил, даже не осознавая этого. Он не стремился быть идеальным. Но хотел быть внимательным. Хотел, чтобы Алине было комфортно рядом с ним. Хоть внутри и шипела та упрямая часть сознания, которая шептала: «прыгай выше головы, добейся, докажи, заслужи». Докурив, они вышли на улицу. На влажной земле у входа в подъезд лежал тёмный пакет с пивом. Воздух был плотным и тёплым, пах пылью и асфальтом, чуть-чуть — выхлопными газами от далёких машин. Они присели на низкую деревянную скамейку у детской площадки. На ней некогда сидели уставшие мамы, а сегодня она скрипнула под двумя парнями, уставшими от взрослых проблем. Качели неподалёку ещё медленно раскачивались — будто совсем недавно на них кто-то играл, но теперь всё стихло. Металлические цепи поскрипывали, будто тоже выдыхали. Где-то на втором этаже распахнутое окно выдавало приглушённые голоса — неразборчивый женский смех, звук ложки о кружку. В остальном — блаженная, густая тишина. Только уличные фонари заливали двор мягким жёлтым светом, отчего всё вокруг выглядело чуть-чуть чужим, как на плёнке. Этот свет будто бы держал их в тепле, не давая развалиться после странного, дёрганого дня. — У тебя было когда-нибудь ощущение, что жизнь идёт через жопу? — спросил Гриша, открывая очередную бутылку. Пена с характерным шипением побежала по горлышку, облепляя пальцы липкой прохладой. — Ну вот опять. — Честно говоря, постоянно, — усмехнулся Тим, открывая и себе бутылку. Крышка упала в пакет. — Я просто... — начал Гриша и замолчал на полпути, будто слова застряли в горле. — До сих пор не могу смириться с мыслью, что у меня будет ребёнок. Ну не готов я к этому. И вообще не хочу. Жизнь куда-то не туда свернула. — Уже поздно метаться, — пробормотал Тим, прикидывая в голове, сколько месяцев у Ксюши. — Тебе главное не попасть в ловушку «в России две беды: отец ушёл из семьи, и отец не ушёл из семьи». — Вот именно, — нервно дёрнул носом Гриша. — Я не хочу бросать ребёнка. И не хочу оставлять Ксюшу. Но, если бы честно, лучше бы этой беременности не было. — Это смело. — Это страшно, — резко сказал он. — Почему вообще такие слова считаются смелыми? — Потому что не все могут себе позволить такую честность. И тем более не все потом могут жить с этим честно — без ненависти к себе или к ребёнку, — пожал плечами Тим, делая глоток. Горечь пива щекотала нёбо, возвращая в тело. Гриша судорожно отпил, вытер рот тыльной стороной ладони и уставился в тёмное пятно под ногами, где пена от бутылки уже впиталась в пыльную землю. — Я вот ещё подумал… Что после рождения ребёнка моя жизнь кончится, — выдохнул он. Голос у него был тише обычного, будто чужой. — Станет не моей. Больше ничего не будет. — Почему это? — хмыкнул Тим. — У Ксюши, может, и закончится. У тебя — нет. Ты же парень. Тебе будет позволено «уставать на работе» и приходить домой к ужину. Будешь героем в глазах бабушек во дворе. Гриша посмотрел на него так, будто незнакомца увидел. — Ты кто такой вообще? Где Тим? Он бы такой херни не сказал. Тим рассмеялся. — Мне просто нужно было проверить, как ты отреагируешь. Теперь знаю: херня. Значит, ты сам не веришь в это. — Ребёнку нужен отец, — сказал Гриша тише, почти шёпотом. — Я это понимаю. Но это значит, что у меня уже не будет возможности делать то, о чём я мечтал. Всё, конец. — Ну, пара лет, — пожал плечами Тим. — Сначала он будет реветь каждую ночь и писаться под себя, но потом в сад, потом в школу. У тебя снова появится время — и на себя, и на Ксюшу. А в конце концов, он вырастет. — Ага. Через восемнадцать лет. Мне будет сорок. Куда я с этим всем? — Думаешь, в сорок всё заканчивается? — удивился Тим. Хотя и сам частенько боролся с этим ощущением. Мама когда-то сказала: «Жизнь после сорока только начинается», и он старался в это верить. К этому времени у тебя может быть всё, что когда-то было целью: жильё, заработок, взрослые дети и немного спокойствия. — Да хрен знает, — пожал плечами Гриша. — Просто мне кажется, что начинать с нуля в сорок — это как пытаться завести мотор у машины, которая простояла двадцать лет в болоте. Ну кто меня тогда вообще возьмёт всерьёз? Я вот раньше хотел быть актёром. Учиться этому в сорок? Да кому я нужен — старый, скучный мужик? Они оба обернулись, когда за спиной послышались лёгкие, но быстрые шаги. Гриша вздрогнул, а Тим, прищурившись, молча надеялся, что их разговор не слишком резал тишину. Ксюша, освещённая приглушённым светом фонаря, приближалась неспешно, но в её походке читалась настороженность. Подойдя, она без слов обняла Гришу, будто проверяя, цел ли он. Он напрягся — будто готовился защищаться словами. — Ты чего не написала, что едешь домой? — пробормотал он, бросив виноватый взгляд на пакет с пивом. — Мы стеллаж привезли и собрали. Посижу немного, ладно? — Ладно, — ответила она сдержанно. — Что с лицом? — Юлю спасали, — выдохнул он. — Опять от Влада… — Ты перестанешь когда-нибудь подставлять себя ради других? — её голос дрогнул, но не от жалости. Тим отметил, как на свету проступал контур живота под её белой блузкой. Живот ещё маленький, но уже не скроешь. Её молчание — не осуждение, но напряжение между ними росло, словно в воздухе что-то сгущалось. Ксюша шагнула к скамейке, явно собираясь остаться — то ли проконтролировать, то ли просто быть рядом. Но в этот момент двор, до этого затихший, будто замер, словно в преддверии бури. Из темноты донёсся голос, грубый, хриплый: — Эй, ублюдок! Тим сразу понял — это Кирилл. Его голос узнавался мгновенно, как сирена — не столько по тембру, сколько по вызываемому чувству опасности. Топот ног усиливался — не бег, но уверенное наступление. Плотные тени двигались к ним между припаркованными машинами, как охотники в зарослях. — Уходим, — шепнул Гриша резко и подтолкнул Ксюшу к подъезду. — Что происходит? — выдохнула она, пытаясь упереться и остаться, но Гриша уже не просил — он вёл. — Уходим, — повторил он, кивнув Тиму. Тот тоже двинулся, отступая боком, не спуская глаз с приближающихся фигур. Они почти добрались до двери, когда четверо парней пересекли двор. Тим успел узнать двоих — тусовка, дом Влада. Кирилл — впереди, с лицом, от которого у Тима закипала кровь. И всё же — в груди звенел страх. Прямой, животный. — Чё побежал-то, псина? — шагнул вперёд один, высокий, с вытянутыми руками. — Отвечать будешь? — За что мне тебе отвечать? — рявкнул Гриша, открывая дверь и запихивая Ксюшу внутрь. Руки дрожали, но он не отступал. Он обернулся — не для себя, а чтобы убедиться, что Ксюша зашла. Тим застыл на пороге. Уйти внутрь было бы безопаснее. Остаться — правильнее. Он шагнул назад, оставаясь снаружи. Ксюша обернулась, глаза в панике. Гриша взглянул на неё — потом на Тима. Они встретились глазами. Ни слова, но решение было обоюдным. С глухим щелчком дверь подъезда захлопнулась. Тим не успел пошевелиться. Кирилл рванул вперёд и со всего размаху врезал ему предплечьем под горло, прижав к щиту с объявлениями. Звон металла, треск бумаги — потом кулак. В живот. Воздух вышибло, но согнуться не дали. Всё, что вырвалось, — сдавленный хрип. Гриша бросился было вперёд, но трое сразу навалились на него. Один в живот, другой — в висок. Как свора собак. Без чести. Без правил. Он пытался отбиваться, но движения были беспорядочны, будто тонущий бьёт воду. Тим, задыхаясь, изловчился и пнул Кирилла в колено. Тот выругался и отшатнулся, давая Тиму шанс вырваться. Резко оттолкнувшись, Тим встал на ноги и вскинул руки. Сжатые кулаки, тяжёлое дыхание, слипающиеся от крови губы. Казалось, он готов. Но Кирилл был быстрее. Размашистый удар — и всё потемнело. Секунда. Две. Тим упал на бок, руки автоматически защитили лицо от плитки. Но всё равно рухнул. Воздуха в лёгких не было. Он ловил ртом ночь, как рыба ловит воду вне аквариума. Позади, в кромешной какофонии ударов и хрипов, слышались глухие стоны Гриши. Сопровождаемые криками подонков, которые били, не замолкая, как будто за каждый удар им платили. Тим едва осознавал, что происходит. Всё стало вязким и смазанным, как в дурном сне. Звуки вокруг будто ушли под воду — слышался только собственный пульс и тонущий в черепе гул. Он лежал, прижавшись к бетону, и каждое движение давалось через боль. Главное — понять: он жив. Пока ещё жив. Кирилл не стал его добивать. Не из милости — просто у него была другая цель. Их цель. Все четверо пришли за Гришей. И получали своё. Четыре пары ног работали по нему слаженно, как отлаженный механизм. Тим, дрожащей рукой ухватившись за бетонную мусорку, медленно поднялся. Кровь капала с подбородка. Перед глазами плыло. Он смотрел, как Гришу пинали — в спину, по рёбрам, по ногам. Тот не сопротивлялся. Он свернулся, как морская звезда, пытаясь защитить хоть что-то. Каждая секунда наблюдения была пыткой. Тим чувствовал, как в нём что-то рвётся — что-то важное. И в тот момент ему в голову врезалась одна-единственная мысль. Если бы можно было прожить жизнь заново — что бы он изменил. Глупый вопрос. От него отмахиваются, говорят: «я бы ничего не стал менять» — и лгут. Тим не мог позволить себе такую ложь. Он уже знал: этот вечер — тот самый момент, о котором он будет жалеть всю жизнь, если ничего не сделает. Он увидел торчащую из мусорного ведра бутылку. Почти пустая. Внутри — мутный осадок дешёвого пива и запах, будто тухлая кислятина. Пальцы сжали горлышко. Первым импульсом было бросить её в голову ближайшему нападавшему. Вместо этого он обрушил её о кирпичную стену подъезда. Звон стекла прорезал возню. Осколки разлетелись веером. В его руке осталась «розочка» — острые, сверкающие края. Он поднял её, вытянул вперёд, как клинок. И стоял. Глаза Тима, распухшие, заплывшие, горели смесью страха и ярости. Он переводил взгляд с одного врага на другого. Молчал. Но в этой тишине — в его молчании — было больше угрозы, чем в любом крике. И тут — впервые за этот вечер — ему показалось, что он снова слышит. Где-то вдалеке раздалась сирена. Сначала тихо, будто наваждение. Но она приближалась. Нападавшие замерли, переглянулись. Плечи их поникли, агрессия сменилась тревогой. Один толкнул другого в спину, и те развернулись. Секунда — и они уже растворялись в темноте двора, как крысы, когда в подвале включают свет. Красно-синий проблеск мигал в проёме между домами. Подъездная дверь приоткрылась. Ксюша — на пороге, бледная, как полотно. Она увидела Тима с осколком в руке и, застыв, перевела взгляд на Гришу. Он лежал на боку, кашляя кровью на плитку. Она шагнула вперёд — и пошатнулась, инстинктивно обхватывая живот. Её дыхание участилось. Гриша поднялся. Медленно. Его шатало, как пьяного. Он сделал шаг к ней — и тут его схватила рука в форме. Полицейский. Резко, чётко, по уставу. — Отпусти, блять! — рявкнул Гриша, но тот только сильнее сжал. Тим, не отпуская бутылку, застыл. Сердце колотилось — страх возвращался, но теперь с другим лицом. Не уличным. Государственным. Он выронил стекло. Горлышко ударилось о плитку и отлетело в кусты. Следующее, что он понял — его уже держат. Скрутили. Тащат. Всё происходило слишком быстро. Воздух будто стал густым. Он задыхался, и не от боли — от неизвестности. — Скорую вызовите! — заорал Гриша, упираясь ногами в землю. — Она беременна, вы чего, блять?! — Мы ничего не сделали… — пробормотал Тим, голосом глухим, как после оглушения. — Разберёмся, — коротко ответил один из полицейских. — В участке. Полезай! Их затолкали в машину — жёстко, без деликатности. Дверь захлопнулась с резким металлическим щелчком. Гриша, прижавшись лбом к стеклу, бил в него кулаком и пытался разглядеть Ксюшу. Один из полицейских остался с ней. Это хотя бы немного успокаивало. Тим сел, сгорбившись, на пластиковое сиденье. Закрыл лицо руками. Кожа пылала, губы распухли, внутри щеки — порванная плоть. Металлический привкус крови смешивался с оскоминой стыда. Машина дёрнулась, тронулась. Гриша сдался — перестал биться. Просто сидел. Тим тихо выдохнул. — Когда надо — не дождёшься, — прошептал он, без силы. — Участок через квартал, — проговорил Гриша, глядя в окно. — Наверное, Ксюша вызвала. — С ней всё будет в порядке, — сказал Тим, всё ещё не открывая глаз. — Я надеюсь, — ответил Гриша. Но звучало это как молитва.