моя декабрьская ломка

      Я чувствую всё. Лиса – ничего. И в этом, как ни крути, загвоздка.         Мы – граница, противоположности. Горячее и холодное. Вязкий июль и колющий декабрь. Моё распирающее грудь биение сердца и её звенящая пустота. И никогда – посередине. Я утверждаю про себя, что компромисс – нудятина и конформизм. Ничего весёлого. Это для тех, кто не умеет выбирать. Я – выбираю. Всегда. Целиком и полностью, без тормозов. Лисе же, честно говоря, абсолютно побоку. Она в принципе такая – молчаливая, безучастная. Больше курит, вальяжно, плавно, будто мир на паузу ставит, да и стреляет глазками. Красиво. Завораживает. Думаю, поэтому я её и выбрала.         Но знаю, что она не чувствует меня, не понимает. Знаю, что раздражается от моего очередного рваного вздоха, перед тем как начну безостановочно говорить. Говорить – только бы заполнить повисшую тишину комнаты. Я могу разговаривать за двоих, если не за троих, что уж скрывать.         Её безразличие – яд и вакцина одновременно. Она никогда не смотрит на меня, как на ту, с кем разделяешь постель. Лишь сквозь. Будто я не имею смысла; слова, изливающиеся из моего рта, – фальшивка и ересь. Замолкаю. Лиса не замечает. Отворачивается, утыкается в стену. Иногда всё же мямлит короткое: «Продолжай». И я цепляюсь, как и за любой лишний жест, взгляд, будто утопающий за кислород. В ней слишком мало загадочного чего-то для тепла.         Иногда мне кажется, что, если я крикну на октаву тише, обниму слегка сильнее и скажу на предложение меньше, она увидит. Проснётся от такого затяжного сна одним солнечным утром и скажет: «Я тебя люблю». Но этого не произойдёт. Я знаю.         Между разгорячёнными, потными телами я ощущаю себя как рыба в воде. В своей тарелке. Грязной, разбитой, лениво склеенной малярным скотчем, но своей. Взгляд давно затуманен, лёгкие набиты стойким ароматом спиртовых духов девушки, что так нагло влезала в моё личное пространство. Хотя, какое уж тут пространство? Шучу, оно давно растворилось, а я – за ним следом. Я – больше не я. Моего «Я» никогда и не существовало. Не подумайте, Я не жалуюсь. Моё тело и сознание – расщеплённая штука. Они ну вот никак не работают в тандеме.         Ноги гудят от танцев на пьяную голову. Наутро мне не будет стыдно. Стыд – херь собачья, придуманная зажатыми святошами, дабы воспитывать себе подобных. «И устыдились, что наги и сшили смоковные листья…», – брехня и провокация. Я бы эти листья то и дело срывала. Уж простите, я – не Ева. Не моё предназначение. Стыд – это когда кто-то смотрит. А если глаза закрыты – ничего и не было.         Музыка пульсирует где-то внутри, и органы подпрыгивают вместе с ударными. Всё ярко, смазано; я теряюсь и мне нравится. Плотнее прижимаюсь к ангелоподобной – волосы волной, грудь туда-сюда. Красиво, но глазам зацепиться не за что. Она не заставляет хотеть, не вынуждает прогнуться. Пустышка. Принцип: на таких время не трачу.         Делаю очередные восьмёрки бёдрами и чувствую взгляд. Вязкий такой, тягучий, будто золотистый мёд в банке, растекается по моему телу. Липко. Он ползёт сверху-вниз и обратно, измазывает, заставляет скукситься. Других. Не меня. Я сильнее грудь расправляю, свожу лопатки. Лямка платья спадает, но не спешу поднимать. Пусть смотрят. Пусть любуются, пусть завидуют. Просто пусть.         С трудом отлипая от очередных упрямых рук, я на ватных ногах вываливаюсь из толпы. Губы сухие, хмельную улыбку кривлю, веки прикрываю, жмурюсь, аж до звёздочек. Мне хорошо. Возможно, даже слишком. Чувствую, как тело к небу подняться готово от этой бесконечной лёгкости в конечностях, и желание превратиться в пушистое облако, что мягко плывёт по течению, растёт с геометрической прогрессией. Тогда и вижу её. Впервые.         Мою декабрьскую ломку. Мою Лили. Свет очей моих.         Она, как и всегда, печально сидит в углу, на выступе панорамного окна. Курит. Лениво подносит зажатую сигарету меж указательным и средним, фильтр губами обхватывает и тянет дым. На свёртке след от помады остаётся. На ней – полуплатье-полубалахон змеиный, струящийся по подтянутому телу, словно шёлк. Ноги в сапогах до колена запрятаны, и потёртые острые носки смотрели прямиком в потолок. Каблук, очевидно, мелкие царапины оставляет, ведь водит ими Лиса вперёд-назад, но ей не до этого.         Манобан – будто великомученица, глядит на меня. Выжигает. Тогда я думала, что заинтересовала. Сейчас понимаю –завидовала. Всему подряд. Тому, как танцевала, свободно, что, казалось, весь мир вокруг меня исчез. Или же тому, как легко подсела к ней, молча, по-детски наивно. Она скользнула взглядом – коротким и сухим. Будто я не имею смысла. Нагло выхватываю сигарету из худых пальцев.         Затянулась – хоть делать этого напрочь не умею. Хотела показаться опытной. В горле – пожар: никотин царапает стенки гортани, заставляет закашляться и глаза слезами наполнить. Для других – позор, для меня – смех. Смеюсь я громко, истерично. Ладонь о чужое колено – холодное, костлявое, будто мы уже сто лет знакомы. Внутри неё, кажется, синтепон. Как у игрушек плюшевых. Она похожа на забытого на пыльном чердаке медвежонка: каштановые волосы взъерошены, словно их долго-долго не расчёсывали, а редкая чёлка падала на глаза. Жаль. Симпатичные.         Стеклянные, правда.         Думаю, бесила я её с самого начала. Смотрела она так, будто я должна ей что-то. С раздражением, отстранённостью – кожей чувствуешь, как нож по рёбрам – привязывает. Наверное, именно это и держало меня рядом. Всегда так – тянет туда, где меньше всего ждут. Как же мне хотелось нравиться ей до режущей боли в груди.         Хоть и ненавидела её в то же время: за все эти взгляды оценивающие, примеряющие меня будто платье в магазине – подойдёт ли. Не буду ей к лицу – повесит на место.         — Ты всегда такая громкая? — прохрипела Лиса, не глядя. Её голос звучал тихо, особенно по сравнению с шумной музыкой, которой были окружены. Я слегка наклонилась вперёд, явно ближе, чем следовало, и кривой изгиб губ украсил моё лицо. Ей это не по душе.         — Может быть, — пожимаю плечами я, опуская взгляд на её ноги. — Мне нравятся твои сапоги.         Молчит. Хмыкает и забирает сигарету из моих подрагивающих пальцев. Делает вид, что не чувствует дискомфорта от сокращённого расстояния и моего дыхания на своей скуле. Позволяет. Зелёный свет даёт.         Тогда-то я и решила – мы теперь вместе. За двоих, ибо мне так захотелось. А она не возражала.         Лиса никогда не говорила ничего против. Даже когда я потащилась за ней после вечеринки, более инстинктивно, нежели из собственного желания, она и слова не вымолвила. «Упёртая», – скользнуло этакое слово в моей голове, заставляя лыбиться и ногами быстрее перебирать, дабы угнаться.         И я думала – любовь. А она… кто её там знает. Сама себе на уме эта Лалиса-не-трогайте-меня Манобан. Нарочито глаза закатывает даже когда я сижу-качаюсь на перилах балкона. Подо мной минимум этажа три, ветер пятки нагие лижет, заставляет посильнее пальцами в перегородку вжаться. Меня раздражает сигаретный дым. Он горький и вонючий, впитывается в одежду, волосы, забивает всё пространство лёгких, но с Лисой по-другому. Никотин её не портит. Она – будто душистый сосновый лес после дождя да тяжелый аромат древесины, что оседает на любой мебели, шлейфом за ней тянется, напоминает о её существовании.         На самом деле я много чего ненавижу: запахи резкие, сухие сообщения, безразличие. Но в Манобан этого хоть отбавляй. Каждое её скромное «угу» в переписке расшифровываю наощупь, будто шрифт Кегеля, как священные послания к римлянам.       «Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху», – правда в моём случае – продана Лисе. Без возврата. Бирку ведь давно оторвали. Она – зависимость, а я та, кто клянётся, что затяжка последней была, оправдывается, что такое не убивает, и позже возвращаюсь.         — Слезь, — фыркает девушка, смотря куда-то вдаль города. Хоть голос и ровный, я посчитала, что волнуется. Что переживает, не хочет, чтобы свалилась ненароком.         Быть с Лисой – странно. Я не могу молчать, не могу жить в тени, как призрак. Она замороженная. Казалось – смогу подогреть. Не вышло, хоть и продолжала есть, даже холодной, даже безвкусной, в надежде, что что-то изменится. Что она изменится. Захочет.         Истина лишь в том, что никогда не хотела.         Но всё равно живот сводит. Болезненно, охота скрутиться в три погибели и завыть, жалостно так, с придыханием. Может, тогда она спросит, как я, и не из надобности? Может, склонится рядом и проведёт ладонью по хребту? Чувствую, если сделает так – крылья полезут, прямо на том месте, где руки её были. Улыбка по лицу расползается, я таю. Даже представления о тепле Лисы вызывают внутренний взрыв.         Она же особенная. Для меня. Я уверяю себя в этом, вдалбливаю, чтобы поверить.         И всё же спрыгиваю, следую за ней в прохладную квартиру, наполненную запахом вранья самому себе и лёгкого незаметного отчаяния. Грудь надеждой заливает, воодушевлением – ребяческим. Мы не говорим, скрываемся за дверьми противоположных комнат, как и всегда.         Проходит время, но живём всё так же, как соседи: я стараюсь не попадаться на глаза, не раздражать, дышать потише и говорить поменьше; она… ну, что-то да пытается. Может, меняется, внутри, просто я этого не вижу. Желаю верить в это.       А она подходит со стороны, тихо, кружку с чаем на край стола ставит, пока лёгкий пар оттуда валит. Вручает, будто это что-то бóльшее, чем подарок. Я смотрю растерянно, ресницами хлопаю, и зрачки туда-сюда дёргаются: то на чашку, то на Лису. Она хмурится, отходит на шаг, словно прячется от меня.         — Горячий, — предупреждает и смотрит прямиком на меня. Теми глазами, что говорят: «Я всё поняла. Я выбираю остаться». Мои же – искрами наполняются. Выгляжу, наверное, как верная собака, что с восхищением на хозяина смотрит, но мне плевать: давно я свою гордость растоптала. Потянуться к ней даже не успеваю, как за угол сворачивает, в темноте исчезает.         Не знаю, что хотела Лиса этим сказать. И почему чай отдала. Может, перепутала с кем-то?         Мне было плевать, я за это хватаюсь, самими когтями впиваюсь. Вот она — забота, то тепло, что я так долго искала. Отпиваю жидкость, чувствую пряный, терпкий привкус – тот самый, что я не выношу. Но это принесла она. Сама. Только для меня.       Я морщусь, когда чувствую вкус этот на языке, но за зубами прячу. Думала, что вот-вот и всё закрутится-завертится.         Но в ту ночь что-то надломилось. Будто трещиной-молнией по потолку поползло.       Я лежала к ней слишком близко, дышала чересчур часто, от чего волосы на лисином затылке приподнимались. Я не смела трогать, но негнущиеся пальцы тянулись к плечу Манобан, хотели прикоснуться, хотели быть скинутыми одним невзрачным движением. Как и всегда.       Не могла заснуть. Долго. Мысли, такие безжалостные и острые словно иголки кактусовые под кожей, застревали, прокручивались снова и снова. Смотрела, как она дышит, считала вздохи.         Один… два… три…       — Ты постоянно смотришь, — эхом раздаётся шершавый голос Лисы. Она не поворачивается, всё также отвёрнута от меня, но я почти что могу видеть её глаза. Потерянные, будто у маленького оленёнка, на глазах которого убили мать из ружья. Они такие же большие, такие же карие и такие же печальные, словно жизнь из них живцом забрали.         — Ты красивая, — я замялась, закашлялась, — сложно удержаться.         — Тебя слишком много, — выдыхает она, накидывая одеяло на плечи посильнее, зарываясь в него.         И всё. Три слова, а во мне уже осколки разлетаются. Лежу, смотрю в потолок, слушаю, как сердце в ушах бьётся. Что я сделала не так? Почему она всё же не полюбила меня? Я делаю недостаточно?         Я ведь просто хотела, чтобы меня увидели. Чтобы она заметила. Разгадала, поняла.         Но ведь понимаю – ей просто-напросто неинтересно. Не загадка я. Для неё вся сущность моя на поверхности плавает. И любить взаимно не будет.       Утром я ей даже не написала. Никаких «целую», круглый ноль в пожеланиях хорошего дня на счету, и внутри от такого не колыхнулось. Для меня это почти подвиг – не вцепиться в телефон зубами, только лишь глаза продравши. Сейчас же, мобильный валялся экраном вниз, аж пока не завибрировал. Сообщения Лисы как и всегда были сухими, что теперь вызывало долю зудящего раздражения в грудной клетке, нежели загадку.       Конечно же мы виделись: встречались на лестничной клетке, во дворе перед подъездом, и каждый раз надежда увидеть что-то новое ударялась, словно волнорез, о короткое хмыкание и лёгкий кивок головы. Она напоминала мне робота, вся такая же безжизненная, эмоций лишённая, действует, будто на автомате. Или она такая только со мной? От пустоты между нами ставало зябко, и я плотнее язык к нёбу прижимала.       Даже болтать перестала, как и хвататься за рукав кофты, дабы внимание на себя обратить. Перестала держаться за руку лисину так, что казалось вот-вот и её у меня украдут. Она всё равно даже не заметит.       В один из таких дней она зашла ко мне. Я сидела в углу дивана, уложив книгу поудобнее на коленях, даже глаза не подняв. По одному запаху понятно, кто пришёл. Правда, почему-то он теперь казался мне слишком тяжелым, таким, что мои лёгкие не выдерживают, выкашивают его. Лиса, стуча каблуками тех же сапог, которые я заприметила ещё в ночь нашего знакомства, уселась на самый край, обернулась на меня, взмахнув волосами. Не зацепила.       Мы не говорили. Молчание, как тяжелое мокрое одеяло, накрыло нас, и дышать становилось тяжело. Я не отрывала взгляда от напечатанных страниц, она – рассматривала картину на стене.       — Ты чего такая? — спрашивает она, будто не меня, а полотно, стягивая брови ближе к переносице.       — Ничего, — пожимаю плечами. Во мне и впрямь ничего не осталось. Ни трепета, ни той безумной любви, которой я сочилась пару месяцев назад.       Она не ответила. Посидела минут десять и ушла, тихо прикрыв за собой двери входные. Замерла на секунду, в самом проёме, но не взглянула. Иногда я думаю о том, загорелась бы я вновь, обернись она? Дала бы второй шанс, попробовала бы снова? Не знаю. Не могу дать ответ. Знаю только то – что «нас» не существовало, и таинственное «мы» создано моими богатыми фантазиями. На дверь уставилась, именно на то место, где она стояла. Взгляд потупила, в горле пересохло, но не встала. Я слишком долго гонялась.       Мы шли под лёгким весенним дождём: она чуть впереди, я за ней. Ветер по щекам бил, пока старалась темп сравнять, перебирая замёрзшими ногами. Лиса никогда не старалась идти медленнее ради меня, будто не думала, что это в принципе нужно. Пока смотрела на её затылок думала, а хочу ли вообще догонять? Хочу ли бежать за ней, такой молчаливой и безучастной? Мне ведь больше нечего сказать – слова растворились в воздухе, как дым от тлеющей сигареты в её руках.       Капюшон с головы сполз, позволив тёмным волосам намокнуть. Шум улицы успокаивал, раздавался эхом в ушах. Замерла. Манобан не услышала. Продолжила шагать вперёд, всё больше увеличивая расстояние между нами. Я шла не вместе с ней – лишь в том же направлении. По инерции. Ибо привыкла. Мелкие капли скатывались по моему лицу и я чувствовала облегчение.       Смотрела ей вслед, пока лисин силуэт не растворился в серой массе людей. Мыслей в голове не было. Приятная пустота. На лице – кривая улыбка, в душе – покой. На пятках развернувшись, я двинулась в противоположную сторону.       Одна.