Шёпот мертвых

      Кто угодно скажет, что кладбище — самое неудачное место для рождения ребёнка. Это уже само по себе оксюморон, кладбище — и тут же рождение! На кладбище положено умереть и лежать молча, а не издавать первый писк, сообщающий фрескам Святых, что вот он - ты! - родился.       Не говоря уже о том, что здесь совершенно промозгло, тоскливая атмосфера, пропитанная свечным дымком не располагает к оптимистичному взгляду на жизнь (да вообще к взгляду на жизнь, ха-ха). А местный священник — отец Франциск — тот ещё буян. Мама говорит, сколько она себя помнит, святой отец неизменно любил две вещи: креплёное вино и физические наказания для согрешивших детей. Мама сама не видела, как Франциск поднимает святую правую руку на ребёнка, но регулярно это слышала, приложив ухо к двери его кельи. Кстати, чаще всего грешили допубертатные (чего бы это ни значило) мальчики, и святой отец уделял особое внимание воспитанию таких юнцов.       Вообще, мама считала, что кладбище, несмотря на его мрачный символизм — отличное место для взращивания молодняка. Безопасное, в первую очередь: все новые жильцы обыкновенно невероятно тихие и воспитанные люди. Они не шастают днём, не куролесят в ночи, если приходят в гости поговорить — никогда еще не было такого, чтобы жилец перебил душу изливающего, и какую бы невероятную околесицу не нёс посетитель, он будет выслушан до последнего слога.       Стоит ли говорить, что жильцы всегда были одеты с иголочки? Мама рассказывала, как однажды наблюдала заселение пары — молодой мужчина в чёрном костюме вроде не был ничем примечателен, зато его спутница едва помещалась на своём месте, настолько пышным был её наряд, выбранный на новоселье. Мама вспоминает, казалось, сейчас дева вспорхнёт и превратится бабочку, самую вкусную бабочку среди тех белокрылых, что парят в полдень над грядками монастырской капусты.       Или маленькие жильцы. Под стать большим, они часто одеты будто в кукольные платьица и нелепые из-за своих размеров пиджачки с галстуками, но у маленьких жильцов была занятная традиция — на новоселье почти каждый брал с собой животное, сшитое из ткани, или кипу бумаги, испещренную закорючками, обернутую в толстую кожу, где притягивала взгляд блестящая нашлёпка. "Holy Bible" или что-то подобное, у отца Франциска таких много, но мы ни разу не видели, чтобы святой отец смотрел на закорючки, нарисованные на листах кипы.       А ещё я рос. А маленькие жильцы нет. Они всегда останутся маленькими, объясняла мама коротко.        Она тоже уделяла много времени моему воспитанию, даже когда, спустя год после меня, родился мой младший брат (ещё раз усмехнувшись над смыслом существования кладбища).       Мама всегда старалась не просто прокормить нас, куда более — благодаря маме каждый приём пищи превращался в таинство трапезы под отсветами свечных огоньков, бликующих в стеклах оконной мозаики. Помню, как впервые попробовал лягушку, тогда ещё мама сказала, что во Франции этот уморительно дрыгающийся в предсмертной панике пучеглазик — настоящий деликатес. Это она слышала от прихожанок, когда хоронили, кажется, какого-то "толстого кошелька" одной из них. Зачем хоронить кошелёк, я так и не понял, но мама не обманула; лягушка оказалась настолько вкусна, что мы с братом едва не подрались за её последнюю пятнистую пяточку. Мама смеялась. Аккуратно сметая косточки, она поторапливала нас с братом: —Умойте лица и вытрите ручки, и сейчас мы с вами тихо, как мышки, шмыгнём на балкон.       Я жуть как любил ходить с мамой и братом на балкон! С его высоты можно было видеть, как люди на строгих деревянных скамьях, затаив дыхание, ждут, когда перед разномастными трубами в углу часовни сядет человек, облаченный во всё черное, лишь с белым пятном на шее, когда он дотронется пальцами до ровных рядов черных и белых палочек, и тогда трубы мгновенно и на ближайшие полтора часа исторгнут под набелённые своды совершенно потусторонние звуки, от которых мы с братом в благоговении замирали, чувствуя вибрацию в груди, и съеживались у мамы в объятиях. Совсем как тот мальчик на фреске напротив нас, укрытый бирюзовым покрывалом своей матери. —Мама, а это мы? — Однажды спросил брат, указывая на фреску корявеньким крошечным пальчиком. —Милый, ты что, это же Святая Мария Магдалена и её сын! — Мама высоко и нежно смеялась нашим наивным вопросам. — Я вам про них расскажу, если обещаете быстро лечь спать на рассвете после ужина.       Я обожал мамины истории на утро перед сном, ждал их не меньше, чем лягушку, улитку или случайный кусок сыра на ужин (мама говорила, что гости жильцов иногда делятся снедью).       Правда, в этот раз нам пришлось лечь без ужина — мама очень не хотела спускаться с балкона, пока в часовне не уляжется паника. Пока одна молодая и чопорная леди с огромными, смешно буцкающими шарами под тугим жакетом (да он же сейчас треснет на ней, как кожа на той лягушке!) не перестанет визжать ультразвуком и махать руками как ветряная мельница.       Стыдно признаться, но я самым прямым образом виноват, что мы ляжем спать на голодный желудок. Я заметил перед человеком, сидящим лицом к трубам, на полочке над теми самыми черно-белыми рядками (пюпитр, мама сказала, что это пюпитр, а сами трубы называются одним словом — орган), кипу бумаги с закорючками. Я уже много раз видел закорючки, но эти были какие-то не такие, необычные, по правде говоря, они больше напоминали ровные чернильные кляксы с ножками.       Как бы там ни было, я хотел поближе рассмотреть эти закорючки, бесшумно склонившись над плечом музыканта, но пока приближался, задел причёску чопорной леди со смешными шарами. —Уйди, тварь, демон, это нечисть, нечисть в доме божьем, люди добрые! — Задел волосы, а изрыгает как все органные трубы вместе взятые. Господь Всемогущий, я же не голову тебе оторвал!       Зато если бы мама не подоспела вовремя, меня бы на части разорвала обезумевшая толпа. —Милый, нельзя трогать людей! — Мамины бархатные объятия непробиваемой защитой смыкались над моей головой, отрезая вопли прихожан и всполохи огней. — Люди терпеть не могут, когда мы к ним прикасаемся! —Мамочка, но я ведь нечаянно! Я не хотел, я ведь даже её не ударил, почему она так кричит, мама? —Не все люди нас любят, мышонок. — Мамины ногти ласково царапают мне кожу на макушке, пока она поглаживает нас с братом, укладывая в колыбель, стоящую там, где ни один шальной рассветный луч не потревожит наш сон. — Ты ни в чем не виноват, но впредь лучше не появляйся в толпе и никого не трогай, особенно, когда этого не ожидают. Хотите, я расскажу вам про ноты и музыку? То, на что ты засмотрелся, мышонок, называется "ноты".       Мама с глухим шохором укрывает нас от утреннего холода, её тихая повесть уносит нас на тысячи лет назад, на аудиенцию к Полигимнии и Эвтерпе; и несмотря на недоразумение, едва не стоившее мне жизни, я мысленно согласился с мамой, кладбище — отличное место.