«Для тебя — даже в форме врага»

---

Река Стрежень лениво несла свои темные воды, как расплавленное стекло, отражая небо, пылающее багрянцем и золотом – цвета грядущей осени, цвета медленного увядания мира. Воздух, теплый и густой, словно сироп, был напоен сладковатой пылью скошенной травы и терпким ароматом спелых яблок из сада Субина. Они сидели на самом краю старого, скрипучего моста, ноги беззаботно болтались над темной, почти недвижимой гладью воды. Субин держал в руках блокнот. Угольный карандаш торопливо бежал по шершавой бумаге, пытаясь уловить не статичный пейзаж, а живое, трепещущее движение рядом – Енджуна, задумчиво всматривавшегося в даль, где над зубчатым гребнем леса уже сгущались тяжелые, предгрозовые тучи. Тишину нарушало лишь упорное шуршание карандаша, да треск неугомонного кузнечика в придорожных зарослях. И тихий, едва слышный вздох Енджуна, вырвавшийся из самой глубины груди. Енджун не поворачивал головы, его голос прозвучал чуть напряженно, как натянутая струна: "Опять рисуешь меня? Надоел уже, наверное, как вид из окна." Улыбка тронула губы Субина, но его взгляд не отрывался от листа, где рождались знакомые черты. "Ты – мой самый сложный пейзаж, Ен. Вечный непоседа. Вечно вертишься. То тень не та легла, то выражение ускользает... Никак не могу поймать суть. Вечно ты в движении." Енджун медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернулся к нему. И в его глазах, обычно таких спокойных и добрых, даже в усталости, Субин увидел нечто иное – глубокую, темную тревогу, пугающую своей незнакомостью. Она лежала тяжелым камнем на дне зрачков. "Перестань. Серьезно. Нам нужно поговорить." Субин замер. Карандаш застыл в воздухе, оставляя на бумаге неясную точку. Голос друга, его интонация – все дышало незнакомой тяжестью. Он поднял глаза, и последние лучи заката, пробиваясь сквозь листву, золотыми зайчиками поймали влажный, предательский блеск в глазах Енджуна. "Что случилось? Мама?.. С ней что-то?" - спросил он тихо, настороженно, почти боясь услышать ответ. "Ты! Случился ты, Субин! Весь город гудит, как улей! Доброволец? Это правда?! Ты правда подал заявление?" - сорвался с цепи Енджун, его голос звучал резко, обрывисто, полным немого укора. Субин резко отвел взгляд, уставившись в темную, бесстрастную гладь реки. Пальцы его вцепились в карандаш с такой силой, что костяшки побелели, как мел. "Да. Правда. Завтра утром. Поезд на запад." - прозвучало глухо, словно слова вырывались из-под земли. Тишина обрушилась на них, внезапная и гнетущая. Лишь вода тихо плескалась о замшелые сваи моста, напоминая о бегущем времени. Енджун вскочил на ноги, как ужаленный. Блокнот Субина с глухим стуком шлепнулся на потемневшие доски. "Завтра?! И ты... ты мне САМ не сказал?! Думал, я из последних узнаю? Как последняя деревенская сплетница, подслушавшая у колодца?! Как можно было молчать?!" - голос Енджуна сначала дрожал, как осенний лист, а потом набирал силу, переходя в крик отчаяния и гнева. Субин вскочил следом, протягивая руку, пытаясь ухватить за локоть. "Ен, слушай... Я хотел... Не знал, как начать! Боялся... Не хотел видеть..." Енджун резко вырвал руку, отшатнувшись назад, как от огня. Слезы, предательские и жгучие, уже катились по щекам, оставляя блестящие, соленые дорожки в багряном свете заката. "Не хотел ЧТО? Видеть, как я реву? Как падаю на колени и умоляю тебя остаться?! Так вот – смотри!" Его голос сорвался на пронзительный, раздирающий душу крик. "Смотри! Я реву! Я умоляю! Не езди, Субин! ПОЖАЛУЙСТА! Ты не должен! Ты... ты художник! Твои руки... они созданы для кистей, для карандашей, для того, чтобы ловить красоту, а не для... для этого ада!" Он махнул рукой в сторону леса, за которым, казалось, уже витал призрачный, зловещий гул далекой, но приближающейся войны. Лицо Субина исказила гримаса боли, словно от удара. Он сделал шаг вперед, голос стал сдавленным, хриплым. "Енджун, ты не понимаешь... Все уходят. Кай, Тэхен, даже старый учитель по математике, который и ходит-то с трудом... Я не могу... сидеть здесь, в тепле и безопасности, рисовать закаты, когда... когда там..." "Когда что?! Когда тебя убьют?! Как всех остальных?! Ты думаешь, ты какой-то особенный? Что пули обойдут стороной твое сердце?! Посмотри на меня!" - перебил Енджун истерически, голос хриплый от слез. Он вцепился в плечи Субина, тряся его с отчаянной силой. "Ты мне нужен ЗДЕСЬ! Живой! Твоя мать... она просто с ума сойдет от горя! А я... а я..." Голос его надломился, превратившись в безудержные, горькие рыдания. "Я не переживу, если тебя... не станет. Понимаешь? Я просто НЕ ПЕРЕЖИВУ!" Тело его содрогалось от беззвучных, но страшных спазмов рыданий. Он опустил голову на плечо Субина, пальцы судорожно впились в грубую ткань его холщовой рубахи. Слезы жгли кожу, оставляя мокрые, темные пятна. Субин замер. Его руки, сначала неуверенные, потом все крепче, обняли содрагающееся тело друга. Он чувствовал каждую дрожь, каждый судорожный вздох, отзывавшийся болью в его собственной груди. Он прижал губы к влажному виску Енджуна. "Ен... Маленький... Прости меня... Я должен. Но клянусь тебе... клянусь нашей рекой, нашим старым мостом, всем, что свято... Я вернусь. Обязательно. Я БУДУ писать. Каждую неделю. А ты... ты береги маму. И себя. Обещай? Обещай мне, что будешь жить... что бы там ни случилось. Жить!" - прошептал он, голос едва слышным шепотом, пробивающимся сквозь огромный ком горя в горле. Енджун лишь бессильно тряс головой, уткнувшись лицом в его плечо, его плечи продолжали вздрагивать. Субин гладил его по спине, по коротко остриженным, колючим волосам затылка, сам с трудом сдерживая накатывающие слезы. Он знал – это прощание. Возможно, навсегда. Он наклонился, его губы нашли мокрые от слез, дрожащие губы Енджуна. Поцелуй был горьким, соленым, полным бездонного отчаяния и немой, страстной мольбы о прощении. Они стояли так, слившись воедино, пока последние багряные лучи солнца не угасли окончательно, окутав реку, мост и их самих холодной, синеватой мглой ночи.

---

Четыре утра. Не сирены разбудили Енджуна – это был гул. Низкий, зловещий, идущий из самых недр земли, заставлявший дребезжать стекла в окнах и стакан на тумбочке. Потом взвыли сирены, пронзительные и неумолимые, разрывая предрассветную тишину на клочья. Енджун выскочил на улицу в чем был – в мятой рубашке и брюках. Холодный ужас, острее январского ветра, сковал его, когда он увидел темную реку людей, несущуюся к вокзалу, как затравленное стадо. Война. Абстрактное слово стало плотной, осязаемой реальностью – тяжелой, воняющей потом и страхом, с тысячами искаженных ужасом лиц. Перрон был живым воплощением хаоса. Плач испуганных детей, отчаянные крики женщин, грубые, лающие команды, рев нетерпеливых паровозов, сливались в один оглушительный, невыносимый гул, бивший по барабанным перепонкам. Воздух был густым, как кисель, от пара, человеческого пота и едкого запаха страха. Енджун, не чувствуя ударов чужих локтей и плеч, рвался сквозь эту толпу, как сквозь густой лес. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Он должен был его найти. Должен успеть попрощаться еще раз. Заглянуть в его глаза. Убедиться, что он еще здесь, еще живой, еще его Субин. И он увидел. Субин стоял в дверях уже трогавшегося вагона. Новая, не по размеру шинель висела мешком, винтовка за плечом выглядела чуждым, страшным атрибутом – он казался нелепым, ненастоящим солдатиком. Их взгляды встретились через бурлящее море голов, шляп, платков. И в этот миг маска решимости и отрешенности сползла с лица Субина. Он прыгнул на движущуюся ступеньку, отчаянно протянул руку сквозь поток человеческого отчаяния. "ЕН! ЕНДЖУН! Я ЗДЕСЬ!" - закричал он изо всех сил, перекрывая грохот колес, голос сорванный на крик. Енджун рванулся вперед, сбивая с ног кого-то, вцепился в протянутую руку, как утопающий в соломинку. Его ботинки скользили по мокрым, жирным от грязи плитам перрона. Он бежал рядом с набирающим скорость вагоном, цепляясь за эту единственную связь с уходящим миром. "Вернись! Субин, сойди! Вернись! Слышишь?! Я не смогу... Не смогу без тебя дышать!" - вырывались из его груди слова, сквозь хлынувшие слезы и нехватку воздуха. Субин рванул его к себе, втягивая в объятия. Они висели над зияющей пропастью между уходящим поездом и твердью перрона. Его дыхание было горячим и прерывистым у самого уха Енджуна. "Я вернусь! Клянусь тебе! Клянусь солнцем над Стреженью! Буду писать... каждую неделю... Маму... Маму береги, как зеницу ока... И себя! Обещал же!" Он прижал губы ко лбу Енджуна, потом отчаянно, стремительно поцеловал его в губы – коротко, влажно, солено от их смешавшихся слез. Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй отрыва. Агония расставания. "Жди меня, Ен! Жди! Я вернусь!" - оттолкнул его Субин сильно, резко, чтобы спасти от падения под неумолимые колеса. Енджун отлетел, споткнулся о чей-то чемодан и рухнул на колени на грязные, ледяные плиты. Поезд набирал скорость, увозя частицу его души. Енджун вскочил, бросился бежать вдоль уходящего состава, крича что-то бессвязное, его голос рвался на части от надрывных рыданий: "СУБИН! НЕ УЕЗЖАЙ! ВЕРНИСЬ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДО БОЛИ!" Он бежал из последних сил, слезы текли ручьями, заливая лицо, попадая в рот – горькие, как полынь, соленые, как море горя. В крошечном, забрызганном грязью и паром окошке последнего вагона мелькнуло лицо Субина. Оно было искажено гримасой нечеловеческой боли. Он плакал. Открыто, беззвучно, всем телом содрогаясь от рыданий. Он закрыл глаза ладонью, не в силах видеть, как его Енджун, его мир, его любовь, разбивается на куски там, на перроне, как он снова падает на колени, бессильно бьет кулаками по холодному камню, а его крик превращается в беззвучный, разрывающий душу вой отчаяния. Поезд уходил. Окно превратилось в маленькую мерцающую точку. Потом в ничто. Остался только навязчивый гул в ушах, ледяной, неподъемный камень в груди и мокрый, грязный блокнот, выпавший из кармана Енджуна. На раскрытой странице – недорисованные контуры их моста и два силуэта на нем, навсегда слившиеся в один под багряным небом.

---

Первые письма были глотком чистого воздуха для утопающего в море тревоги. Конверты, шершавые, пропахшие чем-то чужим – пылью бесконечных дорог, едким запахом пороха? – Енджун распечатывал дрожащими руками, с благоговением и леденящим душу ужасом. Каждое слово, каждая кривая буква выцарапывались в его память навечно, становясь спасительными островками в океане неизвестности. «Ен, жив. Цел. Здесь адски холодно. Вчера ночевали в сыром окопе, крысы – размером с кошек, наглые. Но небо сегодня... чистое-чистое, бездонное, точь-в-точь как у нас над Стреженью в ясный день. Мысленно нарисовал его для тебя. Ты там, на мосту? Сидишь, смотришь на воду?» «Помнишь Тэхена, который все про свою Буренку говорил? Нашел тут заброшенную деревню. Душа обрадовалась – думал, корову найду. Нашел только одичалую кошку, тощую как щепка. Она так испугалась, шерсть дыбом! Смешно и... горько. Скучаю до боли по твоему борщу, горячему, с дымком.» «Сколько раз перечитал твое последнее письмо? Уже не сосчитать. Страницы истрепались до дыр. Ты пишешь, что работаешь в госпитале... Береги себя там, слышишь, мой маленький? Не подхвати заразу. Держись крепче стали. Крепко-крепко обнимаю тебя мысленно. Как тогда, на перроне, помнишь? Чувствуешь мое тепло?» Енджун писал в ответ целые романы, выплескивая на бумагу всю свою тоску, страх и крохи надежды. О том, как помогают раненым – их везут все больше, потоком, молодые лица, искаженные недетской болью, старики с пустыми, ушедшими в себя глазами. О том, что мама Субина плачет по ночам, тихо, в подушку, но днем держится с невероятным мужеством, варит бесконечные котлы щей и каши для госпиталя. О первом серебристом инее, украсившем их старый мост, превратив его в хрустальную сказку. Он вкладывал в конверты засушенные васильки – синие, как глаза Субина в тот последний вечер над рекой. Его жизнь сузилась до ржавого почтового ящика на углу, едкого запаха лекарств и крови в госпитальных коридорах, и этого бесконечного, изматывающего ожидания следующего конверта. Но надежда – хрупкая, как первый лед, птица. Письма стали приходить реже. Почерк Субина плясал, становился угловатым, корявым, будто писалось на колене под обстрелом. «Ен. Темнота. Очень. Не физическая тьма. Она – здесь. Внутри. Мороз, кажется, въелся в самые кости. Надеюсь, скоро этот бесконечный кошмар закончится. Скоро ли? Береги себя. Крепче прежнего обнимаю тебя сквозь километры.» Последняя строчка была подчеркнута дважды, жирной, нервной чертой. А потом… наступила тишина. Глубокая, звенящая, давящая тишина, тяжелее свинца. Недели. Месяцы. Запросы в военкомат тонули в бездонной пучине бюрократии. Ответы приходили сухими, казенными строчками на пожелтевшей бумаге: «Красноармеец Субин И.П. пропал без вести в районе...». «Без вести». Эти два слова прожигали душу, как раскаленное железо. Значит, тела нет. Значит, может быть... жив? Попал в плен? Раненый, без памяти, лежит где-то в чужом поле? Енджун цеплялся за эти призрачные мысли, как за спасительные обломки в бушующем шторме. Но с каждым днем, с каждой пустой проверкой почтового ящика, обломки уходили под воду все глубже. В глазах матери Субина поселилась пустота, страшнее любых слез. Енджун видел в них свое собственное отражение – изможденное, с потухшими, как угли, глазами, с вечной тенью немого вопроса на лице.

---

Зима пришла свирепо, не по-календарю, завалив все вокруг белыми, безжизненными сугробами. Воздух резал легкие острыми ледяными лезвиями. Енджун, обмотанный ветхими тряпьем, с ввалившимися щеками и вечно замерзшими, побелевшими пальцами, вместе с другом вез на санях тяжелораненого бойца. Путь до дальнего госпиталя лежал через так называемый "мертвый лес". Деревья стояли как черные, обгоревшие призраки в белоснежных саванах сугробов. Тишина была зловещей, неестественной, давящей. Каждый хруст снега под полозьями, каждый треск обледеневшей ветки отдавался гулким эхом в этой напряженной пустоте. Они боялись этой тишины гораздо больше, чем отдаленных выстрелов – она таила невидимую угрозу. Бомгю кутал посиневшее лицо в шарф. "Чертова погода, прямо в кости. Кажись, до ночи не дотащимся. А боец-то наш... еле дышит, хрипит. Боюсь, не дотерпит." - его голос звучал глухо, приглушенный пронизывающим холодом. Енджун всматривался в темнеющие, угрожающие своды леса, чувствуя ледяной ком страха под ложечкой. "Молчи, Бомгю. Тише едешь... дальше будешь..." Их худшие предчувствия материализовались мгновенно. Из-за искривленных, почерневших стволов, как тени, возникли фигуры в серо-зеленых, чужих шинелях. Немцы. Бомгю успел вскрикнуть, голос его сорвался: "БЕГИ, ЕНДЖУ...!" Выстрел. Резкий, оглушительный трек, разорвавший тишину. Бомгю дернулся, как подкошенный марионетка, и рухнул лицом в белый снег, мгновенно окрасившийся алым. Раненый боец на санях слабо застонал, попытался приподняться – короткая, жестокая автоматная очередь в упор. Тело дернулось и замерло навсегда. Енджун застыл, парализованный ужасом. Весь мир сузился до черного дула автомата, упершегося ему в висок, и гортанных, чужих звуков, похожих на звериное рычание. Его грубо скрутили, бросили лицом в колючий, обжигающий холодом снег. Он не сопротивлялся. Внутри была только ледяная, всепоглощающая пустота и одно имя, выжженное в сознании: Субин. На вражеской базе. Длинный, промозглый барак. Вонь – удушающая смесь дезинфектанта, человеческого пота, сладковатого запаха гниющей плоти и непроглядной безысходности. Его толкнули в центр комнаты, где за столом сидели офицеры. Свет керосиновой лампы бросал пляшущие, искаженные тени на стены. Дуло винтовки впилось в левый висок. Енджун стоял, опустив голову, мысленно прощаясь со всем: с матерью, с тихой рекой, с Субином... Прости меня... Сквозь пелену навернувшихся слез его взгляд скользнул по лицам врагов. Безразличные, жестокие, усталые маски... И вдруг... В самом углу, почти сливаясь со стеной, в глубокой тени, стоял он. Субин. Но не его Субин. Чужой. Вражеская форма сидела на нем как влитая, словно он носил ее всю жизнь. Нашивки на рукаве – чужие, непонятные знаки отличия. Лицо – непроницаемая каменная маска. Но глаза... Его темные, такие знакомые до боли, такие родные глаза... Они встретились с глазами Енджуна. И в них не было ни капли торжества победителя. Был только УЖАС. Абсолютный, первобытный. И такая глубокая, всепоглощающая боль, что Енджуна физически затошнило. Он едва сдержал вскрик, стиснув зубы до хруста. Субин резко заговорил по-немецку. Голос его был грубым, чужим, с хрипотцой, которой раньше не было. Он шагнул вперед, оттолкнул солдата, державшего Енджуна, схватил его за шиворот. Пальцы впились в шею больно, оставляя синяки. "Der da! Schmutziger Spion! Ich kenn diese Art! Gebt ihn mir! Ich bring ihn zum Reden!" ("Этот! Грязный шпион! Я знаю эту породу! Отдайте его мне! Я заставлю его заговорить!") - его слова прозвучали грубо, обращенные к старшему офицеру за столом. Офицер что-то пробурчал в ответ, небрежно кивнул. Субин грубо толкнул Енджуна перед собой, направив дуло своей винтовки ему прямо в спину. Движения были резкими, агрессивными, полными показной жестокости. Но когда они вышли в промерзший насквозь, пустой коридор, и дверь захлопнулась, Субин прошипел, не оборачиваясь, голос его был сорванным, дрожащим от невероятного напряжения: "Ни слова. Ради всего святого, Ен... Ни слова. Не узнавай меня. Не смотри в глаза... Играй... Играй, что я для тебя – чужой, жестокий унтер. Иначе... они пристрелят нас обоих. Сейчас же. Здесь."

---

Енджуна бросили в каменный мешок камеры – холодный, сырой, с цементным полом, от которого веяло могильным холодом, и решеткой на крошечном окне, в которую заглядывал лютый мороз. Мир рухнул окончательно и бесповоротно. Его Субин... в немецкой форме? редатель? Мысль была ядовитой змеей, кусающей изнутри, отравляющей душу. Он сидел, прижавшись спиной к ледяной стене, обхватив колени, и перед глазами стояли два Субина: тот, что смеялся на их мосту, залитом солнцем, и тот, что только что грубо схватил его за горло, притворяясь чужим. Который настоящий? Плен? Страшные пытки сломали его? Или... этот страх? Маска, надетая для выживания? "Не узнавай меня..."Этот отчаянный шепот был единственным ключом. Это не предательство. Это агонизирующая попытка спастись. Спасти его, Енджуна? Надежда, острая и опасная, как лезвие бритвы, вонзилась в его сердце, смешиваясь с невыносимой болью. Его определили санитаром в лагерный лазарет – настоящее преддверие ада. Стоны раненых и умирающих, невыносимая вонь гноя и смерти, безнадежность в глазах тех, кто уже сдался. Надзор за новым "помощником" поручили "унтер-офицеру Субину". Тонкая, смертельно опасная игра началась. Субин играл свою роль безупречно. Он был холоден. Жесток. Точно рассчитанно эффективен. Казалось, никакая человечность не могла пробиться сквозь эту ледяную броню. "Schneller, du fauler Hund! Hier ist kein Sanatorium zum Faulenzen! Bis hier blitzblank ist, verstehst du?!" ("Быстрее, ты, ленивая дворняга! Здесь не санаторий для безделья! Пока здесь не будет сверкать, понял?!") - резко кричал он по-немецку, тыча пальцем в Енджуна, который скреб щеткой залитый кровью и гноем пол. Он мог грубо толкнуть Енджуна плечом, если тот, по его мнению, двигался недостаточно быстро, или делал вид, что не понимает приказа. Его команды отдавались отрывисто, голос звучал металлически, лишенным малейшего намека на тепло или сочувствие. Енджун опускал глаза, кивал, изображая запуганного, сломленного, не понимающего языка пленного, реагирующего только на тон угрозы. Но внутри него бушевал ураган – гнева на эту несправедливость, страха за них обоих, и жгучей жалости к Субину, вынужденному носить эту маску. И только в редкие, украденные у бдительных глаз мгновения, когда они оставались наедине в грязной подсобке среди окровавленных тряпок и пустых банок из-под медикаментов, или в темном, неосвещенном конце длинного коридора, маска Субина давала трещины. Его взгляд, полный невыразимой муки, вины и бесконечной тоски, искал глаза Енджуна, ища в них понимание, прощение, хоть каплю тепла. Однажды, когда Енджун перевязывал пленного с гангреной, Субин стоял рядом, формально наблюдая. Внезапно он резко наклонился, якобы проверяя тугость бинтов. "Держись, маленький. Вижу... вижу синяк на скуле. Кто? Шульце? Этот выродок?" - прошептал он, губы почти не шевелясь, взгляд прикован к рукам Енджуна. Енджун еле заметно кивнул, не поднимая глаз от раны. Субин сжал кулак так, что побелели костяшки, его челюсть резко напряглась. "Осторожней с ним. Отъявленная сволочь. Я... я ищу выход. Ищу, клянусь. Верь мне. Ради тебя... Ради нас... Держись. Пожалуйста, держись." - прозвучал тот же тихий, срывающийся шепот, полный ярости и беспомощности. Он резко выпрямился, рявкнув на проходившего мимо конвоира: "Los, weiter! Nicht faulenzen!" ("Давай, дальше! Не бездельничать!") Эти слова, как глоток горячего чая в лютую стужу, согрели Енджуна изнутри, растопив немного лед в душе. Он не был один. Субин был здесь. Он боролся. За них обоих. И в этом осознании была и хрупкая надежда, и невыносимая, режущая боль – видеть его в этой роли палача, знать, какую чудовищную цену он платит каждый день за эту игру.

---

План родился из глубин отчаяния. Субин узнал о предстоящей срочной передислокации части – хаос погрузки мог стать их единственным шансом. Ночь выбрали адскую – свирепая метель, слепящая снежная пелена, ветер, вырывающий дыхание и заглушающий все звуки. Субин знал график патрулей вокруг периметра, нашел старый, подгнивший столб у заграждения, где "колючка" провисала. Сердце Енджуна бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди, когда они, пригнувшись, ползли по глубокому снегу к заветной точке. Каждый хруст снега под ними, каждый порыв ветра казался криком бдительного часового. Рука Субина, ведущая его за собой в этой белой мгле, была единственной нитью, единственным источником тепла во вселенском холоде. Они почти достигли спасительной темноты леса, когда слепящий луч прожектора, как клык хищника, вырвал их из снежной тьмы. Резкая, звериная команда на немецком. Выстрелы просвистели над головами, вонзаясь в снег рядом. Их окружили. Фигуры в шинелях выросли из метели, как призраки. Субин вскочил, инстинктивно заслонив собой Енджуна. "Lasst ihn! Er ist nichts! Nur ein dummer, feiger Sanitäter! Ich habe ihn gezwungen! Mit dem Tod gedroht! ICH bin schuld! ICH!" ("Оставьте его! Он ничто! Просто тупой, трусливый санитар! Я заставил его! Грозился убить! ВИНОВАТ Я! Я!") - закричал он отчаянно, громко, по-немецку, обращаясь к фельдфебелю, пытаясь взять всю вину на себя. Но его грубо сбили с ног ударом приклада в грудь. Енджуна тут же скрутили. Последнее, что он увидел перед оглушительным ударом по голове, – это взгляд Субина. Не страх за себя. Безграничный, животный страх за *него*, Енджуна. И глубочайшую, измученную усталость во всем существе. Пытки Субина длились вечность. Целую неделю Енджун, сидя в своей камере, слышал только приглушенные крики, стоны, глухие удары, доносившиеся из подвала. Видел, как его, окровавленного, еле живого, с бессмысленным взглядом, волокли обратно в камеру по коридору. Следы ударов плетьми, ожоги от сигарет, неестественно вывернутые, сломанные пальцы... Каждый новый след пытки на теле Субина был острым ножом в сердце Енджуна. Он чувствовал себя убийцей. Его наивная надежда на побег обернулась кромешным адом для того, кого он любил больше собственной жизни. Он молил о смерти. Для них обоих. Чтобы прекратить эти мучения.

----

Их привели в кабинет коменданта. Помпезный дубовый стол, портрет фюрера в тяжелой раме, запах дорогого табака и... едва уловимый, но острый запах страха. Субин сидел на полу в углу, прислонившись к холодной стене. Вид его был ужасен, нечеловечен. Лицо представляло собой сплошной кровавый синяк, один глаз заплыл полностью, превратившись в багровую щель, губы были разбиты, распухли и покрылись черными корками запекшейся крови, одна рука висела плетью, неестественно вывернутая. Он дышал хрипло, с присвистом и бульканьем. Но когда Енджуна втолкнули в комнату, он медленно поднял голову. Его единственный открытый глаз – темный, глубокий, невероятно родной – нашел Енджуна в полумраке комнаты. И в этом глазу не было ни страха, ни ненависти, ни даже отражения физической боли. Была лишь бесконечная, вымотавшая душу до дна усталость. И... нежность. Невероятная, всепрощающая нежность. Как будто он смотрел на самое дорогое, самое чистое, что у него оставалось в этом аду. Офицер за столом что-то негромко произнес. Переводчик, молодой парень с каменным, ничего не выражающим лицом, перевел монотонно: "Унтершарфюрер Субин – предатель. Он предал свою страну. Он предал присягу Рейху, попытавшись бежать с русским шпионом. Его ждет только смерть. Но смерть – слишком легкий выход для такого отребья." Офицер встал, медленно подошел к сейфу, достал тяжелый, блестящий пистолет "Люгер". Щелчок снятия с предохранителя прозвучал в тишине кабинета громче выстрела. Он подошел к Енджуну и вложил холодную, смертоносную сталь ему в дрожащую, непослушную руку. Вес оружия был неподъемным, как грех. Дуло винтовки уперлось Енджуну в затылок, обещая мгновенный конец. "Убей предателя сам. Своей рукой. Докажи свою лояльность. Докажи, что ты не его сообщник, а всего лишь его жертва. Или..." Переводчик многозначительно посмотрел на дуло у затылка Енджуна. "Мы покончим с вами обоими. Здесь и сейчас. Выбирай. Его жизнь – или ваша смерть вместе. Решай." Пистолет обжигал ладонь ледяным, металлическим огнем. Енджун не мог оторвать взгляда от Субина. И время остановилось. Перед его внутренним взором, как кадры старой кинопленки, пронеслась вся их жизнь: ...Брызги теплой речной воды, беззаботный смех Субина: "Лови меня, Ен, если сможешь!" ...Тепло его руки на щеке, когда они тайком забрались на крышу сарая, а он шептал: "Ты красивее любой луны на этом небе..." ...Первый робкий, пыльный поцелуй в тени того же сарая. Дрожь его губ, смешанная со страхом и восторгом. ...Собственный отчаянный крик на перроне, заглушающий рев поезда: "Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!" ...Его взгляд, полный немого ужаса и боли, на вражеской базе в день их встречи. Его шепот: "Держись..." Слезы текли по лицу Енджуна беззвучным, горячим потоком, падая на холодный металл пистолета. Он не мог, не смел отвести взгляд от единственного открытого глаза Субина. И Субин... Он пошевелил разбитыми, распухшими губами. Попытался улыбнуться. Получилась жуткая, искривленная гримаса боли. Но в его глазу светилась та самая, неизбывная нежность, что была в их последний мирный вечер на мосту. Он собрал все силы, весь воздух из своих избитых, сломанных легких. "Стреляй... Енджун..." - прохрипел он. Пауза. Хриплый, мучительный вдох, будто последний. "Маленький... мой... родной..." Еще пауза. Единственная слеза скатилась по его опухшей, избитой щеке, оставив чистый, блестящий след на грязи и запекшейся крови. "Стреляй..." Его голос сорвался, стал еле различимым шепотом, почти беззвучным дыханием: "Мне... не... будет... больно... Обещаю..." Он закрыл свой единственный открытый глаз, наклоняя голову чуть вперед, подставляя висок под дуло пистолета, дрожавшего в руке Енджуна. Его тело обмякло, выражая полное, абсолютное смирение и... принятие. Он не просил пощады. Он просил *обо всем*: о прекращении невыносимых мучений, о спасении Енджуна ценой своей жизни, о последнем, страшном акте их любви. Енджун медленно поднял пистолет. Рука его дрожала так, что мушка прыгала перед глазами, сливаясь с пятном крови на лице Субина. Он видел не избитое лицо врага. Он видел Субина. Его друга. Его первую и последнюю любовь. Его боль. Его немыслимую жертву. Он вглядывался в этот единственный, влажный от слезы глаз, искал в нем разрешение, силы, мужество нажать на спуск. Воздух в кабинете загустел, стал тягучим, как смола. Время остановилось. Весь мир сжался до тяжести пистолета в руке, холодного дула у затылка и лица Субина, ждущего конца с невероятным достоинством. Его палец нащупал холодный, изогнутый спусковой крючок. Он должен был нажать. Ради Субина. Ради его просьбы. Ради его избавления. Ради призрачного шанса... своего собственного жалкого шанса выжить. Он собрал все силы, весь воздух в легких...