Мраморная статуя

      Англии всегда было чем гордится. Величество, в одном этом слове была собрана вся её суть. Стать, днём отражающаяся в прозрачных стёклах особняков.       Широкие центральные улицы вдыхали свободу, ровное мощение, по всем стандартам, камень к камню. Неотёсанные, но так, Уильяму казалось, даже лучше. Грубость, заметная в природной, необработанной форме, как никогда подходила Лондону. Она была незаменимой.       Идя по таким улицам не хотелось спешить. Кто-то свыше велел притормозить, вложить смысл в каждый следующий шаг. Уильям остановился, так и не опустив задранный носок туфли.       Желание развернуться, свернуть направо, дойти проулками до центрального музея застигло его в расплох. Льюис ругаться будет. Альберт мрачно качнёт головой. Но лёгкий ветер, прибежавший явно издалека, с морей, нашёптывает и зазывает.       Час поздний, находись он в среднем классе, вдыхай не вдыхай запас ночной сырости, даже незаметно промелькнуть в музей было бы невыполнимой задачей. Что говорить, не многие из высшего сословья могут похвастаться ключами, открывающими добрую половину замков.       Уильям зевает, но, развернувшись на пятках, меняет маршрут. Тихо стучит тростью по плитке. В мгновение ловит цилиндр, задумавший слететь при новом порыве ветра.       Дребезжа, мимо проезжают редкие кареты, ему учтиво кивают кучера, фыркают лошади. Но никого знакомого. И ничего, о чём бы следовало думать прямо сейчас.       Дорога от университета до музея занимала около получаса, при условии, что он направился бы сразу туда. Но, лишние десять минут его никак не расстроили, он вряд-ли успеет после вернутся в особняк, а значит, спешка былка ни к чему.       Он глянул вверх, на небо, тёмное, мрачное, совершенно недружественное. Оно грузом давило на страну, с каждым днём больше наливаясь тяжестью. Как бы Уильям не хотел, теперь ему не удавалось разглядеть среди облаков мягкие булочки или цветы, никаких птиц. Зато он видит облако в виде человека, стоявшего на коленях. Его пронзает остриё к крыши новенького особняка. Громоздкого, бледно серого, так хорошо вписавшегося в антураж. А человека жалко.       Уильям выдыхает тяжело. Странно думать о том, что убийства приследуют везде. Мерещатся, не дают ступить без печальной мысли. – Не возражаешь, если присоединюсь? – голос звучит совсем близко, кажется прямо над ухом, как незаметно подлетевший комар издаёт свой назойливый писк. Уильям дёргает рукой перехватывая трость, но когда поворачивает голову, то уже без удивления в глазах. За долю мгновения его удаётся скрыть. Мориарти моргает, секунда, две, он немного заторможенно изучает силуэт Холмса, – Ну так что, Лиам? – У вас не осталось дел? Время позднее, я не смею вас задерживать. – Что ты, – Шерлок учтиво улыбается, изображая поклон, – Вашу компанию, я предпочту любому делу, Граф. – В таком случае, не могу вам отказать.       Шерлок кивает, активно, с фирменной дерзкой улыбкой. Сегодня ему повезло. И даже если от него в этом мире действительно зависит не так много, он благодарен обстоятельствам. – Студенты задержали? – Мы разбирали теорию комплексных чисел, в этом деле важна точность, и, боюсь, не всегда получается уложится в короткие сроки. – Я уверен, что задержи ты их на пару часов, разница была бы ощутимой. Кто-то бы точно возмутился занозчивости профессора.       Холмс смеётся собственной шутки, бесцеремонно хлопая Уильяма по плечу. Оказывается ближе, сверкает бездонными глазами, наполненными волей к жизни. Она голубезной разливается внутри, бьётся об радужку. – Вы как всегда прорицательны, мистер Холмс, – Уильям старается, но, не может сдержать озорной усмешки. Шерлок располагает, задаёт темп беседы, живя по принципом что наглость, второе счастье, – Сегодня к вечеру, моё везение решило меня покинуть, но, не смею докучать вам столь нудной беседой. – Брось, Лиам, я даже не знаю, куда ты меня ведёшь, но продолжаю идти. С чего бы мне не послушать, как твой день?       Уильям улыбается краем губ, ловит на себе насмешливый взгляд, опасливо предполагая, с чего такая любезность. Обжигается об собственные рассуждения и пресекает их.       Пахнет белым сандалом. Ненавязчиво, Уильям чувствует нотки тёплого дерева, и ему как будто правда становится теплее. Видимо, Холмс опробовал новую коллекцию из Индии. Странно, но ему идёт.       Запах сигарет не перебивает, но, вписывается настолько органично, что неосознанно, Уильям тянется ближе, вытягивая запах. Как можно не заметнее, миллиметр за миллиметр, делая вид, что трость соскальзыет к обломанного края, переставляет ближе к Холмсу, делая шаг в его сторону.       А Шерлок не может смирится с ощущением, что даже кроткая улыбка на чужом лице, выглядит потухшей. Что Лиам тлеет, и, с каждой их встречей, становится бледнее, тише, задумчивее. Как будто что-то медленно проедает в нём дыру, и все силы столь знатного Графа уходят на то, чтобы эту дыру пытаться удерживать.       От чего-то Шерлок хочет сбавить шаг, хотя, сбавлять уже некуда, только останавливаться. Он хочет залезть в чужую голову, схватить ладонями чужое лицо, подставить алые глаза фонарю.       Ему кажется, что Лиам несёт на себе нечто большее, чем собственное бремя, он мучается за человечество. Эта его великая вина не даёт сделать глубокий вдох. Не даёт полностью открыть глаз. Как будто позволь он себе жить, мгновенно предаст то, что с таким трудом пригревает в клетке из собственных рёбер.       Да, высока, нет, почти стопроцента вероятность, что он и есть криминальный лорд. Но бог оставил эту страну раньше, чем Лиам пришёл сражаться и убивать. Он не может быть виноват один за всех. Для Шерлока не может.       Холмс громко цикает, дёргано поправляя рукава пиджака, неряшливо пытаясь поправить и волосы, ему бы отвлечься. – Я смотрю, вы учитесь хитрить, – Уильям лишь переводит тему, его тихий смешок, такой мягкий, что теплотой способен растечься по улице, приводит Шерлока в себя. Но, даже так, он слышит в тоне графа что-то ещё, попытку подколоть, может это дружеская насмешка, не лишёная вызова, – Выходит весьма сносно, но, советую обратится к брату, он подскажет, как закрыть прорехи. Ведь вы знаете, куда я вас веду.       Шерлок стопорится, открывает рот, закрывает, суёт руки в карманы и задумчиво шагает следом. Он не знает, как стоит относится к словам Лиама. Но он чётко знает, зачем Граф это говорит. Зачем выворачивает, меняет, уводит. В голове Лиама все линии сценария змеями переплетаются между собой.       Он чётко уверен в действии слова, он старается командовать событиями и дёргать вместо судьбы за развешенные красные нити. – Ты веришь в теорию предопределённости? – спрашивает Шерлок, когда они минуют высокий чёрный забор церкви.       Пустая улица создаёт впечатление, что это место давно покинуто людьми. Они последние, кто остался или первые, кто вспомнил про заброшенный маршрут. Ориентироваться тяжелее, приходится щурится. Света нет ни в одном окне, все ставни наглухо закрыты, остаются звёзды. – Мы говорим о теологической, не так ли? – Уильям оборачивается, смотрит на Шерлока пять долгих секунд и отворачивается обратно, устойчивее переставляя трость.       Холмс не уверен, что именно пытался увидеть Лиам, потому что сам не разглядел ничего. Но, в ответ на вопрос кивнул на автомате. – Да. – Сложно сказать, да и моя вера на самом деле не имеет никакого значения. Важны действия, попытки, Шерлок. – Маниакальное желание. – Уходишь от теории, и, к чему ты клонишь, я не попытаюсь предположить. Но, утоляя твоё любопытство, скажу только, что я бы не хотел, чтобы теория стала аксиомой. Пока её можно доказывать или опровергать, есть смысл жить.       Из-за угла начал вырисовываться фасад музея. Облицованный кирпичём кремового цвета, он навевал спокойствие. Чем ближе они подходили, тем медленнее казалось течёт время. Может, переступи они порог, оно остановится и вовсе. – Нам туда, – Уильям качнул головой на дорожку, уводящую к левому торцу.       Задний вход не был роскошно отделан, сразу показывая разницу людей, которые им пользовались. Но, Уильям его любил, он вёл в длинный коридой без окон. Долгое время служил проводником куда-то внутрь Уильяма, представляясь ему как нечто сокральное.       Шерлок наблюдал молча, топая ногой, давя туфлёй маленькие комки земли, от чего те крошились прямо перед порогом. – Не цените труд садовников? Жаль, что вас не научили, мистер Холмс. Кому-то придётся сметать то, что вы натворили, – Уильям даже не повернулся, не глянул, на слух определил шорох. Его голос не отражал ничего, а со спины Шерлоку трудно делать выводы, был ли это укол или так проявлялась своеобразная манера шутить.       Ровная спина графа не дрогнула, кисть легко вертела ключ, сейчас он сам по себе казался столпом умиротворения. Но Холмс не умел останавливаться на поверхностных признаках. Может, это не спокойствие, а отстранённость? Попытка выказать презрение.       Пока Лиам не успел проскользнуть за дверь, Шерлок бросил "чёрт" себе под нос, наспех смахнул ботинком всю раскрошенную землю в клумбу и поспешил следом. За суетой совершенно не замечая украдкой наблюдающего через плечо Уильяма.       Когда дверь захлопнулось, наступила непрогляная чернота. – Твою ж! – пробежало эхо, прыгая по стенам коридора, когда Шерлок влетел в чужую спину, – Лиам, ты чего застыл? – Прошу вас, сдержаннее, мистер Холмс, вслушайтесь, – Уильям снял цилиндр, зажав его возле груди, и откинул голову.       Тянуло запахом пудры и фруктов. Скорее всего, ближайшие залы отданы картинам, с большей вероятностью натюрмортам.       Шерлок шмыгнул, махнул рукой, спёртый воздвух, смешенный с фруктами ему не по нраву.       Глаза привыкали медленно, он то и дело моргал, пытаясь рассмотреть Лиама. Вытянул руку вперед, надупывая приятную, гладкую ткань чужого пиджака. – Прости, что помял. Но Лиам не ответил.       Стоя так, он виделся Шерлоку как первородное тёмное естество. Вся его суть любви к тени, к пустоте, сейчас сливались воедино. Он стоит, наслаждаясь тишиной, не ради тишины, а ради вселенского ничто.       Как чёрная дыра, засасывает в себя всё в её радиусе, так Уильям ежедневно впитывает в себе все слова, новости, слухи и домыслы. И, скорее всего, переполняется. Забитый до отказа смрадом нечестивых людей, прогнивших как упавшие под дерево, червивые яблоки.       Шерлок чувствует усталость, как она делется между ними, безтелесной оболочкой льнёт к обоим, впитываясь, проникая под кожу.       Он не может перестать думать, ощущая, как громко звучат мысли. Как их много, как сложно остановится. Нога непроизвольно стучит по плитке, руки, давно опущенные, теперь сжимают ткань в карманах, а глаза мечутся, не бросая попытки уцепится за части Лиама.       Почему он как статуя? Почему его не душат его мысли? – Почему, – Шерлок делает шаг назад, прислоняясь к стене, из его рта вылетает смешок, за ним ещё один. Они страшные, неказистые, рваные.       И Лиам отмирает. Холмс слышит, как он медленно трясёт головой по тому, как светлые волосы трутся о коричневый воротник. – Я набрёл на этот музей подростком. Конечно, его нельзя назвать незаметным, но, при всей его популярности, добраться от нашего поместья составляло несколько часов, – голос Уильяма не отражается от стен, он звучит внутри черепной коробки Шерлока, связывая его собственные мысли, как будто передавливая им горло, – кажется, я обязан брату, за то, что он показал мне проход. Когда Альберт вёл меня, мы шли пешком, никаких карет, никаких распросов. Для аристократа, выделить день в расписании, это роскош, которая нам двоим одновременно больше не перепадала.       Уильям замолчал, втянул носом воздух, настолько шумно, что Шерлок дёрнулся. Он сам сглотнул, и ему показалось, что это было настолько громко, как если бы они слушали удары Биг-Бэна в самой башне.       Холмс прикрыл глаза, продолжая опираться затылком о стену. Неровные кусочки штукатурки мешали, было неудобно, но он не смел двинутся. – После, я приходил сюда сам. Выходило спонтанно, но, не чаще раза в год, – Уильям говорил осторожнее, Шерлок отметил, как поменялся его настрой. Теперь, очевидно выверенные паузы показывали, что для Графа это была ходьба по минному полю. Аккуратные движения, подобно действиям в морском бою. Но ничего против Холмс говорить не стал, и подгонять тоже не смел – в моменты, когда я переставал понимать людей, меня тянуло сюда. Я понимал их проблемы, их просьбы, мотивы, логику, нужды. А их самих нет. – И ты сбегал? – Прошу прощения, что открываю вам свои слабости, – Шерлок мог поклястся, что услышал улыбку, – вероятно, для вас, мистер Холмс, подобные действия покажутся трусливыми с моей стороны.       Всё внутри смешалось в липкое ощущение. Это очередная игра? История выдумана? Он снова попался? Или Шерлок сказал не то?       Уильям тактик, а его.... А Лиам только плод предуманной им дружбы. И попытка навязать ему усталость, смятение, печаль, всё придумано Шерлоком. Он так стремился в это верить, что теперь не знает, стоит ли доверять хоть чему-то.       Уильям больше ничего не говорил, и Холмс знал, что тот всё ещё стоит рядом, только потому что не слышал, как Граф бы ушёл. Даже дыхание неразличимо, Уильям слился с коридором, разлагаясь в нём всем своим сознанием.       Может он ждал чего-то, но Шерлок чувствовал себя не умнее дождевого червя, от того, что не находил правильных мыслей. От того поддерживал затянувшееся молчание.       Пока не почувствовал нечто ледяное, коснувшееся подушечек его пальцев. Отдёргивая руку, как от пролитых чернил, Шерлок понимает, что это не плод воображения, а чужая ладонь. И, пока Уильям не успел её убрать, сам схватился за неё.       Мориарти, недоумённо фыркнул, но, учтиво проигнорировал чужие импульсивные действия. Только грел свою зажатую ладонь, пока вёл Холмса вдоль коридора.       Среди одинаковых двустворчатых дверей, не имеющих табличек, он остановился, как кажется Холмсу, у самой невзрачной.       Свободной рукой дёрнул ручку, опираясь плечом на дверь. Толкнул, и, Шерлок в последний момент разглядел, как Лиам зажмурился.       Понимает Холмс свою ошибку слишком поздно, когда наполненный светом просторный зал бьёт по отвыкшим глазам. – Светает, – голос у Лиама снова подчёркнуто сдержанный, но короткое движение пальцев от Шерлока не ускользает.       Он перехватывает ладонь, обхватывая её с другой стороны, загребает чужие пальцы внутрь своей. – Меня всегда удивляло, что люди пытаются выразить все свои мысли всего тридцатью двумя буквами, – Уильям идёт медленно, говорит не Шерлоку, а просто рассуждает вслух. Он шмыгает носом, морщась так, как будто собирается чихнуть.       Холмс улавливает запах краски и раствора. Значит, где-то здесь ведутся реставрационные работы.       Для себя подмечая, что в этом зале значительно светлее, но, куда прохладнее. – Существует так много способов раскрыть важное. То, что цепляет и не отпускает, ловит в сеть, не оставляя и шанса выбраться, – мы прошли зал, в котором находится одна из моих любимых. Танец под музыку времени. Слышал? – За кого ты меня держишь, – Шерлок смеётся, приподнимая бровь, – нежная, воздушная. Даже среди сервых туч, пробивается свет. – Я бы хотел часами рассматривать полотно. – Нужна надежда? – Когда ты видишь не картину, а историю, ощущаешь себя рядом, на ней, тянешься и страдаешь от мысли, что не видишь полный смысл, упускаешь важную делать, ты не находишь себе места. А после возвращаешься вновь, не говоря никому, не желая делится чем-то, что не принадлежит тебе, но давно срослось с тобой. Это больше, чем надежда.       Шерлоку резко стало нечем дышать. Лиам что-то знает, да? Он всегда знает больше, нельзя угадать что. Почва из под ног всё равно будет выбита.       Поймай меня если сможешь, да? Пока что только Лиам из раза в раз ловит Шерлока. А он между прочим не испуганная лань. Но только потому, что лань пугается зная, что она добыча. А Холмс сходит с ума, не имея шанса поймать за хвост хитрого лиса, схватить момент, когда превращается в жертву. – Почему ты решил поделится этим со мной? – прежняя пылкость растворяется среди скультур.       Шерлок смотрит на статую Нереиды, и хочет провести рукой по трещинам. Ему кажется, если он дотронется, то проятся его собственные.       К нему почему-то подступает страх. Он не может повернуться к Лиаму, заглянуть в алые глаза. Боится увидеть бездну, увидеть контроль.       Глаза Шерлока, его инструмент, его снова подводят. За прямым станом Лиама прячется божество, и смотрит за ним одним единственным оком.       Он боится, дело не в криминальном лорде. Шерлок чувствует, как проваливается в страшную сказку. Ему дают тайны, подсовывают улики, наполняют его жизнь смыслом. Ведут в путь непроходимыми дорогами. Но, показывают, что он марионетка. Заставляя захлёбываться невыносимыми сомнениями.       Сколько бы он не бежал, Лиам прогулочным шагом обгонит. – Мне казалось, кто как не ты, должен меня понять, – Лиам освобождает ладонь, и проводит по платью на бедре Нереилы. Поворачивается к Шерлоку и улыбается ему самой красивой улыбкой. Улыбкой бессилья, – ведь ты музыкант, ты чувствуешь что-то, что невозможно удержать в себе. Но словами, да так, чтобы попадая в цель, ты никогда не опишешь состояние, которое пережил. И я хочу разделить это с кем-то... С тобой, Шерли.       Шерлок теряется, хмурится, мотает головой, нескольких раз даже кивает Уильяму, но когда тот поворачивается к нему всем телом, отпуская изувеченную статую, то Холмс теряет своё место в этом мире.       Понимание своего места. Понимание происходящего. Просто подходит ближе и тянет за красный галстук. – Прости, по другому не отвечу, – и впечатывает весь тот сложный смысл в чужие губы. Коротким поцелуем, захватив нижнюю губу.       Подобно коротким мазкам, он отстраняется, чтобы поцеловать снова. Не переходит дальше, чем способен. Считает, как много успеет взять от Лиама прежде, чем тот опомнится.       Восьмой. Шерлок задерживается на чужих губах когда чувствует, что ему поддаются на встречу. Наклоняет голову на бок.       А Лиам тянется и опускает руку Холмсу на затылок. Сгребает короткие волоски, зарывается в нерящлевый хвост, из которого во все стороны торчат выбившиеся пряди. Поддаётся и целует сам, очень медленно, проводя языком по верхней губе Шерлока, мягко надавливает.       Принимает правила игры, соглашается вырисовывать их картину. Мазки выходят нежными, и Шерлок с удовольствием отмечает, что из Лиама вышел бы первоклассный художник. Талантливый человек, что с него его взять?       А Лиам прижимается ближе, целует глубже, увеличивая напор. Руки Шерлока ложаться на низ чужой поясницы, сами собой ныряя под пиджак. Ему нужно чувствовать, что это не спектакль. Не ещё один акт, после которого занавес упадёт и ему придётся сдать назад, уйти готовится к следующей сцене.       Но, если это спектакль, он возьмёт из него по максимуму. Отдастья роли. Будет претендоваться на лучшего актёра в Друри-Лейн.       Он готов молится на руки Лиама, выцеловывать ему пальцы за то, как искусно они тянут за волосы, как подстраивают под себя, с каким нажимом он работает. После прикосновений леденящих подушечек, Шерлок вряд-ли даст прикоснуться к себе ещё кому нибудь.       Когда с губ Лиама падает шероховатое, тихое "мм..", Шерлок дуреет не хуже, чем он лёгкой травы. Он не может выдержать. Но ему не давали разрешения ступить дальше.       Он потратил всю свою наглость, лишился всей дерзости, когда увидел, ощутил отчаянное желание Лиама, чтобы его поняли, всего его. – Лиам, этот музей, разве ты хотел.... – Ну же, думайте, Мистер Холмс, – Лиам кидает фразу с вызовом, следом толкая Шерлока к стене.       Когда тот поднимает глаза, за всю ночь, всё утро, впервые сталкивается с таким контактом. В его алых глазах отражается не мольба, там обречённая жадность, укор, Лиам есть сам порок.       Он не даёт обрести Шерлоку ясность разума, блужает этим взглядом по телу Холмса, а тот отзывается так, будто его трогают, ласкают без касания.       Он чувствует пиджак на пиджаке, руку в волосах, рубашку под руками, а хочет больше. Иначе свершится распад. Шерлок дышит прирывисто, но не может и шевельнутся, он окутан Лиамом, он ждёт чужого действия как команды. – Куда пропало любопытство, Шерли? – Уильям ласково тянет слова, но они выходят дразнящими, томными, похожими на мёд.       А через секунду Шерлок жмурясь, выдыхает через рот, заставляя себя сдержать любые, просящиеся наружу звуки. Лиам притирается ближе, давит на ширинку, а на пол падает трость с цилиндром. Теперь Холмсу нельзя двинуть ногой, чтобы не задеть. Ограничение пространства сопровождается ладонью Уильяма на внутренней стороне бедра. Пальцы выше колена, но плавно скользят ещё выше, невесомо поглаживая.       Это не вопрос, он дразнится. Он пользуется тем, что Холмс заставляет себя соображать, думать, в чём подвох, как он может себя вести. – Ну же, Шерлок, – Уильям звенит пряжкой на чужом ремне, вновь гляда в голубые глаза.       Шерлок перестаёт моргать, а после в одно движение меняет их местами, дёрганно расправляясь с галстуком. Хаотично расстёгивает пуговицы на чужой рубаше, пока Лиам бесстыдно расправляется с ширинкой Холмса.       Первое движение медленное, с лёгким постукиванием, что же делают эти пальцы с разумом Шерлока. А что делает Лиам?       А этот стон, специально, в момент, когда Холмс опускается к чужой шее. Протяжный, тихий, бархатно хриплый.       Это стонет Лиам? Преступный лорд? Он зажимает главу тёмного Лондона в центральном музее Великобритании?       О Боги, если это божественный розыгрыш, то Шерлок готов быть одураченным. Но сейчас он выцеловывает всё, до чего дотянется. Линия челюсти, такое нежное, бледное местечно под ухом, шея, которую хочется укусить.       Холмс себе не отказывает, он не отказывает Лиаму, который вместе с рукой выгибается вперёд, проезжаясь джинсами по ткани трусов Шерлока.       Они играют не на равных, но, чувствуя, как напряжён оппонент, Шерлок готов дать фору. Ненадолго. Только чтобы ослабить бдительность. – Шерли, – тихо зовёт Лиам, когда поцелуев становится слишком много, он чувствует их везде, на каждом сантиметр своей груди, а Шерлок только дальше расстёгивает рубашку, успев снять с графа жилет.       Холмс поднимает голову, отстраняется, охватывая всего Уильяма целиком, внутри него проносится шальная мысль о том, что такого красивого, его Лиама, ни один художник не сможет запечатлеть. Здесь мало красок, мало букв и мало нот, чтобы описать то, что Шерлок может видеть. Остаётся только молится, молится на Лиама с туманным взглядом, в помятой, расстёгнутой рубашке, с длинными, бледными пальцами и вставшим членом.       Холмс готов молится. Уильям теряется на секунду, а моргнув, он не успевает среагировать на то, что Шерлок уже стоит на коленях.       В расстёгнутых брюках, он прячет руки на спину, поднимая глаза на Уильяма. – Вот он, вид который я хочу описать, но ни за что не захочу им делится.       Всё, что говорит Шерлок, прежде, чем поцеловать вставший член Лиама через брюки. Целовать, пока тот не простонет в голос, пока не попросит двинутся дальше.       Но божество не просит. Оно направляет, наставляет и указывает. – Шерли.       И Холмс расправляется с чужим ремнём, подцепляет пуговицу, зубами тянет растёгивая молнию. Его руки на бёдрах Лиама сдерживают его от лишних движений, распаляя, лишь усиливая желания, не давая поддаться вперёд.       Шерлок целует медленно, мажет губами чужому члену через ткань трусов. Касается языком головки. – Этого ты хочешь, а, Лиам? – он наклоняет голову вбок, проходится дорожкой поцелуев по длине, насколько позволяет ткань, руки плавно поглаживая, спускают чужие штаны – ты только скажи. – Пожалуйста, Шерли.       И Шерлок дёргает за ткань, та поддаётся сразу, а довольный Уильям, пользуясь секундной свободой, медленно толкается ближе. Холмс реагирует сразу, раскрывает рот, ведёт языком, а ногтями впивается в чужую кожу. – Нетерпеливый, – рычит он через несколько мгновений, целуя головку, языком обводя по кругу, берёт глубже.       Когда они выходят, дорога Уильяма снова лежит в университет. Но, скрывая пьяную улыбку, он точно знает, какими образами будет любоваться при следующем походе в музей.