Проклятое озеро

Ночная прохлада покрывала мерзлявое, худое тело крупными мурашками. Маленькие ноздри раздувались, стараясь вобрать в себя как можно больше воздуха. Волосы по всему телу стояли дыбом, подвергая существо неприятным ощущениям. Напряжённые ноги судорожно рвались вперёд, стараясь как можно быстрее доставить тело в безопасную зону. Тело двигалось порывисто, срываясь с крайне быстрого шага на бег. Руки неотрывно обнимали тело не то с целью согреть, не то защитить. А может, в желании перенять вес на себя и помочь неуклюжим ногам быстрее сократить расстояние. В мрачном синем свете, в тёмном, устрашающем лесу парень содрогался не от холода, а от страха. Как так получилось, что семнадцатилетний Чонгук оказался поздним вечером посреди опустелого городского парка? Почему он оказался так далеко от дома без телефона? Тело двигалось стремительно по узкой деревянной дорожке, обещавшей вывести парня к выходу из вечного лесопарка. Ещё пара километров — и он скоро выйдет на малоосвещённые улицы их города и окажется совсем близко к тёплому дому и семье. Там — горящий камин, мама, папа, бабушка, тёплые шерстяные носки и уютная кровать с милым ночником рядом. Но сейчас он напряжённо выстукивает шаги под звуки своих резких шагов, скрипа дерева под ногами и сверчков. Своё сердце он не слышит. Под напряжёнными мышцами груди и сжимающими до кровоподтёков холодными пальцами его сердце, кажется, перестало биться. Где-то неподалёку он слышит всплеск воды — скоро будет у озера. Чёртово озеро. Проклятое. Легенды о нём ходят со времён основания города. В Чёртовом озере люди гибнут. В Чёртовом озере сирены живут, пьют душу и топят плоть. Трупы потом всплывают к утру, омрачая живые дни смертных. Говорят, что ровно в полночь ни за что нельзя смотреть на своё отражение в озёрной глади. Тогда дьявол за тобой придёт. Каждый год здесь умирает по двадцать–пятьдесят людей, хоть издавна с этим поверьем мало кто спорит. Всегда находится смельчак, что судьбу испытать желает. Дети, подростки, зависимые и отчаявшиеся. И каждого наутро находят испустившим дух. Синим, словно яда испил, и хладным, как льдинка. Озеро и иссушить пытались, и дно раскопать — да толка не было. То дожди нагрянут, так что берега разойдутся, то техника работать откажется. Раньше верили, что вокруг озера ведьмы обитают, что истоки свои защищают и сиренам с дьяволом приспешничают. Потом же, когда люди из города бежать начали, правительство решило вокруг озера парк устроить, дабы страх людской разогнать и само место огородить. Так теперь двести лет этот парк и стоит. Только в нём никто не гуляет. И всё равно по утрам трупы всплывают — о них потом смотрители сообщают. Вот Чонгук и начал приближаться к озеру. Укутавшись в тонкую кофту потуже, отвернувшись в сторону от озера, он быстро, но более осторожно начал двигаться дальше, ближе к выходу из парка. Озеро большое — вдоль него долго идти. И то тут, то там в сопровождении парню слышались всплески воды. В озере рыбы нет. Нет, Чонгук не верит в мифологию и в сирен тем более. Атеист, дьявол ему чужд. Но трупы по утрам просто так не всплывают. От страха и чтобы скоротать время он начал про себя проговаривать старую детскую считалку, пытаясь заглушить стук собственных зубов. Раз — сирена шепчет в тростнике, Кто услышит — тот исчезнет в темноте. Вновь прозвучал всплеск. Совсем близко. Чон ускорил шаг, стараясь не задумываться о том, что ему сейчас явно не поможет. Два — скользит по воде чья-то тень, Скоро озеро заберёт твой день. Где-то рядом послышался стон. В парке людей Чонгук больше не видел. Покрепче сжав руки на своём теле, кости пальцев больно заныли. Сосредоточившись на словах считалки, парень продолжил. Три — ты глянешь вниз, а там не ты, Вздох. Глаз без зрачка и улыбка с костей. Стон повторился. Не то женщины, не то мужчины. Более продолжительный, чем предыдущий, он был ещё громче. Шаги ускорились. Озеро не пройдено даже на четверть. Четыре — дьявол ждёт у воды, Он возьмёт тебя в тёмный музей… В этот раз всплеск и стон прозвучали одновременно. Так близко, что звуки казались оглушающими. Чонгук сжал веки. Нельзя смотреть на озеро, нельзя. Вдалеке послышался игривый смешок. Пять — не зови, не кричи, не беги, Ноги корнями врастают в пески. Деревянная доска под ногами парня громко скрипнула и проломилась. Нога в кроссовке застряла в песке у берега озера. В этот раз послышались несколько смешков. А за ними — голос. Три ноты, складывающиеся в простую мелодию, у которой точно будет продолжение. «Не думай о плохом, не думай о плохом!» Чонгук в парке был один. Нога крепко застряла в обломках доски и песке. Кроссовок не поддавался; для того чтобы освободиться, пришлось присесть на корточки, взглядом вдоль озера. Парень отвернулся в сторону от воды настолько, насколько это было возможно, держа ногу в поле зрения. Дёргая конечностью, доски и песок не отпускали. На ум приходили мрачные строки. Шесть — сирены смеются в тиши, Пьют твою душу из ледяной чаши. Рядом, совсем рядом, несколько громких всплесков воды подряд — под непрерывный, но более тихий смех. Мелодия продолжилась. Прозвучали ещё две ноты. Какая была цифра? Чонгук дёргался изо всех сил, пытаясь вынуть ногу из кроссовка, будучи готовым бежать босым на одну ногу, лишь бы подальше отсюда. Но обувь будто приколотили к земле. Чёрт, да какая там цифра?! Шесть?! Семь?! — Шесть… Чон замер. Тихий, полушепчущий, словно поющий голос прозвучал над всем озером. Завораживающий. Чонгук перестал брыкаться. — Сирены смеются в тиши, Пьют твою душу из ледяной чаши. Каждое слово — с чёткой паузой, медленно, уверенно. В той же интонации, с придыханием. Утверждающе, при этом так тихо и так громко одновременно. Сердце Чонгука быстро заколотилось, обещая вырваться из груди. Теперь оно живое, теперь горящее. Мысли в голове утихли. — Семь… С восходящей интонацией. Так, словно за числом скоро последует тайна, которую никто не знает. Заставляет привлечься, прислушаться, забыть обо всём. Парень всё ещё недвижим. Чонгук знает строки наизусть. Он их с детства, сколько себя помнит, слышал. Смотреть нельзя, ни в коем случае. — В отраженье слеза потекла, Но это не ты — у него нет тепла. Над самым ухом. Не умоляя. Приказывая. Слегка повернув голову, Чонгук вспомнил о ботинке — его нога вдруг поддалась, он смог достать её из обломков и песка, вынув из обуви. Только захотев встать, он вновь услышал: — Восемь… Вдалеке послышалось пение. Прозвучали каноном все пять предыдущих нот, дополненных ещё четырьмя. Звуки сложились в мелодию. Законченную, самостоятельную. Только вот чувства завершённости она не давала. Та лишь звучала голосами по кругу раз за разом, в одном и том же темпе. Кто её пел, Чонгук догадывался, хоть верить и не хотел. — Уже не узнаешь себя. Гниёт твоя кожа, не дышит душа. Слова эхом в сердце. Мелодия умолкла, разразившись жутким смехом. Затем — лишь вновь несколько отдаляющихся всплесков. Но ощущение присутствия кого-то чужого не покидало. Оно становилось лишь более подавляющим. Совсем рядом, оно манило. Отказать было невозможно. Вдруг на лицо Чона попало несколько холодных капелек воды. У зеркальной глади послышалось размеренное дыхание. Чон попытался встать. Ноги, хоть неуклюжие под властью ужаса, поддались. Тело выпрямилось. Послышался вскрик, словно орёл отдаёт клич, но более пробирающий, мерзкий, хищный, будто кричащий агонию испытывал, будто плоть его огнём обдали. Очнувшись от чар, Чонгук сорвался с места. Бежал, не чувствуя ни боли, ни земли под ногами — лишь рвущий изнутри страх гнал его вперёд. Помогая себе руками, дышал ртом, не оглядываясь, концентрируясь только на дальнем углублении в лес, что означало конец озера — конец кричащей опасности. Вскрики повторились — некоторые дальше, некоторые ближе. Чон не задумывался. Его ноги двигались, перепрыгивая в беге огромные расстояния, но он преодолел только половину дороги, когда его нога задела палку, и он, резко вздохнув, упал. Удар отдался во всём теле огнём, воздух покинул лёгкие, грудь сжалась. Пальцы рук заломило — ногти попали в отверстие между досками. — Девять… Надменно и резко. Настолько неожиданно, что Чонгук почти повернулся к воде — голова его дёрнулась, — но чей-то голос внутри — чей же? Мамы, ждущей своего ребёнка дома? Его самого, его разума? Сердца? Пытающегося спасти его самого… — напомнил об опасности. Пространство погрузилось в молчание — вокруг ни звука. Но звук и не передаёт того, что ощущаешь сердцем: ту притягательность, загадку, что манит к себе, ту обещанную ласку, то пение, тот голос… Берег у озера был три метра шириной, покрытый песком. Особенность озера была в том, что вода сразу уходила вглубь, как только опускаешься в воду — по горло в воде. Чонгук не владеет собой. Его покоряют, он поворачивает голову, не в силах сопротивляться чьему-то тяжёлому присутствию. Рядом с берегом из воды поднимался бюст — невероятное, сказочной красоты существо смотрело прямо в глаза паренька. Его длинные, слизкие на вид волосы переливались в свете голубой луны и уходили под воду, худые, синеватые плечи отдавались в острые ключицы. Тонкое, фарфоровое горло плавно переходило в красивое лицо с острыми чертами. Выраженные скулы, маленький подбородок, острый нос и чарующие, чересчур большие сине-чёрные глаза, что не отводили свой взор от Чона ни на секунду. Острые, длинные клыки. Белоснежные губы отворились: — Последний живой твой вдох, Позади захлопнулся чёрный грот. Прозвучало так же надменно, певуче, внушающе, крайне чётко и спокойно. Вокруг себя Чонгук больше не слышал ни звука. Сердце его тоже застыло. Заворожённый губительной красотой, не веря собственным глазам и чистоте разума, очарованный парень упал на колени. На руках он медленно подался ближе к берегу. Ближе к существу. И словно два голоса внутри — один зовущий к дому, другой — к воде. То смотрело, улыбалось. Взгляд свой не отводило. Не двигалось — не отдалялось, не приближалось. Лишь глядело. Наблюдая за движениями парня, существо тихо начало напевать ту проклятую мелодию, что Чонгук слышал сегодня ранее. Но запомнить не смог. Словно каждый раз, когда она завершается, кто-то стирает ему память, заставляя слушать вновь. Чонгук продолжал двигаться, запах тины, сырости вокруг плотнился. Будучи уже совсем рядом с водой, существо перестало напевать. Улыбка сошла с его лица. — Десять… Прозвучало гораздо обречённее. Больше не было никакой интриги — концовку знали все. Сидя на коленях, ноги Чонгука уже были в воде. Стараясь приблизиться к существу, он вытянул руки. Существо начало вытягивать свои — из-под воды вылезли длинные, тонкие предплечья и аккуратные кисти, покрытые прозрачной чешуёй. За ними последовали слишком длинные пальцы, связанные между собой зелёными перепонками. И ужасающе острые серые, длинные ногти. Уже почти войдя в озеро, лицо Чонгука схватили наводящие страх, завораживающие длани. — Теперь ты в озёрной петле… Слушая эту фразу, Чонгук ощущал на коже ледянящее дыхание — лицо существа слишком близко. Чонгук знает последнюю строчку. Но эти глаза… Большие, гипнотизирующие, не оставляющие шанса и уничтожающие надежду. Чонгук не отвернётся от своей смерти. Он заворожён. Почти чувствуя губы чудовища на своих, Чонгук уже не держался сам — руки существа, вцепившегося в его лицо, практически удерживали весь вес тела на себе. Известную строчку они начали вместе: — И следующий шёпот… Руки чудища плавно задвигались, опуская лицо парня к воде. — Звучит в тебе… Чонгук узрел своё отражение в тихой озёрной глади — там он видел ребёнка с жалостливым, умоляющим, потерянным взглядом — его самого, — существо с самыми кристальными глазами на свете и руки сатаны — чёрные, как смоль, и худые, как веточки, — обволакивающие его за плечи и утаскивающие под воду. Легенда оказалась права: озеро действительно чёртово. ○○○ — Тело было найдено в 11:24 утра смотрителем парка. Никаких необычных признаков, отличающих данное убийство от предыдущих, связанных с «Чёртовым озером», нет. Жертвой стал семнадцатилетний Чон Чонгук. Приносим соболезнования семье и близким. Храните себя и помните: лучше не прогуливаться ночью у озера — сирены заменят каждого в свои сети, а это убийство лишь становится ещё одним звеном в цепи пугающих, необъяснимых смертей, что сотрясают Чёртово озеро уже много поколений подряд. С репортажем с места преступления… На фоне речи ведущей слышались надрывные рыдания мамы и бабушки Чон Чонгука. Тёплый плед и шерстяные носки, когда-то бывшие последней надеждой и светилом отчаявшегося, больше никогда не будут использованы.