Только не падай.

***

Пыль висела в воздухе, как затянувшийся выдох, и даже время, казалось, застряло между этими облупленными стенами. Комната была мёртвой, если не считать едва пульсирующего света от единственной лампы, что мигала над входом. Старая электрика билась в конвульсиях, выплёвывая жёлтый свет на грязный бетон. Звук — редкий, хриплый — доносился только от окон, где дождь полз по стеклу, словно испуганный зверь. На полу — матрас, слишком тонкий, чтобы быть удобным, и слишком привычный, чтобы его выкинули. Всё вокруг было мрачным: запах перегоревшей проводки, табака, дешёвого виски. Старый плед на матрасе пах телом. И болью. И чем-то, чего не называли вслух. Даби сидел, сгорбившись, босыми ступнями касаясь холодного пола. Его чёрная рубашка была расстёгнута, прилипла к пояснице. Он курил, медленно и без вдохновения, следя, как пепел сыплется на пол, собираясь под ногтями. Каждый жест — лень, утомление, привычка. Но взгляд — натянутый, острый, как нож, облизанный языком. Он знал: Хоукс придёт. Это было неизбежно, как отвращение к себе, как ночной холод, как неостановимый цикл между ними. Он не знал, что именно их держит рядом, но всякий раз, когда Хоукс открывал дверь, в Даби что-то оседало глубже — как пуля в теле, которую никто не удосужился достать. Скрип. Дверь подалась, и он вошёл. Тепло тела — первое, что чувствовалось. Затем — тишина. Волосы Хоукса были мокрыми, прилипали к вискам и шее, длинные перья казались потемневшими от дождя. Он выглядел измотанным: тени под глазами, сломанный ритм дыхания, движения, будто на автомате. Но во взгляде было что-то твёрдое — как вояка, который знает, куда идёт, даже если шаги ведут к гибели. — Ты принёс? — голос Даби едва тронул воздух, как змея в траве. Хоукс бросил флешку на стол, даже не глядя туда. — Принёс, — отрывисто. — Но это уже не важно. Молчание. Густое, как кровь. Их взгляды пересеклись. И в этом молчании уже было всё: признание, ненависть, нужда, отчаяние. — Опять хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Даби ухмыльнулся, но в уголке рта дрогнуло. Это был не смех. Это была правда. — …Ты ведь не спросишь "почему", да? — прошептал Хоукс, стоя у края матраса, будто на обрыве. Рука потянулась к пуговицам. Они слетали одна за другой, как признания, которые никто не произносит. Рубашка соскользнула на пол, обнажив грудь — влажную, вздрагивающую от холода. На коже — следы прежних ночей: синеватые тени, застарелые пятна, неясные ожоги. Следы, которые не стираются мылом. Брюки сползли до бёдер. Его тело было открытым, вывернутым — не для красоты, а потому что так надо. Потому что не было другого языка, на котором они могли говорить друг с другом. — Посмотри на меня, — прошептал Даби, приближаясь. Его пальцы были грубыми, мозолистыми, но двигались осторожно. Он провёл ими по ключице Хоукса, оставляя след из пепла. — Хочешь, чтобы я сделал больно? — Хочу, чтобы ты был настоящим, — выдох сорвался с губ, хриплый и полный чего-то далёкого от вожделения. Это был зов. И всё разверзлось. Резкий толчок — не только физический, но и ментальный. Хоукс судорожно вдохнул, весь сжался, будто пронзённый, но не отодвинулся. Он выгнулся, прижимаясь коленями к матрасу, руки вцепились в простыню так сильно, что суставы побелели. Даби двигался с яростью. С нуждой. Каждый толчок был ударом, просьбой, криком — но без слов. Влажные звуки сливались с дыханием, с едва сдерживаемыми стонами. Его ладони жгли кожу Ястреба, сжимая бёдра, прижимая к себе, снова и снова. Крылья Ястреба были раскинуты по матрасу, как поломанные. Перья трепетали от напряжения, слипающиеся от воды и пота. Он дрожал — не от страха, а от того, насколько всё это настоящее. — Ты зависим, — Даби почти зарычал в его ухо, прикусывая мочку. — А ты... — голос Хоукса сорвался. Он попытался обернуться, но Даби вдавил его вниз, — …не умеешь отпускать. Толчки стали глубже. Жёстче. Почти жестокими. Их тела били друг о друга в ритме, близком к разрушению. Пот стекал по позвоночнику, губы искали опору, язык срывался на бессвязные слова, дыхание — на рыдания. — Говори, — прошипел Даби. — Скажи, что тебе нужно. — Тебя, — короткий, как пульс. — Но не так. Поздно. Кульминация настигла обоих, как лавина — в один момент, с хрипом, с судорогой, с глухим стоном, вырвавшимся из горла Ястреба. Его тело содрогалось, сжималось, вжималось в чужое — как будто он мог исчезнуть, если ослабит хватку. Даби зарычал, и его горячее дыхание обожгло спину Ястреба. Он замер, задержавшись внутри, цепляясь пальцами за его грудь, будто боялся упасть. А потом — ничего. Только стук дождя. Только дыхание. Только пульс, где-то в горле, под кожей. Хоукс не шевелился. Его голова лежала на плече Даби. Губы приоткрыты. Ресницы — слипшиеся. Крылья вяло обвисли по бокам, как смирившиеся звери. — Засни, — прошептал Даби, почти ласково. — Я не уйду. — Ты врёшь, — усталый, сломанный голос. — Только не сегодня, — и пальцы медленно заскользили по его спине, убаюкивающие, будто в последний раз.