Ленточка

      На айфоновском, тусклом от времени и постоянной работы экране засветились четыре идеально ровных овала. 00:00. Полночь. 3 августа 2025 года кончилось, началось 4 августа. Глеб, всегда отличавшийся ночным образом жизни взглянул на время и горьковато усмехнулся.        55 лет, как он открыл глаза. Большую часть этого времени коптит собой российскую рок-сцену. И большую же часть времени 4 августа — далеко не только его праздник.       Несколько часов, и, пробираясь на только что пробудившимся метро, к его дому потянется заспанная вереница фанатов. Кто-то будет топтаться около подъезда, кто-то — пытаться выглядеть его в окне, кто-то будет ждать официальную делегацию с деньгами и подарком, парочка совсем отчаянных будут пытаться просочиться в подъезд, притворяясь почтой…       Год назад впервые люди тянулись не к Москве-реке, не к какому-то ДК — но к неприметной многоэтажке в центре, а не знающие его адреса — к условленным местам сходок.

***

      Год назад что-то оборвалось.       Яркое такое, тонкое, хрупкое, пахнущее радостью, но несомненно важное, как ленточка конфетти. Это что-то держалось долго-долго, связывало разные города, разных людей, подружило между собой не одну неформального вида школьницу, познакомило не одну супружескую пару.       Ленточку долго испытывали на прочность. И не было еще такой ленточки, на которую не нашлись бы свои острые, страшные ножницы.       Глеб знает — найдется и огонь, который переплавит ножницы, найдется и клей, который склеит разорванную ленточку. Но как долго надо будет ждать — не знает.

***

      На экране всплывает сообщение. Куча смайликов, куча восклицательных знаков и больших букв посередине предложения. Хакимов себе верен, как и всегда. Первым лично поздравил. Глеб кликнул по уведомлению, открыл диалог. Отправил парочку скобок. Решив, что так лучшему другу не отвечают, напечатал:       — Спасибо. Чего не спишь?       Ответ пришел мгновенно:       — Глебыч, такая сегодня ночь. Ни один, тебя знающий, не уснет.       — Приезжай, а.

Сорвалось с пальцев прежде, чем Глеб обдумал фразу.

      — Хорошо.       В груди слева у обоих людей на концах провода что-то защемило.       Какой это раз, Хакимов? Какой раз ты срываешься, едешь к этому безумцу в ответ на простое «приезжай» без аргументов, без «я умираю», просто потому что это написал Глеб?               Просто потому что любишь этого дурака, буквально упавшего на тебя и так внезапно ставшего другом.       Снэйк собрался быстро, почти по-армейски, за секунду обулся и накинул куртку. Быстро зашел в круглосутку под домом и таким же быстрым шагом направится к метро.

***

      Звонок. Щелчок замка. На пороге — Дима в совершенно дурацком бумажном колпаке, в руках — коробка с самым дорогим и вкусным тортом, что был в круглосуточном магазине, около его дома, на локте кое-как болтается пакет.       — С днем рождения, Глебыч! — улыбается. Не так, как на фото в Инстаграм, не змеиной, властной ухмылкой, нет — искренне, широко, ярко, обнажая только недавно как следует подлеченные зубы. Оба знают, что так Снэйк улыбается только ему.       — Спасибо, что ли. Неужели так с колпаком по городу и шел? — Глеб отошел чуть в сторону, давая пройти ночному гостю.       — А почему бы и нет? — конечно, он надел его только сейчас, но почему бы не отшутиться именно так?       Они проходят вглубь квартиры, оба садятся в гостиной на диван, расположив торт на столике возле. В пакете оказался набор свечей.       — Извини, Глебыч, но мы в таком возрасте, когда нельзя ставить свечи по годам так, чтобы торт за ними был виден. Так что тут всего пятнадцать, — шутит и немного скрипуче смеется Хаким.       — Ну, сделаем вид, что я стал ровесником большей части своих фанаток. Щас, погоди, я зажигалку принесу.       — У меня с собой, — Дима извлек из заднего кармана джинс черную зажигалку и начал поочередно подносить к уже расставленным им на торте свечам. Те загорались крошечными огоньками.       Они почему-то, по какому-то негласному правилу решили не включать свет — так и сидели при свечах и тусклом фонаре с улицы. Хакимов вдруг заглянул в лицо друга и на несколько секунд замер, остановившись на его глазах.       Они казались совершенно прозрачными в полуночном мраке. Безумные, с пляшущими в них отблесками именинных свечей, глаза Глеба, меж тем, выражали такую нескрываемую, тяжелую тоску, что у Хакимова сжалось сердце. Вот он, артист года в девяносто лохматом, сидит один в гостиной, не выступал около полугода и готов довериться только одному человеку — напротив него.       Не обдумывая толком, что делает, Дима тянет его за обе руки к себе, заключает в объятия, прижимает к себе буйную, тяжелую голову, гладит по небрежно остриженным коротким кудрям, водит рукой по спине. Глеб радуется, что его лицо сокрыто сейчас на хакимовском плече, и он не видит, как из-под длинных выцветших ресниц текут две крупные прозрачные слезы. Он немного подрагивает в Диминых руках, но не отталкивает его, напротив, жмется сильнее, подается к нему, будто ища защиты, утыкается в шею, невесомо целует в татуировку звезды, будто говоря «спасибо». И Диме самому до дикой боли где-то в груди хочется совершенно не по-взрослому расплакаться, но он уже забыл, как это.       Глеб молчит, он не умеет вслух такое проговаривать, но Хакимов все понимает без всяких слов. Глебу слишком больно Глеб слишком устал. Глеб хочет, чтобы все было как раньше. А еще — чтобы Дима остался на ночь и не разжимал рук.       Они заснут на этом же диване через час, разомкнув объятия только для того, чтобы все же задуть свечи. И это они тоже делали вдвоем, загадав только один подарок — новую ленточку конфетти. Ярче и крепче прежней.