пахнет, как человеческий суп

ароматно пахнущий суп, его жидкая консистенция, нет никаких сомнений в том, насколько он съедобен. вполне себе. прикладывая холодные руки к тарелке — обжигаешься, японец лишь слегка морщится, убирая ладони от посуды, терпеливо переживая неприятную боль, что прошлась от нервов на кончиках пальцев до самого мозга. не сказать, что всё происходящее лишь романтический вечер или что-то типа того, пусть свечи, блюда, уединение. токио поднимает глаза на своего спутника — джеймс выглядит сконфуженным, вилкой легонько ковыряя салат странной консистенции. тот неуверенно поджимает губы, прежде чем попытаться принюхаться и понять, что в него включили, но абсолютно всё сбивается в одну не пахнущую кучку. тошнить не тянет, стоит лишь попробовать. похоже скорее на спагетти, потому американец старательно наматывает блюдо на свою вилку, чтобы положить на язык и оценивающе прожевать и прочувствовать вкус. мерзкая ленточная консистенция оседает по всему рту, но не отдаёт вкус, совсем ничего. безопасно ли это сглатывать вовсе? может, это нечто несъедобное... лицо всё ещё выглядит напряженным, наоки ловит это взглядом и устреляет его в свою тарелку. всё так же не аппетитно. сомнительный вид, запаха вновь нет. — кажется, место не из самых удачных, правда? — выпаляет в воздух наоки, а на лицо вылезает кривая улыбка, словно он попытался скрасить ситуацию. — трудно не согласиться. не совсем понимаю, из чего состоит эта лапша. надеюсь, она не отравлена, — голос джеймса звучит серьёзно, наверное, он даже слегка волнуется, не подстроено ли всё это и лишь из цели навредить, — я думаю, мы бы могли уйти в другое место... — нет. это совсем не обязательно, я думаю, мы не смогли достаточно прочувствовать это место, — токио особенно уперся взглядом в эту самую лапшу, и вместо того, чтобы забрать её к себе или отставить в сторону, японец легко пересаживается поближе к анакосту, — раз это должен быть романтический ужин, так может, ты позволишь мне тебя накормить? говорят, еда с рук любимого человека всегда вкуснее и приятнее... — ладонь наоки укладывается на вилку, вновь накручивая на неё тонкую лапшу. — нет, нет, я думаю... нам не стоит это есть... — с ощутимой тревогой шепчет джеймс, стараясь вежливо только отказаться от предложения, но японец давит на него своим взглядом, поднося вилку к чужому рту. и американец всё же нехотя ведётся, чтобы вновь попробовать еду, только вот ощущения от её поглощения ни разу не изменились, а стали лишь ещё отвратительнее. брезгливо вашингтон сглатывает всё комком, опуская глаза на токио. последний всегда так радушно глядел, всегда в его выражении лица была какая-то воодушевленность, даже когда глаза выглядели самыми мёртвыми на свете. это истощает ещё сильнее. — это ведь ещё не всё. я заказал десерт. я хотел, чтобы он стал одинаковым для нас обоих. ты ведь любишь сладкое, правда? — эти слова не походили на заботу, скорее наоки искал подтверждение своих слов в растерявшемся джеймсе, что глазами лишь стремительно метался из угла в угол, ощущая, как запотели мерзко его ладони, как пот выступает и на лбу, подавая ещё немного духоты. ещё музыка, что раздавалась по всему тесному заведению — от её определённо начинали болеть уши. та заедала и надоедала навязчивостью своего звука, это походило на цирковое выступление, в котором вашингтон главный, тот, к кому прикованы взгляды зрителей, они ждут представления, но он теряется во всём этом и сдаёт назад, пытаясь отыскать хоть каплю трезвости. всё проваливается, видя, как подъезжает небольшой робот-официант с подносом, а на том — сомнительного вида торт, кислотно-голубой, а на поверхности проглядываются лишь небольшие странные кусочки чего-то. выглядит мерзко и не слишком аппетитно, в целом, как и всё, что есть в этом месте. — а вот и десерт! голос наоки так радостен, и он тянется руками, чтобы забрать с подноса небольшой торт, поставить его на стол прямо перед анакостом, вынуждая последнего неохотно сглатывать слюну, что задержалась в самом горле. кажется, что вот-вот стошнит только от вида этой сладости. всё той же вилкой протыкает еду, замечая, как та мерзко распадается и разваливается вся. — наоки, знаешь, я не уверен, что эта еда достаточно свежая. да и всё это... так странно. нам следует отказаться от идеи попробовать это. — всё то, о чем ты так сильно переживаешь — скучно. а тревоги наивны. я просто хочу, чтобы ты насладился этим. это ведь самые приятные ощущения. особенно они становятся будоражащими, когда узнаешь, что это последнее, что ты сможешь съесть. — последнее? что ты имеешь в виду? кажется, мы друг друга неправильно поняли... он всё такой же напряжённый, напуганный. и сумида получает от этого определенное приятное чувство, которое расплывается по всему телу, отдаёт теплом и даже конечности легонько подрагивают от какого-то возбуждения. японец всматривается в анакоста своими глазами, прежде чем подобраться совсем ближе к лицу, затаив дыхание, сжав в ладони вилку покрепче. мягкие губы касаются нежной молодой кожи вашингтона, по подбородку выше, к губам, только чтобы застыть в них лишь едва ощутим поцелуем. всё это походило на какое-то безумие — джеймс не хотел им жить, не хотел вдумываться в происходящее, и лишь желание вернуться в родной дом казалось самым высшим в его жизни. он не смог даже взглянуть в лицо наоки, каждый раз сбивало напрочь. это был не поцелуй, лишь подобие. и как бы хотелось ощутить все в правду, но токио отстраняется, укладывая на чужой язык кусочек торта с частью чего-то отвратительного, что лицо едва морщится. — ты часто говорил о смысле жизни, о том, кто мы, кто ты, что после смерти... рассуждал о следующей жизни. найдешь меня в ней, если она всё же существует? чтоб был трепет и те самые чувства, которые ты пережил при первой встрече? — ещё кусочек десерта укладывается на язык наоки, пока тот так сумбурно перебирал слова. и сердце в груди начинало стучать всё громче и сильнее. и слов не находится, которые можно было бы выразить в этот момент, становится только труднее дышать, словно какой-то яд растекается по всему организму, заставляя неметь. музыка стихла. наконец настала какая-то приятная тишина, тень в самом небольшом заведении, самые яркие фонари затухли, прежде чем джеймс смог закрыть свои глаза совсем неосознанно. разрушение на пару — разве это не кажется чем-то особенным? глубже, чем любовь, нежнее, чем все слова и обещания, интимнее секса, трепетнее осознания и ожидания вместе взятых. всё застывает в моменте. кажется, вечеринка закончилась...