Hassliebe

***

Михаил шагал по пустынному терминалу, сжимая ручку чемодана до хруста в суставах. Чёртов Стамбул. Чёртовы авиакомпании. Он должен был лететь в Брюссель на встречу, которая могла перевернуть всё. Но в последний момент пришла команда: срочно свернуть в Берлин. Рабочие дела. Как будто в его жизни было что-то кроме работы. Берхард. Москва с ним не общался, во всяком случае, не близко. Миша видел его лишь на общих собраниях, всегда в другом конце зала. Город встретил его колючим дождём и туманом, в котором тонули огни неоновых вывесок. Он не сообщал о своём приезде. Дверь в квартиру Берхарда была не заперта. Свет от настольной лампы выхватывал из полумрака разбросанные по полу пустые бутылки, смятые банкноты с едва заметным белым налётом. И его собственной персоной, раскинувшегося между кофейным столиком и диваном, как падший ангел. Светлые пряди прилипли ко лбу, рубашка съехала, обнажая острые ключицы. Глаза стеклянные, голубые с красными прожилками, сосуды полопались, зрачки неестественно расширенные, губы обожжены чем-то крепче сигарет. Миша молча сбросил пальто. — Что ты тут забыл? — прошептал Берхард, ухмыляясь. Ответом стали стальные пальцы на его запястье и рывок вверх. Ванная ослепила хромом и белизной. Берлин споткнулся о порог, но Московский не дал упасть, схватил за шиворот рубашки, втолкнул в душевую кабину, прижав ладонью между лопаток. — Ты конченый ублюдок, — голос Миши прозвучал тихо и грозно. Ледяная вода обрушилась на них обоих. Берхард застонал, пытаясь вывернуться, но железные руки сомкнулись на его рёбрах, прижимая мокрую спину к груди Московского. Берлин захлёбывался, ногти впивались в предплечья Миши, оставляя красные полосы. Рубашка превратилась в прозрачную плёнку, облепившую торс. — Расслабься, сука, протрезвеешь быстрее. Берлин дёргался, как пойманная рыба, его мокрая рубашка прилипла к коже, холод заставлял сердце бешено колотиться. Когда вода наконец стала тёплой, Берхард обмяк. Его дыхание выравнивалось, но дрожь не проходила. Миша выключил воду, резко отпустил его и вышел, хлопнув дверью.

***

Дождь за окном превратился в статичную белую пелену. Миша стоял на балконе, сигаретный дым застревал в горле, как невыплаканная ярость. Берлин за спиной на полу в ванне дышал слишком громко, хрипло, прерывисто. «Он в соплях и кокаине. Не знал, что в ЕС такие проблемы. Хотя он всегда был похож на наркомана» — отправить Саше Невскому. В памяти всплывали обрывки: Саша в ванне, бледный, как фарфоровая кукла. Миша закрыл глаза. В ушах стоял гул, то ли от перепада давления после полёта, то ли от этой проклятой тишины, что повисла между ним и распростёртым на полу телом. Когда он вернулся в комнату, Берлин лежал там же, но теперь его пальцы судорожно сжимали край ковра. Глаза всё ещё слишком широкие, слишком яркие, смотрели куда-то сквозь потолок. Московский опустился на одно колено рядом. Неожиданно для себя самого он провёл пальцем по мокрой щеке Берхарда. Берлин резко дёрнулся, плевок попал Мише в угол рта. Ответ пришёл сам собой: медленное движение руки, пощёчина, рассчитанная не на боль, а на ощущение. Берлин застонал. Пальцы Москвы тут же вцепились в его подбородок, заставляя встретиться взглядом. Миша неожиданно мягко приподняв его голову: — Ты же понимаешь, что я тебя ненавижу? — спросил он, поправляя мокрые пряди на лбу немца. Берлин закатил глаза, но не сопротивлялся: — Ты ненавидишь всех. — Вставай, — его голос звучал резко, но руки были осторожны, когда он помогал Берлину подняться. — Ты воняешь как бомж. Миша набросил на него свой свитер, всё ещё тёплый от тела. — Ты мне нужен трезвым. Они находились так близко, что Миша чувствовал, как дрожит Берхард. Он наклонился, вцепился в мокрую от душа рубашку. — Hör auf! — Берлин дёрнулся, когда пуговицы со звоном полетели на паркет. — Мне не нужна твоя помощь. Миша не ответил. Просто продолжил раздевать его. Ремень. Мокрые брюки. Носки. Оставил только трусы, чёрные, облегающие, ставшие вдруг слишком откровенными на этом фоне всеобщего разгрома. Тело Берлина оказалось бледным, почти прозрачным под светом лампы. Рёбра выпирали, а на сгибе локтя - следы. — Героин? — Миша провёл пальцем по следам уколов. Холодная ярость закипала где-то глубоко внутри. — Это уже не игра, Берхард. Немец отвернулся, его плечи дёргались в странном ритме. Не плач, не смех, что-то третье. — Садись. — Иди к чёрту, — устало. Удар ладонью по щеке прозвучал резко, почти по-отцовски. Берлин ахнул, но подчинился, сел, обхватив колени руками. Миша набросил одеяло на его дрожащие плечи, сунул в руки стакан: — Попей воды. Он наблюдал, как горло Берлина двигается, как вода стекает по подбородку. Что-то в этом зрелище заставило его сердце сжаться. — Если ещё раз увижу следы, — Миша наклонился так близко, что их дыхание смешалось, — сломаю пальцы. Чтобы больше не мог вводить эту дрянь. Понял? Берхард закусил губу. Кивнул. В его глазах, наконец протрезвевших, читалось что-то новое, не страх, не ненависть. Измождённая благодарность.

***

Тишина. Дождь за окном и прерывистое дыхание Берлина нарушали её. Миша стоял у кровати, глядя, как его пальцы сами собой поправляют одеяло на спящем немце. «Какой же ты жалкий», — подумал он, но мысль эта почему-то звучала почти нежно. Берхард во сне сморщился, будто чувствуя этот взгляд. Его ресницы, светлые и редкие, отбрасывали тени на синяки под глазами. Миша вздохнул и пошёл на кухню. Он вынес мусор пакет с пустыми бутылками, смятыми пачками от сигарет. Бульон варился медленно. Миша резал морковь небрежно, как всегда, но сегодня почему-то следил, чтобы кусочки были помельче. «Для кого стараешься?» — язвил внутренний голос. Миша стоял у плиты, помешивая бульон. Пар поднимался густыми клубами, оседая на холодном окне. За спиной тишина, прерываемая только редкими стонами боли из спальни. Берхард лежал на боку, прикрыв глаза. Дрожь почти прошла, но пальцы всё ещё судорожно сжимались. Миша зашёл в комнату, включил настольную лампу, создавая полумрак. — Шпрее, садись, поешь. Миша поставил тарелку на тумбочку, но Берхард даже не пошевелился. — Я сказал, садись. Резкий рывок и Берлин оказался полулёжа, прислонившись к изголовью. Лицо его исказилось от внезапной боли, но протестовать он не стал. — Сам есть не будешь? — Миша взял ложку, зачерпнул бульон. Берхард фыркнул, но тут же закашлялся, когда горячая жидкость коснулась его потрескавшихся губ. — Ты что, нянька теперь? — Заткнись и глотай. Берхард сразу покраснел от этих слов, уловив в них двойной смысл. К концу третьей ложки немец начал сопротивляться: — Хватит, я больше не могу. — Можешь. — Меня сейчас вырвет. Миша отставил тарелку, но не отошёл. Сидел на краю кровати, наблюдая, как немцу становится хуже. Бледность сменилась зеленоватым оттенком, веки дрожали. Через пять минут он стоял на коленях перед унитазом, трясясь, а Миша держал его за лоб, чтобы тот не рухнул вниз лицом. Когда всё закончилось, он поднёс стакан воды к губам Берлина.

***

Пар клубился над дверью душевой, запотевшее стекло скрывало всё, кроме размытого силуэта. Миша толкнул дверь плечом, не стуча. Берхард стоял под почти кипящей водой, вжав голову в плечи, как будто пытался смыть с себя не только пот, но и весь этот ночной кошмар. Его лопатки напрягались под струями, тонкие ключицы резко очерчивались на фоне красной от горячей воды кожи. Светлые волосы, покрытые пеной, казались почти прозрачными. Миша замер в дверях. Резкий поворот и Берхард, заметив его, отпрянул к стене, плечо ударилось о кафель. — Ты напугал меня, — голос сорвался, хриплый, почти беззвучный. Вода стекала по его лицу, смывая пену. Глаза слишком яркие, слишком широкие, смотрели на Москву с чем-то вроде животного испуга. Миша молча протянул полотенце. Берхард не двинулся. Капли падали с его ресниц, с кончика носа. — Я не помню, как ты меня раздевал. — И слава богу. Миша поймал его взгляд в отражении. — Если снова увижу следы уколов… — Ты сломаешь мне пальцы, — Берхард выплюнул пену, — я помню. — Хорошо. Он развернулся, чтобы выйти, но вдруг почувствовал слабый хват на своём запястье. — Danke. — Тихо. Неуверенно. Миша не обернулся. Просто слегка сжал пальцы Берхарда на секунду и вырвал руку. Внезапный контакт - горячий, влажный. Плечо стало мокрым прежде, чем Миша осознал, что Берхард прижался к нему лицом. Губы Берхарда обожгли его. Миша не двинулся. Не оттолкнул. Просто замер. Как будто кто-то вырвал предохранитель из его тела, отключил все рефлексы. Берхард первым оторвался, отпрянув, будто обжёгся. Его глаза, широкие, испуганные, метались, не находя точки опоры. Миша всё ещё молчал. Мир продолжался, а он всё стоял, как идиот, с полуоткрытым ртом и пустотой в голове. Берхард сделал шаг назад, потом ещё один. Его пятки упёрлись в стену. — Es tut mir leid. Ich… Ich weiß nicht… Миша наконец пошевелился. Он медленно поднял руку, коснулся своих губ, будто проверяя, не приснилось ли. Потом посмотрел на Берхарда. И понял. Он шагнул вперёд. Берхард вжался в стену, но не убежал. Миша протянул руку медленно, будто давая тому время отстраниться, и взял его за подбородок. И на этот раз он был первым. Этот поцелуй уже не был нечаянным. Но когда Берхард рванулся навстречу, цепляясь за него руками, Миша даже не успел подумать, тело среагировало раньше мозга. Берхард лезет к нему на руки настырно, по-кошачьи, коленями впиваясь в бёдра. И Миша, Миша, чёрт возьми, автоматически подхватывает его под бедра, прижимая к себе. Немец уже целует его снова, жадно, как будто пытается вдохнуть воздух прямо из его лёгких. И Миша ломается. Он прижимает Берхарда к стене, чувствуя, как тот обвивает его талию ногами. Их дыхание смешивается, становится общим. Берхард отрывается от его губ, тяжело дыша. Его глаза слишком яркие, слишком живые. — Я не думал, что нравлюсь тебе. Миша прижимает лоб к его плечу. — Заткнись, — говорит он, но без злости. Потом поднимает голову и целует его снова.