Пошел по рукам

Молчание. С обеих сторон. Только жужжание мопеда и пульс, как будто кровь в висках бьется в такт тревожным мыслям. Нервно сглатываю слюну, которая застыла в горле, и слышу, как она глухо уходит вниз. В голове всплывает яркая картинка: я вчера, весь на адреналине, поворачиваюсь к камере, поднимаю руку и показываю фак. Прямо в объектив. Чтобы каждый пиксель почувствовал мою ненависть. — Бля, — повторяю шепотом.  Если это не её машина, владельцу не составит труда найти меня по тому видео. Всё зафиксировано — время, лицо, бита в руках. Меня можно найти по записям с камер ТЦ, и всё. На записи моя рожа видна так же чётко, как на паспорте. Еблан, не взял маску, даже капюшон не накинул. С другой стороны, я был почти уверен, что Вера не подаст в полицию. Знаю её. Она бы разозлилась, приехала, устроила скандал на парковке. Всыпала бы мне пиздюлей, как всегда. Потом я бы ей нагрубил, сказал, что так со мной нельзя как с дешевой шлюхой. Можно только как с дорогой. А потом мы бы помирились и трахались в её новеньком Мазерати или Бугатти, или что она там купила в дополнение к Порше. И снова всё на повтор — перекур, ссора, моя тупость и примирение. Круг замкнулся. Она любит драму, а я — ебать ее, как она скажет. Но этот сценарий не сработает, если машина чужая. Не хочу, чтобы ебали меня… Если я просто по приколу разнес машину какому-то мудаку, который может себе позволить тачку за сто тысяч и адвокатов за такую же сумму...то мне конец.  На том конце Настя молчит. Только слышно, как наливает себе что-то, бутылка задевает бокал. Или мне показалось. — Ладно, — выдыхаю. Голос тихий, сдавленный, — я перезвоню. Давай... Сбрасываю звонок. Несколько секунд просто сижу, опёршись на руль. Голова опущена. Губы пересохли. В голове — хаос мыслей. — Охуенно, — шепчу в пустоту. Телефон трясётся в руках, но креплю его на держалку. Вбиваю адрес доставки в навигатор: 35 этаж, БЦ «Акрополь». Нажимаю газ. Мопед рычит и рвётся с места, я лечу по проспекту, как будто скорость поможет выветрить всю эту фигню в голове. На улице гремит, небо будто  готово разорваться грозой. Ветер срывает пакеты с мусорок, поднимает клубы пыли, в лицо швыряет какой-то листок с рекламой бухгалтерских курсов. Отмахиваюсь. Ну что, вперёд, к ахуенным приключениям. Присвистываю, остановившись у офисной высотки. Башня в небо, стёкла блестят, будто сама богиня корпоративного ада здесь живёт. Этажей, наверное, сто. Вокруг припаркованы BMW, Audi, один чёрный Maybach. Ха-ха. Интересно, а что ж тогда стоит на подземной парковке? Ставлю мопед на ножку, достаю из кармана куртки кепку с лейблом вонючей пиццерии, и натягиваю её пониже. Плечи опущены, лицо нейтральное, как будто я просто доставщик, и мне пофиг, кто вы и сколько стоит ваш парфюм. Хрен вам, а не восхищенные взгляды. Стараюсь не вести себя как колхозник, который никогда не видел чистых лобби и охранников в костюмчиках. Захожу внутрь. Холл — как в музее современного искусства: белый, чистый, насквозь пропитан деньгами. Пол глянцевый, в нём отражаюсь как бомж, который нашёл отработанную форму забегаловки. Подхожу к стойке ресепшена. Там она. Блондиночка. Волосы — гладкие, уложенные упругими локонами, как из рекламы шампуня. Декольте глубокое, но корпоративно приемлемое. Голос — мразь. Поднимает глаза, сначала приветливо, а потом выражение меняется на: «фу, что ты здесь забыл?». Скользит взглядом по мне, как будто могу украсть её сумочку. — Вы куда и к кому? — фыркает.  — Доставка, — говорю, доставая чек, стараясь не дрожать в пальцах. — На имя… Константин Гришин. Мгновение — пауза. Глаза перестают быть стеклянными. Щёлкает по клавишам. Смотрит куда-то в монитор. — …Офис 3502. 35 этаж. Лифт — направо, карточка не нужна. Вас встретят. — Кто? — спрашиваю машинально. Не отвечает. Справилась со своей задачей и минимизировала контакт. Только слегка приподнимает бровь, как будто это не твоё дело, мальчик с коробкой. Сжимаю ремень рюкзака на плече, киваю. Отворачиваюсь и иду к лифту. Что-то тут не чисто. Подхожу к лифтам. Один приветливо дзинькает, впускает. На панели — сто этажей. Захожу, жму на 35-й. Башня, мать её, реально уходит в небо. Достаю пиццу из рюкзака, сжимаю коробку в пальцах. Цифра на экране светится. Пол кристально чистый, отражаюсь в стеклянной панели, как пёс, которого случайно впустили в музей. Ботинок нервно постукивает по полу. С каждым этажом холоднее. Пальцы слегка потеют. Но держусь. Что за чувство такое? Дзиньк. Добро пожаловать в клуб самоубийц.Выхожу. Коридор чистый, как после дезинфекции. Стены как стеклянные, а вокруг — тишина. Почему-то никого нет. Рабочий день уже закончился? Странно. Всё вылизано до блеска. Всё кричит: «Ты тут лишний». Оглядываюсь по сторонам, будто шпион, а не доставщик. Иду вдоль стены, взгляд дерганый, ощущение что вот-вот выскочит охрана и заломает руки. И вот она, нужная дверь. Тёмная. Тяжёлая. На табличке — Константин Гришин. Основатель и генеральный директор. Делаю шаг. Кладу руку на ручку, толкаю дверь. Внутри тихо. Глухо. Ни шороха. Носком ботинка аккуратно стукаю по порогу и вхожу. Кабинет — как вырезка из дизайнерского журнала. Не как у людей. Свет из встроенной подсветки по периметру потолка мягко разливается по тёмным деревянным панелям. За огромными панорамными окнами бушует гроза: небо прорезают белые молнии, а далекие небоскрёбы внизу скрываются в пелене дождя. Гулкие раскаты грома словно перекатываются по самому стеклу. На одной из стен, там, где стеллажи уступают место пустому пространству, висит огромная абстрактная картина — резкие мазки чёрного и алого, будто вырванные из самой бури за окном. Вспышки молний выхватывают из полумрака её детали, делая цвета ещё более живыми, почти зловещими. Мягкая коричневая кожа кресел и дивана блестит в отражении тёплых ламп, а на столешнице небольшого столика между диваном и креслами мерцают блики от капель дождя. По центру панорамного окна — огромный рабочий стол с ноутбуком. Стену частично занимаем стеллаж с книгами, которыми, скорее всего, никто не пользуется. Вид на город — башни, рекламные краны, до которых тебе не дотянуться даже на цыпочках. Кресло пустое. Но я тут не один. Какой-то здоровый мужик стоит у окна. Спиной ко мне, в руках — планшет, что мягко подсвечивает лицо. Тип — высокий, плечистый, в жилетке поверх сорочки. Листает указательным пальцем что-то, щёлкает по экрану. Не поворачивается сразу. Знает, что я тут. Смотрю на его в затылок, будто жду, что он обернётся и всадит мне нож между рёбер. Наконец поворачивает голову. Глаза цепляют меня. Без эмоций. Взгляд прямой, нечеловечески спокойный. Как будто считает, сколько мне жить. У меня мурашки по коже от него. И ситуация дурацкая. — Ты, значит, Лебедев, — говорит. — Не думал, что у тебя хватит духу дойти до офиса. Обычно такие, как ты, сваливают после первого «дзиньк» в лифте. Молчу. Щека дёргается. Коробка в руках — как спасательный круг, только в ней не воздух, а пицца и плохое предчувствие. Руки сжаты крепко, будто если отпущу — провалюсь под землю. Разворачивается полностью. Темные волосы аккуратно уложены, на руках дорогие часы. Я чуть откашливаюсь. — Еее… Я тут просто пиццу принёс, — говорю, быстро кивая на коробку. Не отвечает. Смотрит, как будто я не говорю, а мычу. Как будто ему вообще не интересны мои слова про доставку. Всё это странно. Чертовски странно. Делаю шаг назад. Этот тип — неадекват. Весь такой ровный, без суеты, но из-за этого и неприятные ощущения. — Куда поставить? — бросаю уже жёстче, чтобы скрыть то, что внутри сжалось. — Оплата была картой, так что… я, наверное, пойду. Всё ещё молчит. Не двигается. В глазах — считывание, анализ, разбор на отдельные детали. Словно разделывает меня на кухонной доске. Он будто уже знает, где я живу, как я думаю, сколько у меня в кошельке монет и когда я последний раз дрочил. — Ты всегда так торопишься? — спрашивает наконец. — Или только когда жопа чует, что накосячил по-крупному? Потею. Вроде не жарко, но спина взмокла, как будто под курткой подогрев. Всё внутри вопит: «Свалить, Сашка, ну нахер это всё». Мозг бьётся в черепушке, как мышь в ловушке. Ноги просятся к выходу, мочевой пузырь — тем более. Свалить. Просто взять и свалить. Пока можно. А ещё… ещё хочу ссать. — Так, мужик, вот ваша пицца. Я, пожалуй, пойду… — голос вырывается резче, чем планировал. Делаю шаг вбок, как будто ищу, куда бы поставить эту грёбаную коробку, лишь бы руки освободить. И тут в голове — щелчок. Мелькание. Картинка. Вчерашняя ночь. Стекло. Бита. Камера. Фак в объектив. Порш. Блядь. Порш. Это его Порш. Сглатываю. Горло пересохло. Губы сжимаются, как будто ими можно зажать страх. Всё тело покрывается липкой испариной, а ноги встают, будто в бетон. Но держусь. Не показываю. Нельзя. Нужно быть идиотом, чтобы признаться. Нужно быть идиотом, чтобы показать, что понял. А я не идиот. Я просто курьер. Мопед, коробка, чек. Всё. Мальчик на побегушках, который ни при чём. — Так… куда поставить пиццу? — спрашиваю снова, ровно, как могу. Голос чуть выше обычного. Вежливо. Почти по-детски. Мужик кладёт планшет на стол. Подходит ближе. Не спеша. На полшага. Руки в карманах. Никакой угрозы. Просто… приближается. Блядь, да от этого типа несёт нездоровой энергетикой. Вот честное слово, никогда в такое не верил, но сейчас кажется поверил. Аккуратно обхожу его, ставлю пиццу на столик и спешу отклоняться. — Хорошего вечера. Разговор вышел какой-то идиотский. Но если это всё-таки была его машина, то лучше свалить как можно быстрее. Смотрю, как он облокотился бёдрами на стол и скрестил руки на груди. Киваю, поджав губы, и бегом вылетаю из кабинета, в котором, кажется, можно задохнуться. Ещё больше хочу в туалет. Ещё минута — и я обделаюсь. Окидываю глазами коридор и вижу спасительную табличку. Нервно дыша, заваливаюсь туда. Почему этот чувак не пошёл за мной? Да похуй. Облегчиться и свалить…  Залетаю в уборную. Тут, у раковины, ещё какой-то бугай в костюме. Выглядит даже хуже предыдущего, но мне сейчас не до сравнений — я вот-вот обоссусь. Прямиком к кабинке, захлопываю дверь, сбрасываю напряжение. Попускает почти сразу. Смываю, выхожу к раковине. Вода шумит, мыло скользит в пальцах. Он тоже медленно моет руки, не сводя с меня глаз в отражении зеркала. Чёрные волосы — коротко и аккуратно стрижены. На руке — золотой перстень-печатка, массивный, блестящий под светом ламп. Светлая рубашка, рукава закатаны до локтя, на толстой шее верхняя пуговица расстёгнута. Брюки отглажены, туфли начищены до блеска. Глаза зеленые. А взгляд… тяжёлый, тёмный, цепкий. Таким и людей режут, и в землю закапывают. Ух. У этого он и правда ещё хуже. Они тут все такие? Кран шипит. Вода льётся ровно, счётчик будто отмеряет секунды. Он моет руки без спешки — запястья, пальцы, даже под кольцом. Движения аккуратные, как у хирурга перед вскрытием. Чистое зеркало отражает его так же чётко, как и меня. Лёгкое фырканье — и взгляд, будто он вот-вот достанет пушку. — Воды попей, — наконец говорит. — Губы белые. Стою, не двигаюсь. Глаза в отражении — широко раскрытые. Молчу. Тянусь выключить воду, но кран реагирует странно — вместо холодной идёт горячая. Он перекрывает поток у себя, вытирает руки бумажным полотенцем, сжимает его в комок и бросает в урну. Из моего крана уже льется кипяток. — Странно, — произносит, не поворачиваясь. — Ты выглядел смелее. Там, на парковке. Шум воды. Разворачивается, делает пол шага ко мне. Неторопливо. Взгляд прямой, прицельный. Руки в карманах, но воздух между нами сжимается. — Это был хороший жест. Такой… честный, — кивает, словно вспоминая. — Средний палец в камеру. Настоящая искренность. Пауза. — Тебе полегчало? Дёргаюсь, но встречаюсь с его зелёными глазами и замираю. Он приближается ещё на полшага. — Ждал, что я припрусь к тебе домой? С адвокатами? С полицией? Голос ниже, спокойнее: — Не переживай. Нам не нужна полиция. Мы сами разберёмся, правда? «Сами разберёмся» звучит так, что я готов выбрать хоть адвоката, хоть участок, лишь бы не его. — Т… так это твоя тачка? Я думал, того мужика… в кабинете. — Да. Моя, — коротко. Без сомнений. — А мужик в кабинете… — добавляет мягко, почти насмешливо, — я его босс. Нервно хмыкаю. Да уж, если выбирать, то лучше бы с тем в кабинете. Молчит, разглядывает, как у меня дрожит подбородок. Краем глаза замечаю своё отражение в запотевающем зеркале — губы серые, руки то в карманах, то вдоль тела. Глаза бегают, как у крысы в ловушке. — Ты выбрал мою машину, — произносит он тише. — Не чужую. Мою. Пауза. Долгая. — И показал мне в камеру средний палец. Делает ещё полшага. Воздуха почти нет. Голос почти шёпот: — А теперь стоишь, бледный как смерть, и не можешь даже внятно извиниться? Наклоняет голову ко мне, почти касается носом. Хочу отойти, но ноги какие-то ватные. — Так что, Саша, — голос мягче, но от этого хуже, — у тебя есть пара секунд, чтобы объяснить, что именно ты хотел сказать этим жестом. Подбираю остатки смелости и дерзости, шум воды давит на уши. — Слушай, мужик… И тут он хватает меня за ворот. Жёстко. Пальцы впиваются в ткань и в кожу у шеи. Разворачивает. Два шага — и я поясницей врезаюсь в умывальник. Глухой удар, резкий выдох. — Без клоунады,— тихо, почти в ухо. Держит крепко, руки как тиски. Отвожу глаза, челюсти сжаты. Он не отпускает. — Вот ты настоящий, — говорит мягко, почти мурлычет, — не с битой и не с факом в камеру. А вот так — прижатый к раковине, дрожишь и молчишь. — И если с этим разобрались, спрошу еще раз. Зачем разбил машину? Хотел Веру напугать? Женщину? Нормально поговорить не смог? — Веру… так ты её знаешь? — сглатываю. — И да, думал, это её машина. Не хотел пугать, просто привлечь внимание. Она не сильно расстроилась бы, честно. И…у меня нет денег… у тебя же страховка есть, да? Смотрит, не мигая. Во взгляде какой-то пугающий… голод? Потом кивает в сторону. — Разденься. Вот так просто. Даже не повышает голос. Поднимаю взгляд — в голове пусто, а в глазах паника. — Чего?.. — хриплю. — Раз. День. Ся, — повторяет медленно, по слогам. — Куртку. Кофту. Всё, что сверху. Пауза. — Или мне самому? Тут уже теряю и дар речи. Я, конечно, сплю за деньги… но с женщинами, и не так сразу, не так прямолинейно. — Я… я… слушай, я не по мальчикам… и… — глотаю слова, лоб мокрый, куртка кажется тесной со всех сторон, колени в драных джинсах подгибаются. Суть приподнимает бровь, смотрит, как на пустую коробку, в которой не оказалось подарка. — Кто, блядь, сказал, что ты меня интересуешь как мальчик? — спокойно. — Я что, полез к тебе под футболку? Или штаны рвать начал? Отпускает резко. Я откачнулся на полшага назад, вцепился в край раковины. Воздух втягивается с хрипом, будто только сейчас попал в лёгкие. — Разденься — значит разденься, — повторяет так же спокойно. — Я не ебу доставщиков в туалете. Стоит в шаге, руки в карманах, но рядом с ним дышится так, будто надышался стеклом. Пар от воды только добавляет духоты. — В каком плане — разденься?.. — спрашиваю как полный идиот. Моя рожа его явно бесит. Раздражённо выдыхает, закручивает кран, но жара уже, как в сауне. — Я же сказал по слогам. В прямом, блядь, плане! — резко, низко, так, что внутри всё обрывается. — Куртку снять. Майку — тоже. Сейчас. Молчу секунду, пальцы сжаты в кулаки. Сердце бьётся, будто по лицу ударили. — Я тебя спрашиваю не потому, что хочу узнать, какого цвета у тебя соски, — продолжает. — А потому, что вчера ты крушил мою машину с видом «мне всё похуй, я готов сдохнуть». И если ты принёс что-то кроме пиццы — я должен знать это сейчас. Моргаю. Он думает, что я пришёл с пушкой? Серьёзно? — Снимай. Или я сам всё сниму, а потом выкину тебя в окно. Тут, кстати, окна на проспект. Будешь красиво лететь. Дрожащими пальцами хватаюсь за край куртки, двигаюсь так медленно, что самому тошно. Стягиваю, пальцы путаются, складываю аккуратно и кладу на раковину. Туда же отправляю кепку с дурацким логотипом пиццерии. Лоб мокрый, у висков собираются капли. Светлые волосы торчат, неокрашенные корни давно просятся к парикмахеру. Свитер медленно тяну через голову, ткань цепляется за плечи. Складываю и его. Остаётся чёрная майка. Пальцы хватаются за край, замирают. Майка — как последняя защита. Но знаю, что придётся снять. Он молчит. Стоит, ждёт. — Хочешь, я тебе помогу? — выдает тихо. Резко мотаю головой, делаю рывок — и майка летит к остальным вещам. Остаюсь в рваных джинсах и ботинках. Чувствую себя раздетым до гола. Смотрю в сторону, избегаю его взгляда. Мелькает мысль — и я машинально прикрываю сгиб локтя. Стыдно. — Ага, — тихо выдыхает, почти с усмешкой. — Вот где ты прячешься, Сашенька. Оглядывает меня, будто я диван по скидке на барахолке. Наклонился слегка. Запах его туалетной воды и сигарет ударил в нос. Выпрямляется, пальцами ловит мой подбородок — резко, но без боли, просто фиксирует взгляд. — Кололся? Дёргаюсь, он сжимает сильнее. — Уже не колешься? Опускаю глаза. — Молодец. Значит, жить всё-таки хочешь. Отпускает. Отходит. — Одевайся. Быстро. — Тон такой, будто сказал «пошёл вон». — А потом мы поговорим. По-настоящему. Серьёзно. И без твоего жалкого скуления «слушай, мужик». — Да что с тобой не так… — бурчу сам себе под нос, еле слышно, натягивая шмотки обратно. Ткань прилипает к коже, будто не хочет обратно на тело, которое только что распяли. Руки дрожат. Молчит, воздух густой, как бульон, в нём можно утонуть. И тут — дверь распахивается. — О, ты его нашёл, ЦарьБог? — голос Игоря раскатывается по кафелю, как если бы это был не туалет, а сцена. Влетает как на парад, жизнерадостный, с ухмылкой до ушей. — А чего он голый? — делает вид, что не видит моего состояния. —  Прикидываешь, за сколько можно продать его в рабство? Вскидываю на него взгляд. Ну и козел.  Но с этими двумя готов поверить , что это всё — не игра. Что можно не выйти отсюда. Что этот чёртов хохмач с фразами «ЦарьБог» реально может меня продать. Или оставить у себя в кабинете. Или передать кому-то из таких же чекнутых дружков. Просто по приколу. И будет смеяться, пока я дрожу в багажнике. Надеваю свитер и жду. Вся поза — сжатый пружиненный комок. Спина мокрая, лицо бледное.  — Закрой рот, Игорь, — говорит спокойно. — Это не смешно. Пауза. Очень тихо. Глухо. Плотно. Он замолкает. Улыбка на лице чуть кривится. — Ты готов накинуть варианты отработки, или опять будешь скулить?, — ЦарьБог скрещивает руки на груди.  — Я сказал, денег у меня нет, — кидаю жёстко, голос будто камнем об кафель. — Оно и видно, — скалится Игорь, голос сочится липкой насмешкой. Хлопает меня взглядом сверху вниз — как сканер: от измятой куртки до засаленных ботинок. Он молча переводит на Игоря взгляд. — Игорь, — голос  всё ещё ровный. Даже мягкий. Почти дружелюбный. Но в этом "Игорь" звучит не имя, а предупреждение. Замолкает. Улыбка не сходит с лица, просто становится… менее агрессивной. Снова смотрит на меня. — Деньги — это не единственный способ платить. Пауза. — Можно телом. Можно руками. Можно временем. О господи, что он уже придумал?  Поднимаю глаза. Не собираюсь платить…телом. Во всяком случае — ему. В голосе — глухая злость, примешанная к страху. — Что ты хочешь, а? Смотрит на меня в упор. — Сейчас? Сейчас я хочу понять, сколько ты стоишь. Не в деньгах. Не в долгах. В реальности. Хочу знать, есть ли там что-то, кроме дешевых слов, визгов, и ссаной паники. Пальцем тыкает мне в грудь. Не сильно, но резко.  — Блять… — выдыхаю устало, как будто из меня выпустили воздух. — Хочешь, чтобы я отработал? Давай. Только без всяких извращений. — голос уже не просит. Просто констатирует. — Что нужно делать? Хочу уже скорее разобраться и свалить. Он это чувствует.  — Увидимся завтра. Тут, в 9:00. В чистой одежде и без фокусов. И не вздумай опоздать. Разворачивается. Не объясняет ничего больше. Просто выходит. Как будто разговор был не про долги, а про заказ суши. Дверь хлопает. И остаёмся только с этим клоуном. — Ну, удачи тебе, — бормочет, проходя мимо. — Новеньким тут не скучно. — Тут?? — таращусь на него, как будто он сейчас вытащит клоунский нос и даст по щам тортом. — Он хочет, чтобы я реально отработал… в офисе? — Ну если он сказал — значит, ты вписан. Хлопает по плечу, чуть сильнее, чем нужно. — Добро пожаловать, Золушка. Завтра в девять. Не просри туфельки, когда будешь собираться на бал. И выходит, бросив дверь, как занавес в театре. Остаюсь в туалете один. Пар уже почти развеялся. Поворачиваюсь к зеркалу. Там возмущенная морда с остатками страха в зрачках. Отработаю. В офисе, блядь.