Утро. Рассвет. Тебя со мной нет.

Облака, бледнее смерти, медленно, медленно переползали пороги идентично бело-серого неба. Глядя в бесконечно серый город, в голове не возникало ни одной позитивной мысли. Ощупав карман на предмет наличия чего-либо, что можно закурить, надежда окончательно исчерпалась — даже последняя пачка красных “Мальборо” была пуста. Собственный разочарованный вздох послышался будто от третьего лица. Он сидел на крыше, ноги свисали вниз, и холод прожигал поношенные джинсы. Здесь всё казалось дальше от земли, но не ближе к небу. Только пустота между. Когда-то Саша сказал: — Здесь не страшно умереть. Только страшно жить и не говорить то, что хочешь. Тогда я рассмеялся. А сейчас это казалось очень важным. В другом кармане было оно — или начало чего-то нового и непонятного, или конец всему хорошему и прекрасному. Письмо. Саша оставил его вчера вечером и исчез. Я догадывался, что это что-то серьёзное, ведь способ отправки явно был не обычный. Шелест бумаги — и через секунду глаза уже бегали по тексту, улавливая лишь отрывки: «Лёша, ты — самое лучшее, что случалось со мной в жизни.» «я так скучаю…» «извини меня,умоляю» «я ненвижу себя за любовь к тебе» «лёша лёша лёша лёшааааа» «сука» «пжалуйста скажи что ты меня после этого не возненавидеш?» Большая часть текста была смазана и написана с ошибками — видно, что, писав это, он очень нервничал. Фразы и слова слипались вместе, но смысл был понятен. Ветер морозил пальцы. Далеко внизу пролетали машины, как чужие жизни. Саша не боялся высоты, но всё равно редко приходил сюда. — Только ради тебя, Лёня) А теперь я здесь один. Когда-то тут же делили жвачку и одну банку дешёвой газировки. Он шептал на ухо пошлые анекдоты и грел меня — вечного мерзлячку. Рядом с ним было всегда теплее… Развеяв очередное счастливое воспоминание я вернулся к письму.В самом низу, вблизи чернильных клякс, виднелась надпись кривым мелким курсивом: Лёша, я тебя люблю. И ещё более мелким почерком, будто для уточнения и так очевидного: не как друга. Письмо пахло Сашей. В каждой букве чувствовался он. Такой родной. Мой. Я сжал бумагу, как последний кусок чего-то настоящего. И шепнул в небо — сам не осознавая зачем: — Я тебя тоже люблю Саша…