Дом, который тебя помнит

Юри всегда чувствовала, что она — временная. Как будто её кто-то написал на черновике и забыл стереть. Не человек, а чужая мысль, случайно застрявшая в этом теле. В детстве она смотрела на людей, как на актёров, которых кто-то просил играть «нормальность». Все репетировали. Все верили. Юри — не верила. Она делала вид. Пока не устала. Вечером в феврале она написала: «Меня нет. Я притворялась человеком». А потом вырезала себя из этого мира. Тихо. Без трагедий. Без писем. Она не хотела внимания. Она хотела, чтобы всё остановилось. Но утро вернулось. Она — тоже. Порванная, как бумага. Пожухлая, как старая фотография. Юри не умерла. Но и живой себя не чувствовала. После этой выходки родители заперли её в психической больнице, около 5 месяцев она провела в палате. Почти ничего не ела, не спала, ничего не делала. Вскоре её это наскучило и она достала от медсестёр ручку и бумаги и начала творить... Написала свой первый стих.

Меня не будет — и не нужно.

Не будет слов, не будет вкуса.

Не будет боли — ни наружной,

ни той, что тихая, как пуля.

Меня не станет — всё затихнет.

Как будто пальцем стёрли дату.

Я не прощаюсь, просто гнию

на дне себя — как в старой вате.

Я не кричу. Зачем, кому?

Мне неоткуда возвращаться.

Моё лицо — пустая тьма.

Я просто перестану — нравиться.

Почти сразу после выпуска из больницы в июне её «отправили на воздух». Так по крайней мере сказали взрослые. Ей отправили письмо родители...

“Будешь жить у тёти в деревне. Тихо. Без суеты. Подальше от этих… городских перегрузок.”

“Отдохнёшь от школы. Порисуешь. Подумаешь о будущем.”

Будущее пахло старыми подвалами и деревьями без имён. Юри не помнила дорогу. Только окна автобуса, в которых отражалась не она. И странную остановку без названия. «Деревня. Тётка. Спокойствие. Восстановление.» На остановке никого не было. Только женщина с лицом, будто затёртым ластиком. Она кивнула — и повела Юри вглубь заброшенного пространства. Дом был старым, как тень. Он выглядел так, будто знал её раньше, чем она пришла. Порос мхом, врос в землю, дышал сквозняками. Не встречал — вспоминал. Внутри не было зеркал. Юри не знала, существует ли ещё.

Первая ночь.

Юри спала под чужим одеялом. Оно пахло плесенью и чем-то бумажным. Комната была узкой, штукатурка — в чернильных пятнах. На потолке мигала лампа. Она моргала — Юри моргала в ответ. Она не спала, но лежала как мёртвая. Рядом лежал блокнот. В нём — её стихи: “Я была не телом. Я была ошибкой.” “Я — пустота, которая устала притворяться.” Стихи не лечили. Но без них — всё гнило внутри. Лучше пусть гниёт бумага. Юри рисовала комнаты, которых не существовало. Одна — за этой стеной. В ней был стол. На нём — чашка чая. И письмо, то самое, от родителей, от которого она благополучно избавилась ещё тогда. Она подняла глаза. Дверь в ту комнату была приоткрыта. Дом шептал. Не ушами. — Кожей. Сквозняк прошёлся по позвоночнику, как вопрос: «Ты помнишь?» Юри — не помнила. Но внутри что-то откликнулось. Давно забытая мысль, не её, но о ней. Этот дом не был приютом. Он был порталом. Между сном и смертью. Между тем, кем она была — и кем могла быть.