"Мини-драбблы по люцадамам"

... Давным-давно, в те времена, когда мир еще не разделили четкие границы государств, когда карты украшали драконы и неизведанные земли, а моря бороздили корабли под черными парусами, родилась одна удивительная легенда. Она передавалась из уст в уста, от моряка к моряку, от трактирщика к путнику, обрастая новыми подробностями, но никогда не теряя своей пугающей и манящей сути. Легенду знали все — от последнего нищего в портовом кабаке до королей в их золоченых дворцах. Но вот кто рассказал ее первым — оставалось загадкой, окутанной туманом времени. Одни поговаривали, что легенду поведал сам русал — существо из глубин, превращенное в человека за свои грехи. Якобы нарушил он древний закон своего народа, за что старейшины лишили его хвоста и дара дышать под водой, оставив лишь слабое человеческое тело, что едва держалось на ногах. Обезумев от боли утраты и жажды мести, он пришел в ближайший портовый город и рассказал все, что знал. О том, что кровь русалов — золотая, как расплавленное солнце, и обладает силой, недоступной пониманию смертных. Всего одна капля способна затянуть самую глубокую рану, вернуть зрение слепому, поставить на ноги расслабленного. А уж маленькая склянка такой крови могла омолодить дряхлого старика, вернув ему силы юности. Цена ей была — целое состояние. Несколько сундуков золота за одну лишь унцию этой божественной жидкости. Но другие моряки качали головами и рассказывали иную историю. Был, мол, один капитан — отчаянный смельчак, чье имя давно забыто, а может, и не называли его никогда. Шел его корабль через бурное море, когда разразился шторм такой силы, что небеса смешались с водой. Волна смыла капитана за борт, и он, тяжелый от намокшей одежды, камнем пошел ко дну. Но судьба или само море решили иначе. Тело его, бездыханное, израненное о скалы, каким-то чудом прибило к берегу небольшого острова, затерянного в океане. Капитан очнулся на песке, чувствуя, как жизнь утекает из него вместе с кровью, сочащейся из десятков ран. Кости были сломаны, дыхание едое теплилось в груди. Он лежал, глядя в чужое небо, и понимал — это конец. И тогда из моря выступил силуэт. Человеческий, но не совсем. Капитан, уже теряя сознание, успел разглядеть нечто прекрасное, от чего перехватило дыхание сильнее, чем от боли. У существа были глаза — яркие, синие, как ясное небо в самый погожий день, и такие глубокие, что в них можно было утонуть навсегда. А волосы — длинные, струящиеся, цвета расплавленного золота и солнечного света, они словно светились изнутри, обрамляя лицо неземной красоты. Существо склонилось над капитаном, подняло с земли острый обломок ракушки и, не колеблясь, полоснуло себя по пальцу. Из пореза выступила капля — и она была золотой, ярче любых сокровищ, что когда-либо видел капитан. Существо поднесло палец к губам умирающего, и тот, повинуясь инстинкту, проглотил эту каплю. Жар разлился по телу, боль ушла, раны на глазах затянулись, сломанные кости срослись. Капитан, только что стоявший на пороге смерти, сел на песке, чувствуя себя сильнее, чем когда-либо. Он обернулся, чтобы поблагодарить спасителя, и увидел, как тот, уже уходя в воду, взмахнул огромным, переливающимся чешуей хвостом, прежде чем исчезнуть в пучине. С тех пор этих существ и прозвали русалками, хотя были среди них и мужчины — русалы. Имя их пошло от древнего праздника роз и от русла лесных рек, по которым, по поверьям, они приходят в мир людей, сверкая каплями росы на длинных волосах. А теперь судите сами, что правдивее — история отверженного изгоя, жаждущего мести, или чудо спасения умирающего капитана? Легенда оставалась сказкой, красивой и пугающей одновременно. Но художники и поэты тщетно пытались запечатлеть их облик — но ни один портрет, нарисованный человеческим воображением, не передавал и трети той красоты, которой, по слухам, обладали эти создания... — Отчаливаем! — разнесся над палубой зычный, властный голос, перекрывающий шум ветра и плеск воды. — Есть, капитан! — хором ответили матросы, бросаясь к канатам и парусам с проворством, отточенным годами плаваний. «Утренняя звезда» был не просто кораблем. Это была легенда морей, гроза торговых судов и головная боль всех королевских флотов, что пытались (и безуспешно) навести порядок в этих водах. А правил этим великолепным, стремительным трехмачтовым галеоном капитан, чье имя внушало ужас и уважение одновременно. Люцифер. О нем ходили разные слухи. Говорили, что он красив, как падший ангел, и так же опасен. Высокий, с хищными чертами лица, вечно горящими глазами и светлыми волосами, которые он перевязывал кожаным шнурком, когда ветер начинал особенно сильно трепать их. Одет он был всегда с иголочки — тонкое сукно, дорогие кружева на манжетах, сапоги из лучшей кожи, и неизменная треуголка с пером, которое, поговаривали, принадлежало какой-то экзотической птице с неведомых земель. На поясе его всегда висела шпага с инкрустированной рукоятью — оружие, которым он владел в совершенстве, и пара кинжалов, пускавшихся в ход, когда нужно было действовать быстро и бесшумно. Капитан был известен своей жестокостью. Никто не смел перечить ему безнаказанно. Врагов, посмевших поднять на него руку, он казнил с изощренной медлительностью, превращая смерть в искусство. Предателей из собственной команды ждала та же участь — ничто так не бесило Люцифера, как удар в спину от тех, кого он кормил и кому доверял. Но при всем при этом, он был справедлив. Дисциплина на «Преисподне» была железной, но добыча делилась честно, и матросы знали: за хорошую службу капитан озолотит, за предательство — отправит на дно с камнем на шее. Была у капитана и еще одна слабость — он был падок на красивые лица. В каждом порту его ждали женщины, и редкая красавица могла устоять перед мрачным обаянием этого человека. Но эти связи были мимолетны, как морская пена. Сердце Люцифера, если оно вообще у него было, оставалось холодным и закрытым для всех. У него был соперник — другой капитан, не менее известный и дерзкий. Звали его, кажется, Аластор, но имя это произносили шепотом и с опаской. Их противостояние длилось годами. Они сталкивались в морских сражениях, обманывали друг друга, плели интриги, пытались переманить лучших людей. Но ни один из них не стремился уничтожить другого окончательно. Это была игра, опасная, захватывающая, полная азарта. И в этой игре Люцифер неизменно оказывался на шаг впереди. Его имя знал не каждый десятый — его знал каждый, кому приходилось выходить в море. От рыбаков до адмиралов, от портовых шлюх до губернаторов — все знали, кто такой капитан Люцифер и чего от него ждать. Но сегодня мысли капитана были далеки от морских баталий и интриг. Закончив с отдачей приказов на вахту, Люцифер спустился в свою каюту, плотно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Каюта его была просторной и роскошной, насколько это возможно на корабле. Большая кровать под балдахином, массивный стол, заваленный картами, секстант, астролябия. В углу — открытый сундук, доверху наполненный золотом и драгоценностями, на которые он смотрел сейчас с особенным, холодным блеском в глазах. Добытое потом и кровью. Но этого всегда мало. Всегда хочется больше. Взгляд капитана упал на столик у окна-иллюминатора. Там, придавленная тяжелым подсвечником, лежала стопка пергаментов. Старых, потрепанных, исписанных мелким, нервным почерком разных людей — бывших моряков, спившихся картографов, сумасшедших стариков, утверждавших, что видели чудо. А поверх всей этой стопки лежал самый ценный лист — грубая карта, нарисованная углем на выделанной коже, с одним-единственным отмеченным местом. Остров. Остров, которого не было ни на одной официальной карте. Люцифер тяжело опустился в кресло, провел рукой по лицу, словно пытаясь согнать усталость, и взял в руки верхний пергамент — старую, пожелтевшую рукопись, которую он перечитал уже, наверное, сотню раз. «...Кровь их золота, как расплавленное солнце, и одна лишь капля способна поднять мертвого с одра, исцелить слепого, вернуть силу дряхлому. Цена малой склянки сей крови равна груженному золотом кораблю...» Пальцы капитана сжали пергамент сильнее. В голове проносились обрывки других историй, других «свидетельств». Рассказ одноногого старика в таверне «Три веселых утки» о том, как его друг, упавший за борт во время шторма, был выброшен волной на берег неизвестного острова и выжил только благодаря существу, которое напоило его собственной кровью. Сбивчивый лепет юнги, которого подобрали в море на обломках разбитого судна — он клялся, что видел, как русалы утаскивали тонущих матросов на дно, но не топили, а спасали, забирая с собой в подводные чертоги. А потом были записи, собранные за бешеные деньги у одного беглого монаха, который утверждал, что в древних церковных хрониках есть упоминания о «детях моря». Люцифер откинулся на спинку кресла, сжав пергамент в руке. Глаза его горели холодным, расчетливым огнем. — Золота много не бывает, — прошептал он одними губами. — А власть… власть, которую дает возможность исцелять любые раны, возвращать с порога смерти? Да за такое мне будут должны короли. Императоры. Сам Папа Римский преклонит колено, если я принесу ему склянку этой крови. Мысли его лихорадочно работали. Конечно, легенда манила и сама по себе. Конечно, ему было любопытно увидеть этих прекрасных существ. Но главное — главное было вот здесь, в этом пергаменте. Возможность. Шанс. Самый большой куш в его жизни. То, что сделает его не просто удачливым пиратом, а человеком, перед которым откроются любые двери. Бессмертие? Он никогда не боялся смерти, но мысль о том, чтобы жить вечно, купаясь в роскоши и могуществе… от этой мысли по спине пробегал холодок предвкушения. — И кровь, — продолжил он шепотом, проводя пальцем по карте. — Мне нужна эта кровь. Много крови. Чтобы торговать ею, как самым дорогим товаром. Чтобы озолотиться так, как не снилось ни одному королю. Он встал, подошел к иллюминатору, вглядываясь в бескрайнюю синеву океана. Где-то там, в этих водах, прячется его будущее. Не просто богатство. Легендарное богатство. Не просто власть. Власть над жизнью и смертью. А эти существа… эти прекрасные русалы с их золотой кровью станут его личным источником дохода. Его рудником. Его золотым дном. — Капитан! — раздался из-за двери голос старпома. — Ветер свежеет! Держать курс на юго-запад? Люцифер встрепенулся, аккуратно свернул карту и спрятал ее во внутренний карман камзола, поближе к сердцу. На его лицо вернулась привычная маска холодной уверенности, но в глазах горел тот самый огонь, который его команда знала и боялась — огонь охотника, почуявшего добычу. — Держать курс, — коротко бросил он, выходя из каюты и поправляя перевязь со шпагой. — И принесите мне свежую карту. Ту, что с моими пометками. И позовите штурмана. У нас меняются планы. — Есть, капитан! Люцифер вышел на палубу, щурясь от косых лучей заходящего солнца. Ветер трепал его волосы, пахло солью, водорослями и свободой. Где-то там, за горизонтом, лежал остров, которого нет на картах. А вокруг него, в бескрайних глубинах океана, жили те, чья кровь могла творить чудеса. И капитан Люцифер, гроза морей, был полон решимости найти их. Чтобы взять все, что они могут дать. До последней капли. --- Корабль «Преисподняя» рассекал волны уже третью неделю, и за это время его команда успела прочувствовать, что значит служить под началом Люцифера. Это была не просто служба — это был образ жизни, подчиненный железной воле одного человека. Капитан не спал больше четырех-пяти часов в сутки, и эти часы всегда приходились на те моменты, когда кто-то из самых доверенных людей, брал на себя вахту. Остальное время он проводил на палубе или в штурманской рубке, сверяясь с картами, следя за звездами, высчитывая ветра и течения. Его выносливость поражала даже самых старых морских волков, видавших всякое. Казалось, сам океан признавал в нем равного себе — такого же непредсказуемого, такого же опасного и такого же неукротимого. День сменялся ночью, ночь — днем, а «Преисподняя» все плыла и плыла, упрямо держа курс на юго-запад, туда, где по расчетам Люцифера находился тот самый остров, не отмеченный ни на одной карте. Капитан лично проверял каждое изменение курса, каждый поворот руля. Он доверял своей команде, но в этом плавании ставки были слишком высоки, чтобы позволить себе расслабиться хоть на минуту. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда на горизонте начали сгущаться тучи. Сначала они казались просто темным пятном, но с каждой минутой росли, набухали, надвигались на корабль с угрожающей скоростью. Ветер, еще недавно ласково надувавший паруса, вдруг переменился, стал порывистым, злым. Он завывал в снастях, и этот вой не предвещал ничего хорошего. К Люциферу, стоявшему на корме и вглядывавшемуся в горизонт, подошел его старпом — мужчина по имени Валтор, с лицом, изрезанным шрамами и морщинами, но с глазами, в которых все еще горел огонь преданности своему капитану. — На море неспокойно, капитан, — сказал Валтор, перекрикивая усиливающийся ветер. В его голосе звучало уважение, но и настороженность бывалого моряка. Люцифер не обернулся. Он продолжал смотреть на небо, изучая движения туч с тем же вниманием, с каким изучал карты сокровищ. Его глаза сузились, на лбу пролегла глубокая складка. — Да, — ответил он наконец, и в его голосе не было и тени сомнения или страха. Только спокойная констатация факта. — Кажется, будет буря. Серьезная буря. Он помолчал несколько секунд, оценивая скорость ветра и направление волн, а затем резко развернулся к старпому. — Проверь мачты. Лично. Все крепления должны быть надежными. Штурвалы — основой и запасной — чтобы работали как часы. Паруса закрепить, но не убирать полностью — нам нужна маневренность. И проследи, чтобы каждый знал свое место. Ночь у нас будет опасная. — Есть, капитан! — Валтор козырнул и уже через мгновение исчез, разнося приказы по команде. Люцифер снова повернулся к горизонту. Тучи надвигались неумолимо, закрывая последние лучи заходящего солнца. Море, еще недавно спокойное и даже ласковое, начинало волноваться. Волны становились выше, их гребни покрывались белой пеной, которая светилась в сгущающихся сумерках призрачным светом. Воздух стал тяжелым, влажным, пропитанным электричеством. Где-то вдалеке сверкнула молния, и через несколько секунд докатился глухой раскат грома. — Ночка и правда будет бурная, — пробормотал капитан себе под нос. — И это в самом плохом смысле. Он поправил перевязь со шпагой, убедился, что кинжалы на поясе закреплены надежно, и направился к штурвалу. В такие моменты он доверял управление только себе. Никто не знал «Преисподнюю» лучше, чем он. Никто не чувствовал ее душу так, как чувствовал он. Первые часы плавания в преддверии бури были обманчиво спокойными. Корабль покачивало сильнее обычного, но это было терпимо. Матросы, опытные, прошедшие не один шторм, занимались своими делами с сосредоточенными лицами. Люцифер стоял у штурвала, чутко реагируя на каждое изменение ветра. Его руки, сильные и уверенные, лежали на деревянных рукоятях, и казалось, сам штурвал слушался его без слов, повинуясь едва уловимым движениям. А потом небо разверзлось. Это не был просто дождь. Это был потоп. Вода обрушилась на палубу сплошной стеной, заливая глаза, проникая под одежду, делая воздух тяжелым и почти непригодным для дыхания. Ветер взвыл с новой силой, превращаясь в настоящий ураган. Паруса натянулись так, что, казалось, вот-вот лопнут, но матросы, повинуясь приказам, вовремя спустили их, оставив лишь небольшой кусок для минимального управления. Волны выросли до невероятных размеров. Они вздымались выше мачт, нависали над кораблем черными, грозящими стенами воды, а затем обрушивались на палубу с такой силой, что «Преисподняя» стонала и скрипела, но держалась. Люцифер не отошел от штурвала ни на секунду. Он стоял, широко расставив ноги для устойчивости, и боролся со стихией. Его волосы, промокшие насквозь, прилипли к лицу, вода заливала глаза, но он не замечал этого. Все его существо было сосредоточено на одном — удержать корабль, не дать ему разбиться о скалы, не позволить океану поглотить их. — Лево руля! — крикнул он, перекрывая рев бури. — Лево, мать вашу! Матросы у штурвала (трое самых сильных, кого он поставил себе в помощь) навалились на рукояти, поворачивая тяжелый штурвал. Корабль медленно, со скрипом, начал менять курс, уходя от очередной гигантской волны, которая прошла всего в нескольких метрах от борта, обдав палубу фонтаном брызг. — Паруса! — снова крикнул Люцифер. — Поднять на пару футов! Нам нужен ход! Матросы бросились выполнять приказ, рискуя быть смытыми за борт. Они цеплялись за канаты, за мачты, за все, за что можно было уцепиться, и делали свое дело. «Преисподняя» вздрогнула, паруса наполнились ветром, и корабль рванул вперед, врезаясь в очередную волну, разбивая ее носом, заставляя воду расступаться перед собой. Около час борьбы. Минуты, которые растянулись в вечность. Люцифер не отпускал штурвал, даже когда его руки начали сводить судороги от напряжения. Он не пил, не ел, не отдыхал — только стоял и вел корабль сквозь ад, в который превратился океан. Его команда видела это. И в который раз понимала, почему именно этот человек — их капитан. Почему его слово — закон. Почему за ним идут в огонь и в воду. В прямом смысле. Постепенно, когда силы уже были на исходе, ветер начал стихать. Волны становились ниже, менее яростными. Дождь все еще лил как из ведра, но в его шуме уже не было той угрожающей мощи, что сотрясала небеса всего час назад. Море успокаивалось, словно огромный зверь, утомленный собственной яростью. Люцифер глубоко вздохнул, чувствуя, как каждая мышца его тела ноет от нечеловеческого напряжения. Он медленно повернул голову, окидывая взглядом палубу. Матросы, обессиленные, мокрые, но живые, выбирались из укрытий, проверяли снасти, переглядывались с облегчением. «Преисподняя» выдержала. Они выдержали. — Валтор, — позвал капитан, и его голос, хоть и хриплый, все еще звучал властно. Старпом, мокрый, как и все, но с довольной улыбкой на обветренном лице, подошел ближе. — Слушаю, капитан. — Проверь урон. Люди, мачты, трюм. Доложишь через час. И пусть кто-нибудь принесет мне горячего рома. Промерз до костей. — Будет сделано, капитан. Люцифер наконец позволил себе отойти от штурвала, передавая управление одному из самых надежных матросов. Он оперся о борт, глядя на все еще хмурое небо, с которого продолжал лить дождь. Буря отступила, но не ушла совсем. Она просто затаилась, давая им передышку. — Это только начало, — тихо сказал он, ни к кому не обращаясь. — Океан просто проверяет нас на прочность. В кармане его камзола, плотно застегнутого, чтобы уберечь от воды, лежала карта. Карта, ради которой он терпел этот шторм, ради которой гнал команду через полмира. И никакая буря не заставит его свернуть с пути. Они поплывут дальше. Завтра. Послезавтра. Столько, сколько потребуется. Горячий ром обжег горло, разливая тепло по уставшему телу. Люцифер сделал еще глоток, чувствуя, как жизнь понемногу возвращается в затекшие мышцы. Дождь все лил, но теперь он казался просто водой, а не орудием смерти. — Держать курс, — приказал он прежде, чем уйти в каюту на короткий отдых. — Не сбавлять ход. Утром я сменю вахту. И «Преисподняя» продолжала плыть сквозь дождь и темноту, унося своего капитана все дальше навстречу судьбе, спрятанной где-то в бескрайних просторах океана. --- Дождь постепенно стихал, превращаясь из яростного потопа в мелкую, нудную морось. Небо на горизонте начинало светлеть, обещая скорый рассвет, но до него оставалось еще несколько часов. Люцифер сидел в своем кресле в каюте, делая медленные глотки рома из тяжелого металлического стакана. Напиток обжигал горло, разливая по телу спасительное тепло, но капитан даже не думал переодеваться. Его одежда все еще была мокрой, тяжелой, противно липнущей к телу, но он не обращал на это внимания. Во-первых, какой смысл? Он все равно промокнет снова, едва выйдет на палубу. А во-вторых... Люцифер провел рукой по мокрому рукаву камзола и усмехнулся своим мыслям. Этот камзол был с ним в самых отчаянных передрягах. В нем он брал на абордаж испанские галеоны, в нем уходил от погони королевского флота, в нем получал свои шрамы и в нем же праздновал самые громкие победы. Сменить его сейчас, когда они на пороге величайшего открытия? Нет. Это было бы дурной приметой. А Люцифер, при всем своем цинизме, уважал приметы. Море не прощает легкомыслия. Спать не хотелось. Адреналин после шторма все еще бурлил в крови, не давая расслабиться. Капитан сделал еще глоток, поставил стакан на стол и, поднявшись, вышел из каюты. Ночной воздух после бури был удивительно свежим, чистым, пах солью, водорослями и свободой. Люцифер прошел к борту, оперся руками на влажное дерево и устремил взгляд на горизонт. Там, на востоке, небо начинало розоветь — первые робкие лучи солнца пробивались сквозь остатки туч. Красиво. Спокойно. И очень обманчиво, потому что капитан знал: океан никогда не бывает по-настоящему спокойным. Он всегда ждет, всегда выжидает удобного момента, чтобы напомнить человеку, кто здесь настоящий хозяин. Мысли текли медленно, тягуче, как ром по стенкам стакана. Сколько нам еще плыть? Дни? Недели? Карта была старой, неточной, ориентиры на ней — сомнительными. А если это все окажется ложью? Если он гонит команду через полмира, рискует кораблем, людьми, собственной жизнью — ради чего? Ради сказок, которые рассказывают пьяные матросы в портовых тавернах? Люцифер покачал головой, отгоняя сомнения. Нет. Не ложь. Слишком много свидетельств, слишком много совпадений. Он слышал об этом не раз и не два — десятки раз, от разных людей, в разных уголках света. Истории сходились в главном: золотая кровь, неземная красота, хвосты как у рыб. Это не миф. Это легенда. А легенды рождаются из правды, какой бы невероятной она ни была. Будь это просто мифом, он бы не примчался сюда, на край света, не гнал бы команду через шторма и штили. Но он верил. Верил в эту золотую кровь, в эту власть, в это богатство, которое сделает его не просто удачливым пиратом, а повелителем судеб. Люцифер смотрел на воду, на то, как розовеющий свет солнца играет на мелких волнах, как просыпается океан после ночной бури. И вдруг... Что-то мелькнуло в глубине. Едва уловимое, почти незаметное движение. Золотое свечение, легкое, призрачное, будто отблеск зари, но слишком яркое, слишком... живое. Люцифер напряг зрение, вглядываясь в воду. И увидел. Там, под поверхностью, скользнул силуэт. Длинный, изящный, с плавными, текучими движениями. И в конце этого силуэта — широкий, роскошный хвост, который блеснул золотом, прежде чем исчезнуть в глубине. Сердце капитана пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. Он не поверил своим глазам. Неужели? Неужели это оно? — Валтор! — рявкнул Люцифер, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от воды. — Живо сюда! Всех на палубу! Приготовить сети! БЫСТРО! Команда, привыкшая к резким приказам капитана, среагировала мгновенно. Через минуту на палубе царила суета — матросы хватали сети, канаты, багры, готовясь к неведомой охоте. Валтор подбежал к Люциферу, тяжело дыша. — Что случилось, капитан? Кого ловим? — Русалку, — коротко бросил Люцифер, и в его голосе звучало такое торжество, что старпом не решился переспрашивать. Началась безумная погоня. Сети летели в воду снова и снова, но существо уворачивалось с невероятной ловкостью. Оно было быстрее, проворнее, умнее любой рыбы, которую им доводилось ловить. Оно играло с ними, дразнило, уходило из-под самых носов, появлялось то справа, то слева, дразня золотым свечением своего хвоста. — Черт возьми! — выругался Люцифер, когда очередная сеть ушла в пустоту. Он выхватил ее из рук матроса. — Дайте сюда! Он сам замахнулся, целясь туда, где только что видел движение, и бросил сеть с такой силой, на которую только был способен. Но в этот момент корабль качнуло на волне — легкое, едва заметное движение, которого он не учел. Люцифер, слишком сильно наклонившийся за борт, потерял равновесие. Его руки взметнулись в воздух, пытаясь ухватиться за что-то, но было поздно. С глухим всплеском он рухнул в воду. Холод обжег тело, вода сомкнулась над головой, мгновенно лишая ориентации. Люцифер умел плавать — любой пират умеет, это вопрос выживания. Но эта вода была другой. Она будто сковывала движения, делала их вязкими, замедленными, словно сам океан не хотел отпускать свою добычу. Капитан отчаянно работал руками и ногами, пытаясь вынырнуть, но проклятое течение тянуло его вниз, в темноту. Сквозь мутную толщу воды он увидел расплывчатый золотой силуэт, который приближался к нему. Существо. То самое. Оно плыло прямо к нему, и в его движениях не было угрозы — скорее любопытство, смешанное с чем-то еще, чего Люцифер не мог разобрать. Сознание начинало мутнеть. Легкие горели, требуя воздуха. Капитан чувствовал, как силы покидают его, как холод проникает в самую сердцевину, сковывая последние движения. И тогда сильные руки обхватили его тело. Существо прижалось к нему, и Люцифер, уже теряя сознание, почувствовал невероятное тепло, исходящее от этого создания. Оно рвануло вверх, прочь из этого ледяного плена, выталкивая их обоих к поверхности. Когда их головы показались над водой, и Люцифер судорожно, жадно вдохнул спасительный воздух, сверху обрушилась сеть. Она накрыла их обоих, и матросы, орудуя канатами и лебедками, мигом подняли добычу на борт. Существо забилось в сети, отчаянно, яростно, пытаясь вырваться. Его хвост хлестал по палубе, оставляя на мокром дереве золотистые чешуйки. Несколько матросов навалились сверху, прижимая пленника к доскам, пока другие спешно связывали ему руки и хвост крепкими веревками. Люцифера вытащили из-под груды сетей, помогли подняться. Он кашлял, выплевывая соленую воду, и жадно глотал воздух. Кто-то сунул ему в руки флягу с ромом — капитан сделал несколько глотков, прогоняя холод из груди, и только тогда повернулся к пленнику. И замер. Светало. Первые лучи солнца пробивались сквозь облака, освещая палубу мягким, розоватым светом. И в этом свете Люцифер увидел ЕГО. Существо было мужчиной. Это читалось во всем — в широких плечах, в рельефе мышц на груди и руках, в чертах лица. Но красота его была такой... нечеловеческой, такой совершенной, что у капитана перехватило дыхание. Глаза — яркие, золотистые, с вертикальным зрачком, как у хищной птицы, но при этом бездонные, манящие, в них хотелось смотреть вечность. Волосы — каштановые, чуть вьющиеся, мокрые, они рассыпались по плечам, обрамляя лицо, и в них тоже играли золотые искры. Губы — полные, чуть приоткрытые в тяжелом дыхании после борьбы. А ниже... ниже начиналось чудо. Там, где у человека были бы ноги, у этого существа был хвост. Длинный, мощный, покрытый крупной чешуей, переливающейся всеми оттенками золота — от бледно-желтого до насыщенного, почти оранжевого. Хвост бился о палубу, пытаясь освободиться, но путы держали крепко. Люцифер смотрел на него и не мог отвести взгляд. Ни одно изображение, ни одно описание, ни одна легенда не передавали и десятой доли этой красоты. Художники, пытавшиеся нарисовать русалов, были жалкими подмастерьями перед лицом реальности. Это существо было прекраснее всего, что капитан видел в своей жизни. Прекраснее самых дорогих бриллиантов, самых роскошных женщин, самых изысканных закатов. — Вот это нам везет, — выдохнул Люцифер, и на его губах расплылась широкая, торжествующая улыбка. — Чертовски, невероятно везет. Он шагнул ближе, наклонился к пленнику, который смотрел на него с ненавистью и страхом, и взял его за подбородок длинными, сильными пальцами. Повернул лицо из стороны в сторону, разглядывая, изучая, словно самую ценную добычу в своей жизни. — Личико-то ничего, — протянул он удовлетворенно. — Совсем даже ничего. Пленник дернулся, пытаясь вырваться, из его горла вырвался низкий, гортанный звук — не то рычание, не то стон. Люцифер усмехнулся, отпуская подбородок, и выпрямился. — Заведите его ко мне в каюту, — приказал он, не сводя глаз с золотой чешуи, с этого невероятного, сказочного создания, которое теперь принадлежало ему. — Лично проследите, чтобы веревки были надежными. И держим курс обратно. — Есть, капитан! — Валтор козырнул и махнул матросам, чтобы те поднимали пленника. Люцифер проводил взглядом это золотое чудо, которое волокли в его каюту, и чувствовал, как внутри разгорается жадный, торжествующий огонь. Охота увенчалась успехом. Легенда оказалась правдой. И теперь начиналось самое интересное. --- Дверь каюты тяжело захлопнулась за последним матросом, и стук его сапог быстро затих в коридоре. Люцифер стоял спиной к двери, переводя дыхание после всех событий этой безумной ночи и утра. Его одежда все еще была мокрой, волосы спутанными, но он не замечал этого. Все его внимание было приковано к одному — к существу, которое лежало связанное на полу его каюты, прямо у ножек массивного дубового стола. Капитан медленно шагнул вперед, не отрывая взгляда от пленника. Он обошел его кругом, рассматривая со всех сторон, словно не веря своим глазам. В свете масляных ламп, качающихся под потолком, золотая чешуя хвоста переливалась и мерцала, отбрасывая теплые блики на стены каюты. Чешуя была крупной, плотной, идеально подогнанной друг к другу, как доспехи, созданные лучшим мастером. У основания хвоста она отливала густым, темным золотом, а к плавнику светлела, становясь почти прозрачной, с розоватым отливом на самых кончиках. Но хвост, при всей его невероятности, не был самым прекрасным в этом создании. Люцифер опустился на корточки рядом с пленником и протянул руку. Его пальцы коснулись подбородка, чуть сжали, поворачивая лицо к свету. Он видел много красивых женщин. В каждом порту его ждали самые роскошные создания, готовые упасть в его объятия за золотую монету или просто за возможность провести ночь с легендарным капитаном. Брюнетки и блондинки, нежные и страстные, робкие и развратные — все они были в его жизни. Но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с тем, что он видел сейчас. Черты лица этого русала были совершенны. Высокие скулы, четкая линия челюсти, прямой нос с легкой горбинкой, придававшей лицу хищное, но невероятно притягательное выражение. Губы — полные, четко очерченные, сейчас сжатые в упрямую линию, но такие... такие манящие, что Люциферу стоило невероятных усилий не провести по ним большим пальцем. Ресницы — длинные, темные, они отбрасывали тени на щеки, когда русал моргал, пытаясь отвести взгляд. А глаза... Эти глаза были бездонными. Золотисто-карие, с вертикальным зрачком, который то сужался, то расширялся в зависимости от света, они смотрели на Люцифера с такой смесью ненависти, страха и вызова, что капитану стало почти жарко. Черт возьми, этот русал был прекраснее всех портовых распутниц, вместе взятых. Прекраснее самых дорогих куртизанок, которых он видел в королевских дворцах. В нем было что-то неземное, чистое, почти невинное, что контрастировало с этим хищным, опасным блеском в глазах. Он напоминал Люциферу падшего ангела — того, кто еще хранит память о рае, но уже познал горечь изгнания. — Черт... — выдохнул капитан, не в силах подобрать других слов. Русал дернул головой, пытаясь вырваться из захвата, но пальцы Люцифера сжались сильнее. Он не собирался отпускать это совершенство так быстро. Ему хотелось смотреть, изучать, запоминать каждую черточку. — Как тебя зовут? — спросил Люцифер, вглядываясь в золотистые глаза. Русал закатил глаза так выразительно, что это движение было понятно без слов. Он отвернулся, насколько позволяла хватка, и слегка надул щеки, всем своим видом демонстрируя: "Отвали, я не собираюсь с тобой разговаривать". Люцифер усмехнулся. Боже, это было почти мило. В этой детской обиде, в этом демонстративном игнорировании было что-то такое... живое, настоящее, что резко контрастировало с его неземной красотой. — Хах, — капитан покачал головой, все еще не отпуская подбородка русала. — Ну и привереда мне досталась. Ты даже не представляешь, сколько я сюда плыл. Сколько штормов пережил, сколько миль прошел — и все ради такого существа, как ты. Он помолчал, рассматривая профиль русала — тот все еще демонстративно смотрел в сторону. — Ты вообще умеешь разговаривать? — в голосе Люцифера зазвучала насмешка. — Или ты как рыба — молчаливая, только губки можешь надувать и глазками вращать? Это подействовало как удар хлыста. Русал резко повернул голову, вырывая подбородок из пальцев капитана (Люцифер позволил — интересно было посмотреть на реакцию), и его глаза вспыхнули настоящим гневом. Золотистые искры заплясали в глубине зрачков, лицо исказилось яростью, и... — Сам ты рыба! — выпалил русал, и его голос... О, этот голос. Люцифер замер. Голос был таким же прекрасным, как и внешность. Низкий, с легкой хрипотцой, но при этом невероятно мелодичный, текучий, как вода в горном ручье. В нем чувствовалась сила и мягкость одновременно, и каждое слово звучало так, будто его пели, а не говорили. — Бесишь ты меня со своими вопросами! — продолжил русал, и его голос набирал силу. — Зачем ты меня схватил?! Я же тебя спас! Ты тонул, я вытащил тебя, а твои люди меня сетями! Неблагодарный! Люцифер слушал этот гневный монолог и не мог сдержать улыбки, которая расползалась по его лицу. Черт, этот голос... Этот голос сводил с ума. Он хотел слушать его снова и снова, хотел, чтобы русал говорил, ругался, пел — что угодно, лишь бы этот звук не прекращался. — Ты во всем такой идеальный? — вырвалось у Люцифера прежде, чем он успел подумать. Вопрос повис в воздухе. Капитан и сам не ожидал, что скажет это вслух. Но сейчас, глядя в это разгневанное, прекрасное лицо, слушая этот божественный голос, он не мог сдерживаться. Как бы он ни старался сохранять хладнокровие, как бы ни пытался держать дистанцию — рядом с этим созданием все его защитные механизмы давали сбой. Русал — мысленно назвал его Люцифер, хотя имени еще не знал — на мгновение опешил. Его гневное выражение сменилось растерянностью, потом снова яростью. — Ты меня бесишь! — выкрикнул он, дергаясь в путах. — Своими дурацкими словечками ты ничего не добьешься! И вообще, ты не отвечаешь на мои вопросы! Люцифер усмехнулся, чувствуя, как адреналин и что-то еще, более глубокое и опасное, бурлит в крови. — Ты тоже не ответил на мой вопрос, — напомнил он, наклоняясь ближе. Русал отшатнулся, насколько позволяли веревки. — Как тебя зовут? — Адам, — буркнул русал, отводя взгляд. — Меня зовут Адам. Доволен? — Адам, — повторил Люцифер, смакуя имя на языке. — Имя как у первого человека. Своеобразно. Он выпрямился, прошелся по каюте, чувствуя на себе ненавидящий взгляд золотистых глаз. — Я взял тебя в плен, Адам, — сказал он, останавливаясь у иллюминатора и глядя на бледнеющие звезды, — потому что ты полезен для меня. Очень полезен. Твоя кровь стоит целые состояния. Ты — мое золотое дно, мой билет к власти, о которой я даже не мечтал. Он обернулся, встречаясь взглядом с русалом. — А то, что ты меня спас... ну, это уже твои проблемы. Не надо было бросаться спасать тонущего пирата. Что, жалость замучила? Или просто любопытно было? Адам отвернулся, сжимая губы в упрямую линию. Его хвост дернулся, насколько позволяли веревки, и по полу рассыпалось несколько золотистых чешуек. — Ты что, настолько наивен? — продолжил Люцифер, и в его голосе звучала насмешка. — Думал, спасение тонущего врага вызовет у него благодарность и он отпустит тебя на свободу? В море так не работает, малыш. Здесь каждый сам за себя. Адам молчал. Он просто сидел, отвернувшись, и его профиль в свете лампы казался вырезанным из слоновой кости. Таким совершенным, таким холодным и таким... обиженным. Люцифер смотрел на него и чувствовал, как внутри шевелится что-то странное. Что-то, что он не мог объяснить. Этот русал бесил его своим молчанием, своей гордостью, своей невероятной красотой. Но в то же время... в то же время Люцифер ловил себя на мысли, что ему нравится просто смотреть на него. Просто быть рядом. "Черт, никакого отличия от ребенка", — подумал капитан, наблюдая, как Адам надувает щеки, всем видом показывая, что разговор окончен. Эта детская, почти наивная реакция в сочетании с его нечеловеческой красотой вызывала странный коктейль эмоций. Внезапно Люцифер почувствовал, как усталость наваливается на него всей тяжестью. Шторм, погоня, падение за борт, спасение, допрос пленника — все это смешалось в один бесконечный день, который тянулся уже черт знает сколько часов. Его веки отяжелели, мышцы ныли, мокрая одежда холодила тело. Он подошел к кровати, скинул промокщую одежду на пол (зачем его вешать, если все равно сушиться негде?) и рухнул на матрас, даже не раздеваясь до конца. Голова коснулась подушки, и сознание начало уплывать в спасительную темноту сна. Последнее, что он увидел перед тем, как глаза закрылись — золотистый силуэт на полу каюты, упрямо отвернутое лицо и легкое движение хвоста, переливающегося в дрожащем свете лампы. Капитан Люцифер заснул с мыслью о том, что это только начало. Что самое интересное еще впереди. И что этот прекрасный, дерзкий, невероятный русал по имени Адам теперь принадлежит ему. Что бы это ни значило. Обратный путь обещал быть долгим. Таким же долгим, как и путешествие сюда — те же мили океана, те же смены вахт, те же бесконечные волны, уходящие за горизонт. Но Люцифер, как ни странно, не чувствовал привычного нетерпения, которое обычно мучило его в долгих переходах. Раньше каждые лишние часы в море казались ему потерянным временем, которое можно было бы потратить на новые авантюры, новые захваты, новую добычу. Сейчас же... сейчас он поймал себя на мысли, что не против, если этот путь затянется. Потому что каждый день, каждый час, каждую минуту в его каюте находилось нечто, от чего невозможно было оторвать взгляд. Люцифер не помнил, как уснул. Усталость взяла свое — шторм, падение за борт, невероятное напряжение последних дней — все это смешалось в один тяжелый ком, и организм просто отключился, едва голова коснулась подушки. Сон был глубоким, без сновидений, черным, как бездна между звездами. А потом сквозь эту черноту начал пробиваться звук. Сначала он был едва уловимым, тонким, как нить паутины. Просто колебание воздуха, просто вибрация, которая постепенно обретала форму. Голос. Чей-то голос, тягучий, как мед, и чистый, как горный ручей. Он плыл сквозь сон Люцифера, просачивался в самые потаенные уголки сознания, заставляя сердце биться в такт неслышной мелодии. Капитан открыл глаза не сразу. Сначала он просто лежал, вслушиваясь, позволяя этому звуку омывать его, как теплая морская вода. Голос был невероятным. Низким и высоким одновременно, он переливался, как волны, поднимался и опадал, создавая в воздухе невидимые узоры. Ла-ла-лай, ла-ла-лай, Серебрится синий край... Люцифер медленно повернул голову, опираясь на локоть и подкладывая ладонь под щеку. В слабом свете масляной лампы, которая горела всю ночь (он приказал не гасить — мало ли что может случиться с пленником в темноте), он увидел его. Адам сидел у стены, связанный, прикованный цепью к тяжелому кольцу в полу, но сейчас это не имело значения. Он сидел, слегка покачиваясь в такт собственной мелодии, и его глаза были полуприкрыты. Губы двигались, выпевая слова, такие простые, почти детские, но в его исполнении они звучали как древние заклинания, как молитвы забытым богам. Лу-лу-лу, лу-лу-лу, Ветер кружит на ветру... Люцифер смотрел, как двигаются его губы — полные, мягкие, они складывались в слова, растягивали гласные, создавая эту магию. Голос лился свободно, естественно, будто Адам и не замечал, что поет. Будто это было так же естественно для него, как дышать. Ша-ла-лей, ша-ла-лей, Тихли звёзды над водой... Капитан замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это мгновение. Он видел много прекрасного в своей жизни — закаты над океаном, сокровища древних цивилизаций, самых красивых женщин мира. Но это... это было что-то иное. Это была красота, от которой перехватывало дыхание, от которой хотелось замереть и слушать вечность. Ли-ли-ли, ли-ли-ли, Пена шепчет: «Плыви…» Адам повернул голову, и свет лампы упал на его лицо, высвечивая скулы, линию челюсти, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Он не видел, что Люцифер проснулся — его глаза все еще были закрыты, он был полностью погружен в свою песню, в свой мир, куда пиратам с их грубыми сетями и цепями не было доступа. О-о-о, ай-я-йо, Море спит глубоко... Голос поднялся чуть выше, и по коже Люцифера побежали мурашки. Черт возьми, этот голос. Этот голос мог бы сводить с ума целые армии, мог бы заманивать корабли на скалы, мог бы... мог бы заставить даже такого циника, как он, забыть обо всем на свете и просто слушать. На-на-на, ай-я-йа, Светит лунная волна... Простая песенка. Детская, почти колыбельная. Но в исполнении Адама она звучала как самое прекрасное произведение, которое когда-либо слышал Люцифер. Дело было не в словах — слова были простыми, даже примитивными. Дело было в голосе. В том, как он обволакивал, как проникал в самую душу, как заставлял забыть, что этот прекрасный певец — его пленник, его добыча, его билет к богатству и власти. Ла-ла-ла, эй-я-эй, Пой со мной, и не жалей... Адам слегка качнулся, и его хвост, насколько позволяли веревки, повторил это движение. Золотая чешуя перелинулась в свете лампы, отбрасывая блики на стены каюты. Люцифер поймал себя на том, что смотрит не на хвост, не на чешую, не на золотое сияние — а на лицо. На эти полуприкрытые глаза, на эти движущиеся в такт песне губы, на эту безмятежность, которая вдруг озарила черты пленника, делая его еще более неземным. У-у-у, ай-ли-ли, Сны качают корабли... Ло-ло-ло, хо-ро-хо, Блики скачут высоко... Ри-ри-рай, ми-ми-май, Сон плывёт за дальний край... Шу-шу-шу, жа-ла-жу, Тёплый свет в ночи держу... Ла-ла-лей, ла-ла-лей, Мир становится светлей... Голос постепенно стихал, становясь тише, уходя, как волна после шторма возвращается в море. Последние слова прозвучали почти шепотом, нежным, как прикосновение утреннего тумана. О-о-о, ай-я-йо, Песня — просто как волно... На-на-на, ай-я-йа, Пусть качает тишина... Наступила тишина. Такая полная, такая абсолютная, что Люцифер слышал, как стучит его собственное сердце. Адам открыл глаза — те самые золотистые глаза — и медленно повернул голову. Их взгляды встретились. На одно мгновение Адам замер, непонимающе глядя на капитана. А потом до него дошло. Его щеки вспыхнули ярким румянцем, залившим скулы и даже, кажется, уши. Он отвернулся так резко, что цепь звякнула, и вжался в стену, словно надеясь провалиться сквозь нее. — П-почему ты не спишь?! — выпалил он, и в его голосе звучало такое неподдельное смущение, что Люциферу стало почти смешно. — Я же... я пытался петь тише! Он действительно старался. Видимо, думал, что капитан спит мертвым сном после всего пережитого, и позволил себе эту маленькую роскошь — петь, когда никто не видит и не слышит. И вот пожалуйста — его застали врасплох. Люцифер не мог сдержать ухмылки. Она расползалась по его лицу медленно, хищно, как у кота, поймавшего особенно вкусную мышь. — Я что, по твоему, медведь, чтобы так долго спать? — спросил он, наслаждаясь произведенным эффектом. Адам нахмурился, глядя на него с явным недоумением. — Медведь? Что... — Не бери в голову, — отмахнулся Люцифер. Он сел на кровати, потягиваясь, чувствуя, как хрустят затекшие позвонки. — Я проснулся от твоего голоса. Он замолчал, глядя на Адама в упор. Тот смущенно отвел взгляд, но щеки его все еще горели. — Знаешь, — продолжил Люцифер, и в его голосе появились те самые бархатные, опасные нотки, которые обычно заставляли женщин в портовых тавернах терять голову, — с таким голосом и таким личиком... Не смотря на то, что ты парень, тебя бы все захотели заполучить. Он не договорил, но подразумеваемое "в борделе" повисло в воздухе, невысказанное, но очевидное. Адам дернулся, как от пощечины. Его глаза вспыхнули гневом, но он сдержался, только закатил их с тем самым выразительным жестом, который Люцифер уже успел заметить и оценить. Потом демонстративно отвернулся к стене, всем своим видом показывая, что разговор окончен. "М-да, — подумал Люцифер, наблюдая за этим спектаклем. — С ним общаться — как с обиженным ребенком. Чуть что — сразу в молчанку играет. Дуется, как маленький". Но почему-то это его не раздражало. Наоборот, вызывало странное, почти умилительное чувство. Этот прекрасный, опасный, невероятный русал, который мог бы, наверное, утопить целый корабль своим голосом, если бы захотел, сейчас сидел в углу и надувал щеки, как нашкодивший мальчишка. Люцифер покачал головой, откидывая одеяло. Пора было подниматься. Корабль сам себя не поведет, курс сам себя не проложит. Он натянул сапоги, накинул свежий камзол (старый, мокрый, так и валялся в углу — пусть сушится), и уже у двери обернулся. Адам сидел все так же, отвернувшись к стене. Его плечи были напряжены, хвост слегка подрагивал, выдавая волнение. Спина была прямой, гордой — этот жест Люцифер тоже успел заметить. Русал не сдавался, не прогибался, даже будучи в плену, даже будучи связанным. — Я скоро вернусь, — бросил Люцифер, открывая дверь. — Не скучай тут без меня. И петь можешь, кстати. Мне... понравилось. Последние слова вырвались почти против воли. Люцифер и сам не ожидал, что скажет это. Но сказанного не воротишь. Он вышел в коридор, закрывая за собой дверь, и прислонился к ней на мгновение, закрывая глаза. Черт возьми, что с ним происходит? С каких пор его волнует, что там поет какой-то пленник? С каких пор он вообще замечает такие вещи? — Капитан! — раздался голос Валтора, и Люцифер мгновенно собрался, надевая привычную маску холодной уверенности. — Ветер свежий, курс держим отлично. Через час будем проходить мимо рифов, нужен ваш глаз. — Иду, — коротко бросил Люцифер, направляясь к штурвалу. Но в голове его все еще звучала та мелодия. Такая простая. Такая прекрасная. И голос, который ее пел. Люцифер стоял на палубе «Преисподней», вцепившись в штурвал руками, которые держали этот корабль в бесчисленных штормах и сражениях. Ветер трепал его светлые волосы, выбившиеся из кожаного шнурка, играл полами камзола, но капитан не замечал этого. Его взгляд был устремлен вдаль, туда, где синее небо встречалось с синим морем в бесконечной, манящей линии горизонта. Погода сегодня была благосклонна к ним. После той жуткой ночной бури океан словно решил извиниться — волны были мягкими, ровными, ветер дул ровно в нужном направлении, наполняя паруса и толкая корабль вперед, к дому, к цивилизации, к тем берегам, где золотую кровь можно будет обменять на власть и богатство. Команда работала слаженно, без лишних криков и суеты — каждый знал свое дело, каждый делал его хорошо. Люцифер мог бы расслабиться, мог бы уйти в каюту и выспаться, но вместо этого он стоял здесь, у штурвала, и думал. В груди его поселилось странное чувство. Не то чтобы тяжесть, нет — скорее легкий, теплый комок, который не давил, а наоборот, приподнимал, заставлял дышать глубже и смотреть на мир с каким-то новым, незнакомым ему самому интересом. Это было чувство удовлетворения. Нет, не просто удовлетворения — триумфа. Он сделал это. Он нашел то, что искал. Он заполучил легенду. Люцифер всегда умел добиваться своего. Это было его кредо, его суть, его предназначение. Он хотел найти сокровища — и вот он на корабле с картой, которая ведет к ним. Он хотел самую красивую женщину в порту — и она уже ждала его в постели, стоило лишь щелкнуть пальцами. Он хотел украсть корону у самого короля — и корона уже красовалась на его голове (пусть и недолго, но сам факт!). Он всегда брал то, что хотел. Всегда находил то, что искал. И сейчас он снова подтвердил это себе и всему миру. Но была одна проблема. Одна черта его характера, которую он знал за собой, но никогда не пытался изменить, потому что не видел в этом смысла. Его интерес никогда не держался на одном предмете долго. Как только цель достигалась, как только добыча оказывалась в руках — она переставала быть интересной. Сокровища пылились в трюме, женщины забывались, короны продавались или переплавлялись на монеты. Огонь внутри него угасал, и требовалась новая цель, новая добыча, новая игра. Единственное, что оставалось неизменным — море. Корабль. Команда. Приключения. Это было вечным. Океан никогда не надоедал, никогда не становился скучным, всегда находил способ удивить, бросить вызов, заставить сердце биться быстрее. И теперь к этому вечному добавилось кое-что еще. Вечность. Настоящая, буквальная вечность. С золотой кровью русалов он сможет жить столько, сколько захочет. Сможет бороздить эти воды всегда, сможет видеть, как меняются эпохи, как приходят и уходят короли, как рождаются и гибнут империи. А он будет плыть. Всегда. Люцифер смотрел на горизонт, и мысли его текли медленно, как смола. Он управлял кораблем на автомате — руки знали свое дело лучше, чем голова. Легкий поворот штурвала, чтобы поймать ветер, еще один, чтобы обойти невидимое течение. Команда работала, мачты скрипели, волны били в борт — привычная симфония его жизни. Солнце поднялось высоко, потом начало клониться к закату. Часы текли незаметно. Люцифер очнулся от своих размышлений только тогда, когда почувствовал голод. Он оглянулся — команда все так же трудилась, кто-то чинил снасти, кто-то драил палубу, кто-то стоял на дозоре. Порядок. Капитан вытащил свою шпагу из ножен и, ловко воткнув ее между спицами штурвала, зафиксировал его в нужном положении. Старый трюк, который он освоил еще в юности — шпага держала руль не хуже опытного рулевого, позволяя капитану отлучиться ненадолго. Он спустился на камбуз, где кок уже приготовил ужин — рис с тушеным мясом, приправленный местными травами, пахло умопомрачительно. Люцифер взял свой поднос — деревянную тарелку с горой еды и кружку с разбавленным вином — и направился в каюту. В конце концов, надо было проведать пленника. Не затем, чтобы убедиться, что он никуда не делся (никуда он не денется, цепь крепкая), а просто... просто посмотреть. Убедиться, что он все еще там. Что это не сон. Он толкнул дверь, сделал шаг внутрь — и замер, как вкопанный. Поднос едва не выпал из рук. Адам лежал на полу каюты. Не сидел, не скорчился в углу, а именно лежал, раскинувшись на досках, и пытался... пытался освободиться от пут? Но не это заставило Люцифера замереть. Не это выбило воздух из его легких. У Адама не было хвоста. Вместо золотой чешуи, вместо мощного плавника, вместо всего того, что делало его русалом, у него были ноги. Обычные человеческие ноги — длинные, стройные, с изящными ступнями и четко очерченными икрами. Люцифер моргнул. Раз. Два. Ноги не исчезли. Он перевел взгляд выше — лицо Адама было напряженным, сосредоточенным, он пытался нащупать пальцами ног узел на веревках, опутывающих его лодыжки. Видимо, он был так увлечен этим занятием, что не услышал, как открылась дверь. Не заметил, что в каюту кто-то вошел. — Какого... — выдохнул Люцифер, и этого было достаточно. Адам дернулся, резко сел, его глаза расширились от ужаса. И в то же мгновение, быстрее, чем Люцифер успел что-либо сообразить, ноги исчезли. Золотая чешуя вспыхнула, перетекла, закрутилась — и вот уже на полу лежал хвост, такой же мощный, такой же прекрасный, как и прежде. Адам вжался в стену, тяжело дыша, и смотрел на капитана с вызовом и страхом одновременно. Люцифер поставил поднос на стол, стараясь, чтобы руки не дрожали. Он медленно подошел к пленнику, остановился в шаге от него, глядя сверху вниз. — Ты сейчас... — голос его звучал глухо, непривычно. — Что ты сделал? Адам отвернулся, сжав губы в упрямую линию. Он не собирался отвечать. Это читалось в каждом миллиметре его напряженного тела, в каждом движении ресниц. Люцифер присел на корточки перед ним, протянул руку и, как уже делал не раз, взял Адама за подбородок, поворачивая его лицо к себе. Пальцы коснулись теплой кожи, и где-то в глубине сознания капитана мелькнула мысль, что это прикосновение начинает ему нравиться. Слишком сильно. — Бесишь, — прошипел Адам, вырывая подбородок из его пальцев. — Хватит так хватать! Я тебе не игрушка! Люцифер не стал настаивать. Он убрал руку, но взгляда не отвел. — Ты умеешь превращаться в человека, — сказал он. Это был не вопрос. Констатация факта. — Не твое дело, — буркнул Адам, отворачиваясь к стене. Люцифер помолчал, переваривая информацию. Черт возьми, это меняло многое. Если русалы могут становиться людьми... если они могут ходить по земле... Это открывало совершенно новые возможности. И новые риски. — А впрочем, — сказал он наконец, поднимаясь, — не важно. Так и так ты не сбежишь. Даже если превратишься — куда ты пойдешь? Он вернулся к столу, сел, разворачивая свою еду. Запах мяса и специй наполнил каюту. — Есть будешь? — спросил он, отрезая кусок. — Нет, — буркнул Адам, не оборачиваясь. — Как хочешь. Люцифер начал есть, поглядывая на пленника. Тот сидел у стены, подтянув хвост к себе, и смотрел в одну точку. Его профиль в свете лампы был таким... таким чертовски совершенным, что у капитана кусок в горле застревал. — Можешь спеть мне? — спросил он вдруг, неожиданно даже для себя. Адам медленно повернул голову, и на его лице отразилось такое искреннее недоумение, что Люцифер чуть не рассмеялся. — С чего бы мне петь для тебя? — спросил Адам, и в его голосе звучало искреннее удивление, смешанное с подозрением. Люцифер пожал плечами, продолжая жевать. — А чего тебе это стоит? Судя по тому, что ты пел даже в плену, когда думал, что никто не слышит — тебе нравится петь. Так какая разница, для кого? Адам задумался. Его брови сошлись на переносице, губы сжались. Он явно пытался найти подвох, понять, какую выгоду капитан хочет из этого извлечь. — Почему ты хочешь, чтобы я спел? — спросил он наконец. Люцифер отложил вилку, встречаясь с ним взглядом. И ответил честно. Впервые за долгое время — просто честно, без подтекста, без двойного дна. — У тебя достаточно красивый голос. И поешь ты тоже хорошо. Мне... понравилось то, что я слышал утром. Адам смотрел на него несколько долгих секунд. В его золотистых глазах мелькнуло что-то — удивление? растерянность? что-то еще, чего Люцифер не мог разобрать. Он молчал. И капитан уже решил, что ответа не будет, что он снова уткнется в стену и будет дуться, как обиженный ребенок. Адам задумался. Его лицо изменилось — гнев и упрямство ушли, сменившись чем-то другим. Чем-то глубоким и личным, что Люцифер не мог прочитать, но чувствовал кожей. У них, у русалов, все было сложно с пением. Адам знал это с детства. По законам их народа петь могли и должны были только русалки. Это было их даром, их предназначением, их магией. Русалам же это было не дано — так решил Король, так постановил Совет, так было заведено испокон веков. Русалы могли слушать, могли зачарованно замирать, когда сестры пели свои песни у скал, но сами... сами они не смели даже пробовать. Адам пробовал. Втайне, когда никто не видел, когда оставался один в своей пещере или уплывал далеко в открытое море, где никто не мог услышать. Он любил петь. Любил, как звук выходит из его груди, как слова складываются в мелодии, как ветер подхватывает их и уносит прочь. Это было его личное, сокровенное, запретное. Один раз его застукали. Другой русал, старше и злее, подплыл незаметно и услышал, как Адам поет. И высмеял его. Жестоко, зло, при всех потом рассказывал, какой Адам смешной, какой жалкий, как он пытается делать то, что ему не дано. Смех сородичей был хуже любой физической боли. После этого Адам долго не пел вообще. Никогда. Только когда становилось совсем невыносимо грустно — или наоборот, когда переполняла радость, которую нельзя было удержать. И вот сейчас этот пират, этот враг, этот похититель — просит его спеть. Говорит, что его голос красивый. Что ему нравится. — Ладно, — сказал Адам тихо. — Я могу спеть тебе. Голос полился — чистый, сильный, ритмичный. Совсем не такой, как утром. Та песня была колыбельной, нежной, убаюкивающей. Эта была другой — энергичной, почти дерзкой, с четким ритмом, под который ноги сами просились в пляс. Чёрный парус режет ночь, Ветер гонит волны прочь, Звёзды сыплются в прибой, Ты смеёшься над водой. Люцифер замер с вилкой в руке, забыв про еду. Слова... эти слова были о пирате. О море. О корабле. О человеке, который смеется над волнами и не верит никому. Шаг по палубе — как гром, Соль блестит на лезвии твоём, Но под килем в тишине Я пою лишь о тебе. Адам пел, и его голос заполнял каюту, проникал в каждую щель, в каждый уголок души Люцифера, о существовании которых он и не подозревал. Это было не просто пение. Это была магия. Настоящая, древняя магия русалов, о которой говорили легенды. Голос обволакивал, завораживал, заставлял сердце биться в такт мелодии. Плыви, плыви — не смотри назад, Море хранит твой быстрый шаг, Сквозь шторм, сквозь дым, Сквозь лунный свет — Ты не услышишь мой ответ. Плыви, плыви — быстрее ветра, Сердце стучит в ритме метра, В глубине, в глубине Я пою о тебе. Люцифер смотрел на поющего Адама и не мог оторвать взгляд. Как двигались его губы, как вздымалась грудь, как длинные пальцы, свободные от пут, отбивали ритм по колену. И слова... эти слова о пирате, о море, о том, кто не верит никому. Это же о нем. О капитане «Преисподней». О человеке, который плывет сквозь шторм и не смотрит назад. Золото звенит в руках, Отражаясь в облаках, Карта рвётся на ветру, Ты не веришь никому. Адам пел, и его голос набирал силу, разгорался, как пламя. Он пел о том, что было самой сутью Люцифера — о его жадности, о его недоверии, о его вечной погоне за сокровищами. И в то же время он пел о чем-то большем — о том, что где-то в глубине, под килем, в тишине, кто-то поет лишь о нем. Но когда погаснет свет И устанет твой рассвет, Среди волн и тишины Вспомни голос глубины. Припев повторился снова, но теперь слова чуть изменились. «Ты не услышишь мой ответ» превратилось в «Ты всё же слышишь мой секрет». И Люцифер поймал себя на мысли, что да — слышит. Слышит каждое слово, каждую ноту, каждый вздох между ними. Плыви, плыви — быстрее ветра, Сердце стучит в ритме метра, В глубине, в глубине Я пою о тебе. Последняя нота растаяла в воздухе, оставив после себя звенящую тишину. Адам открыл глаза и встретился взглядом с Люцифером. Капитан моргнул, осознавая, что его еда давно остыла, а он так и сидит с вилкой в руке, забыв про все на свете. Он медленно отложил вилку и начал аплодировать — медленно, демонстративно, с ухмылкой, которая должна была скрыть то, что творилось у него внутри. — Ну-ну, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Неплохо. Совсем неплохо. Адам отвел взгляд, и Люцифер заметил, как дрогнули его губы. А потом раздалось тихое, почти неслышное: — Спасибо. Люцифер замер. Спасибо? Этот гордый, дерзкий русал, который только что шипел на него и закатывал глаза, сказал «спасибо»? За комплимент его пению? Это было... неожиданно. И странно приятно. Капитан быстро взял себя в руки, решив поменять направление разговора, в то русло что его очень интересовало. Он встал из-за стола, подошел к Адаму и снова присел перед ним на корточки. Не для того, чтобы схватить за подбородок — просто чтобы быть ближе. — Адам, — сказал он, и его голос звучал серьезно, без привычной насмешки. — Скажи мне на милость. Про то, что ты смог превратиться в человека... как ты это сделал? Адам посмотрел на него. В его золотистых глазах плескалась сложная гамма чувств — настороженность, усталость, что-то еще, чему Люцифер не мог подобрать названия. — Не скажу, — ответил он тихо, но твердо. — Почему? — Это мой секрет. Секрет. Люцифер задумался. Секрет, значит. Интересно. Если это секрет одного Адама... значит, остальные русалы так не умеют? Значит, он особенный? Уникум? — Если это твой секрет, — медленно произнес он, внимательно наблюдая за реакцией Адама, — значит, твои сородичи не могут так, как можешь ты? Адам дернулся. Едва заметно, но Люцифер уловил. Его лицо на долю секунды изменилось — страх мелькнул в глазах и тут же исчез, сменившись маской безразличия. — Нет, — сказал он слишком быстро. — Не поэтому. Но Люцифер уже понял. Понял по этой короткой вспышке, по этому мгновенному испугу. Он попал в точку. Адам был уникален. Особенный русал, способный становиться человеком. Улыбка медленно расползлась по лицу капитана. Ценность его добычи только что выросла в десять раз. Мало того, что у него есть русал с золотой кровью — у него есть русал, который может стать человеком. Который может ходить по земле. Который может... много чего может. — Интересно, — только и сказал Люцифер, поднимаясь. — Очень интересно. Он вернулся к столу, взял свой остывший ужин и продолжил есть, но мысли его были заняты совсем другим. Этим прекрасным, дерзким, уникальным созданием, которое сидело в углу его каюты и смотрело на него с такой смесью ненависти и любопытства, что у капитана внутри все переворачивалось.