На двоих.

Утро выдалось серым. Серым по-британски. Элли спустилась на кухню босиком, с взъерошенными волосами и выражением лица, которое кричало: «Сначала кофе. Всё остальное — потом». На кухонном столе лежала газета трёхдневной давности, по радио кто-то занудно обсуждал погоду, а в углу, как предвестие беды… Молчала кофемашина. Обычно она гудела или мигала в попытке привлечь внимание. Сегодня — ни звука. Элли нажала на кнопку. Ноль реакции. Выдернула из розетки, вставила снова. Тишина. — Ну ты серьёзно? — прошипела она, — Сейчас?! Кофемашина, как и положено в этой семье, проигнорировала крик. Её пассивная агрессия была почти осязаемой. Элли выругалась. Нецензурно. Дважды. На верхнем этаже лениво раздался голос сына, протяжный и обречённый: — Ма-а-ам, ты снова споришь с техникой? — Да! Техника проигрывает! Она включила чайник, злобно поставила турку, достала кофе. Плитка, ложка, огонь. Ритуал доисторических времён. Но выбора не было. Надо было выжить. *** На работе Харди заметил всё сразу. Он посмотрел на неё, и бросил почти равнодушно: — Умер кто-то? — Почти, — отрезала Элли. — Моя кофемашина. — Замечательно. Вызывай священника. Он не улыбнулся. Никогда не улыбался. Но что-то в его голосе будто бы намекнуло на сочувствие. Или на то, что он знал, каково это — когда день не задался с самого начала. Элли фыркнула и ушла. День продолжился. Но внутренний градус раздражения не спадал. *** На следующее утро Харди появляется у её двери. С отвёрткой. Не предупреждает, не звонит. Просто приходит и стоит под дверью. — Так. И где твой пациент? Элли онемела. Потом всё же открыла дверь. Пустила внутрь. Проводила к кофемашине, как к телу покойного. Он не сказал ничего больше. Только сел на корточки, осмотрел корпус и постучал по панели. Четыре минуты спустя Элли уже сидела за столом, подперев щёку рукой, уставившись в окно. На радио. На газету. Куда угодно, но только не на Алека. Он возится. Молча. На следующий день он пришёл снова. И через день — снова. Иногда пытался что-то чинить. Иногда просто сидел. Сидел на её кухне, будто часть интерьера: серый, строгий и чуть пыльный. Элли больше не удивлялась. Она просто ставила турку. Каждый раз — две чашки. Они почти не говорили. Но знали, кто сколько сахара кладёт. И это почему-то имело значение. — Я всё это время приходил из-за кофе, — однажды начал Харди, глядя в чашку. — Дело не в тебе. Элли кивнула. — Конечно. Но кофе, как всегда, сварила. На двоих.