Lavandula angustifloia

Сонхун с детства был не таким. Не самым шумным, не самым жизнерадостным, не тем, кто рвётся на сцену или легко дружит. Он был — тоньше. Как прозрачная ткань, которая рвётся от малейшего прикосновения. Сонхун рос в тени — даже не родителей, а собственного тела. Его голод был странным: не по еде, а по контролю. Он, кажется, учился считать калории раньше, чем выучил таблицу умножения. Прятал конфеты и сам себя за них наказывал. Смотрел на своё отражение с жадностью и отвращением — одновременно. Сонхун не знал слов, чтобы описать, но знал вкус: пресный, мучнистый, как холодная манная каша в детском саду. От которой что-то подступало к горлу. У других детей еда была наградой.  Для Сонхуна — наказанием. Пак помнил, как мама хлопала по руке, если он слишком медленно ел. Помнил, как учительница в младшей школе хвалила других — «Смотри, какой аккуратный мальчик, всё съел!», и как в этот момент Сонхун хотел исчезнуть.  В животе всё сжималось. Не от голода — от стыда. И этот стыд остался. Пак рос вместе с ним. Он был как внутренний метроном, отсчитывающий каждую лишнюю калорию, каждую секунду перед зеркалом и жевательное движение. Сонхун научился улыбаться, когда хотелось исчезнуть. Научился говорить, что не голоден. Научился быть незаметным. И лёгким. Лёгким настолько, насколько можно быть, не растворяясь в воздухе. Сейчас Пак снова стоял у раковины. Пальцы дрожали, горло жгло, сердце стучало глухо, как по крышке закрытой кастрюли. Сонхун даже не помнил, что именно ел — только обрывки: хруст обжаренного теста, капля мёда на губе, мягкость банана, тёрпкость арахисовой пасты, и как всё это вдруг стало слишком.  Слишком сладко. Слишком жирно.  Слишком много. Слишком он. Пак включил воду — шум маскировал звуки. На щеках — испарина. В кулаке — пустота. Он вытер рот рукавом толстовки. Листья за окном дрожали от ветра, но в квартире стояла полная, вязкая тишина. Словно весь дом затаил дыхание. Словно Сонхун сам стал тишиной. Пустотой. Сосудом, который никогда не наполняется — только ломается. На кухне пахло мятным чаем. Это значило, что Джей дома. Значило, что сейчас тот войдёт — босиком, в мягкой футболке, пахнущей стиральным порошком и апельсиновой кожурой. Что прижмётся сзади — лоб к затылку. Что скажет что-то невесомое, вроде: «Уже поздно, иди ко мне» или «Ты точно не замёрз?». И Сонхун снова улыбнётся. Притворится. Скажет, что просто задумался. Что просто проснулся не с той ноги. Что у него всё под контролем. Пак лгал Джею слишком часто.  Но Джей всё равно знал. Он всегда знал. Сонхун устало провёл рукой по лицу. Холодная вода капала с подбородка на ворот толстовки. Пак снова посмотрел в зеркало.  Слишком бледный. Слишком впалые щёки. Или наоборот — слишком круглые?  Он уже не понимал. Глаза, казалось, смотрели сквозь стекло — словно он был за витриной, выставленным на осмотр. Тело жило отдельно. Сонхун — отдельно.  Пак услышал шаги. Тихие, уверенные. Джей подходил. Сонхун лишь вдохнул. Выдохнул. Снова вдохнул. Надел капюшон, спрятал глаза и сам пошёл на кухню — туда, где пахло мятой, печёными яблоками и человеком, который был слишком добрым, чтобы его ненавидеть.  И слишком идеальным, чтобы не…

Влюбиться? Брезговать? Завидовать? Восхищаться? 

Сонхун медленно прошёл в кухню, как по льду — осторожно, стараясь не выдать дрожь в ногах. Воздух пах мятой, яблоками и чем-то ещё — мягким, уютным, домашним. Его запах.  Джей стоял у стола, спиной к нему, в серой футболке с короткими рукавами, через которые проступали мышцы на плечах. Всё в нём выглядело легко, естественно — даже как он наливал воду в чашку, казалось, словно не делал ничего особенного. Просто был. Сонхун попытался улыбнуться. Измученно, натянуто, словно поднимал тяжёлую маску. Губы дрогнули, уголки чуть приподнялись — в глазах не было света. От него пахло рвотой, потом и чем-то ещё — жалостью, может быть. Или стыдом. Смешанным с ментолом зубной пасты, которой Пак пытался стереть следы — и не справился. Но Джей только обернулся и… улыбнулся. По-настоящему. Без осуждения. Без попыток вытащить его из ямы, в которую он сам же и падал. Джей лишь подошёл ближе, крепко обнял, прижал голову Сонхуна к себе — в область груди, где сердце билось ровно и тепло. Как у живого, полного человека. Рука легла на затылок, провела по волосам. Пальцы двигались медленно, ритмично, почти убаюкивающе. Сонхун стоял, не двигаясь. Только моргнул. Один раз. Затем второй. Веки защипало. — Ты здесь, — сказал Джей. Почти шёпотом. Словно это было главное. Пак отстранился аккуратно, словно не хотел спугнуть. Протянул чашку — стеклянную, наполненную. Внутри была мутная жидкость, чуть желтоватая. Сонхун знал этот оттенок. Его невозможно было перепутать. Джей добавил что-то — регидратационный раствор, может быть, или просто соль с мёдом. Не спрашивал. Не упрекал. Просто подал. Словно это кофе утром. Или мятный чай на ночь. Сонхун усмехнулся — почти незаметно, только уголком губ. Не потому что было смешно. А потому что это было слишком в духе Джея. Он — идеальный. Знал, когда промолчать. Когда обнять. Когда дать воду, а не слова. Сонхун начал пить. Медленно. Маленькими глотками, как учили в больнице. Жидкость была чуть солоноватой, тёплой, вяжущей. С каждой каплей в горле становилось легче — и тяжелее одновременно. Пак чувствовал, как в голове снова начинает звучать та же пластинка. Он идеальный. А ты — нет.  Он заботится. А ты прячешь.  Он держит. А ты падаешь. Глоток. Мысль. Глоток. Вина. Джей сел напротив, подперев щёку рукой. Он не говорил ничего. Не требовал и не жаловался. Просто был. Смотрел на него глазами, в которых не было ни жалости, ни брезгливости. Только тихая, уверенная нежность. И от этого Сонхуну хотелось разбиться. На куски. Чтобы Джей мог собрать — но не целиком. Только те части, что заслуживают быть рядом с ним. В чашке осталось чуть больше половины. Сонхун остановился, взгляд скользнул по её краю, по пальцам Джея, по футболке, которую он сам когда-то купил ему наугад. Он дышит легко.  Он ест, когда голоден.  Он любит — даже тебя. А ты? Ты даже себя не можешь выносить. Сонхун поставил чашку на стол. Даже не сказал «спасибо», но Джей и не ждал. Пак просто потянулся вперёд и тихо сказал — Я здесь. Когда будешь готов. Не спеши. И снова: без давления. Как тёплая вода утром. Как солнце через тонкую штору. Как человек, который не спасает — а остаётся. Раздражает. Джей был идеален. Невыносимо. Он просыпался рано, не ворча и не закрывая лицо подушкой. Его кожа светилась даже в тусклом утреннем свете, глаза были ясными, как вода в чайнике до первого кипения. Он дышал спокойно, размеренно, словно весь мир уже устроен правильно — и ему ничего не нужно чинить. Джей ел ровно столько, сколько требовало тело. Без вины, без спешки, без нужды записывать каждый грамм в дурацкое приложение. Он не пропускал приёмы пищи. Не переедал в темноте, стоя у холодильника. Не скрывал фантики в ящике под постелью. Не лежал затем, сжавшись, прижав колени к груди, чтобы хоть как-то унять тошноту — не только в желудке, но и в голове. Джей гладил Сонхуна по волосам, когда тот лежал на холодной плитке ванной, вспотевший, выжатый, злой. Он не задавал вопросов. Просто садился рядом, закидывал на колени плед и молчал, пока дыхание Сонхуна не выравнивалось. А затем он шёл на кухню. И варил бульон — насыщенный, пахнущий специями, жирный, такой, как учат в детстве: чтобы согревал, чтобы восстанавливал, чтобы напоминал — тебя не бросили. Пак подавал его в детской чашке с ручкой в виде кроличьих ушей, которую однажды случайно нашёл в лавке старой посуды. Ставил рядом на поднос пару солёных крекеров. И говорил тихо: — Если хочешь — ешь. Я всегда рядом. И Сонхуну хотелось заорать. Выть. Ломать. Не от злости — от бессилия. Потому что Джей не понимал. Не мог. Он не знал, как это — видеть еду и одновременно бояться её и хотеть.  Как это — хотеть умереть после каждой миски риса. Как это — бояться торта. Как это — ощущать собственный желудок врагом. Как это — желать исчезнуть после половины вишневой булочки. Как это — ходить по замкнутому кругу из вины, голода и отвращения к самому себе.

И слава всему святому, что Джей не знает «как это».

Пары в университете казались Сонхуну чистой пыткой. Особенно химия. Особенно по утрам. Тело всё ещё болело, желудок сжимался от воспоминания о вчерашнем. Голова была тяжёлой, язык — вялым. Пак сидел в углу аудитории, откинувшись на спинку стула. Это давало хоть иллюзию отстранённости. Карбонильные соединения. Профессор говорил об этом с энтузиазмом, словно речь шла о чём-то прекрасном. О чём-то структурированном, понятном, логичном. Но для Сонхуна эти слова звучали, как заклинания из другого мира. Альдегиды, кетоны, электрофильность, нуклеофильное присоединение… Он пытался вникнуть, честно.  Но каждая фраза профессора отражалась сознания, как волейбольный мяч от стены, не оставляя следа. Карбонильные соединения были, как жизнь — слишком сложные, со слишком хрупкими связями. Стоило ошибиться в одном — и всё рушилось. Реакция шла не туда. И ты снова один, в пустоте. Рядом сидел Джей. Идеально выбритый, с аккуратно собранными в папку конспектами, пахнущий одеколоном с оттенком мяты и зелёного чая. Пак слушал, кивал, задавал вопросы, даже делал пометки в тетради — сразу в двух. В своей — и в Сонхуна. Причём писал не от балды. Аккуратно. Чётко. Читабельно. Иногда, не отрывая взгляда от доски, тихо шептал: — Это тебе пригодится. Вот это зарисуй. Я потом объясню. Сонхун кивал, внутри всё кипело. Он хотел быть благодарным. Хотел. Но рядом с этим желанием жила другая эмоция — серая, липкая. Раздражение — Джей всё понимал. Всё умел. Всё мог. Он справлялся с уравнениями, с едой, с людьми. Сонхун — нет. Пак сидел рядом, ощущая, как в груди снова нарастает злость. На себя. На Джея. На молекулы, на цифры, на проклятое чувство: он за меня делает даже то, что я сам должен был бы уметь. Джей писал — и не жаловался. Делал это с той же лёгкостью, с какой утром заваривает чай. И Сонхуну одновременно хотелось уткнуться ему в плечо — и ударить кулаком по столу. Пак опустил голову, сделал вид, что конспектирует. Рука чуть дрожала. На полях — неровные каракули, под ними — тяжёлое чувство, что он просто не дотягивает. Не успевает. Не успел. Ни за Джеем. Ни за собой. Ни за своей жизнью. Как бы сильно Сонхун ни раздражался от идеальности Джея, как бы часто не хотелось сорваться, вывернуть всю накопившуюся злость наружу — он панически боялся одного. Его ухода. Не каких-то трагичных расставаний — нет. Сонхун боялся простых, повседневных, до тошноты бытовых вещей, которые вдруг могли исчезнуть. Исчезнуть вместе с Паком. Сонхун боялся проснуться однажды и не почувствовать запаха мятного чая, который Джей заваривает по утрам — крепкий, чуть сладковатый, с кусочками сушёного лимона, которые тот покупает в специальной лавке. Боялся открыть глаза и не услышать звук его шагов по кухне, лёгкий скрип чайника, шелест упаковки с печеньем, шорох газет, которые Джей, как старик, любил романтизировано пролистывать за завтраком. Сонхун боялся не почувствовать тепло утешительных объятий, когда возвращался из ванной, ослабевший, измученный, пустой. Когда он сам себе казался отвратительным, когда кожа была липкой, глаза — воспалёнными, а в душе было только одно желание — исчезнуть. Тогда Джей просто подходил, молча, и заключал в объятия, в которых было всё: принятие, забота и терпение. Никто никогда не держал Пака так — словно даже его поломанное тело заслуживает покоя. Сонхун боялся балкона без Джея. Без его лёгких, почти невесомых поцелуев, которыми тот касался его губ после долгого дня. Боялся смотреть на город без его плеча рядом. Без запаха стиранной футболки, без руки, которая всегда невесомо ложилась на его талию. Сонхун даже боялся отсутствия конспектов по химии. Тех самых, с чётким почерком, с подписями: «вот это главное» или «обрати внимание, это будет на экзамене». Боялся, что придётся вникать в формулы самому, а он не умеет. Не может. Не хочет. И, может быть, самое странное — Сонхун боялся остаться без блинчиков. Тех, которые Джей жарил по воскресеньям: тонкие, с коричневыми пятнышками, с чуть хрустящими краями, с мягким сливочным вкусом. С мёдом. Или клубничным вареньем. Или с йогуртом, если вдруг Сонхун говорил, что ему «ничего не хочется». Пак ненавидел эти блинчики, когда смотрел, как Джей ест их с удовольствием. Как кладёт на тарелку три, не пять, не восемь, не один. Как медленно жуёт, наслаждаясь вкусом. Как не боится еды. Сонхун завидовал им. И Джею. И его лёгкости. И ненавидел себя. Но боялся, что однажды и они исчезнут, что Джей исчезнет. Иногда Сонхуну казалось, что он специально проверяет: а выдержит ли Джей? Если ещё раз соврёт, что поел. Если оттолкнёт, когда тот попытается прижаться. Если будет злым. Колким. Словно хочет обидеть.

Посмотри, какой я. 

Посмотри, как я тебя не достоин.

Но Джей не уходил. Он садился рядом. Он молчал. Он мыл за ним посуду, даже если Сонхун просто пил воду. Он клал подушку на колени, когда они смотрели кино. Он не пугался мрачных взглядов. Не раздражался на резкие слова. И в этом была настоящая пытка. Потому что всё, чего боялся Сонхун — случиться не могло.

А страх всё равно оставался.

Джей снова заваривал мяту. На балконе уже висел вечерний ветер. Сонхун стоял у стеклянной двери, босиком, в том самом свитере, который Пак однажды на него накинул в дождливый день. — Чай остынет, — тихо сказал Пак, не оборачиваясь. Сонхун подошёл. Взял чашку. Глотнул. Мята обжигала мягко, как напоминание: ты жив. ты рядом. ты нужен. Он поставил чашку на подоконник и прошептал, почти в никуда: — Если ты когда-нибудь уйдёшь… я не выдержу. Джей медленно поднял глаза, встретился с его взглядом. Подошёл и просто обнял. Плотно, до хруста ребер. Провёл пальцами по затылку, и только тогда ответил: — Я никуда не уйду. Даже если ты сам попросишь. Сонхун закрыл глаза. Он не верил. Не мог. Но хотел.

Хотел, чтобы это было правдой.

Ванная пахла ненавистной мятой и железом. Смесь, знакомая Сонхуну до тошноты: мята — от зубной пасты, железо — от рвоты.  Пак сидел на полу, спиной к холодной плитке, колени прижал к груди, обхватив себя руками. Мокрая футболка липла к телу, капли воды стекали по вискам, по шее, по ключицам — и всё равно было жарко. Тело дрожало. Мелко, бессильно, словно им управлял не он, а страх, зашитый в каждую клетку. Перед ним стоял Джей. В руке — стакан воды и две таблетки. Маленькие, белые, без запаха, безвкусные, прописанные врачом, чтобы остановить бесконечный вихрь из паники, самоуничтожения и боли. — Выпей, пожалуйста, — мягко попросил Пак. Голос Джея не был раздражённым. Не был резким. Наоборот — тёплый, почти ласковый. Но Сонхун отшатнулся, словно в этих словах был удар. Словно в таблетках скрывался приговор. — Не могу… — прошептал Пак, губы дрогнули. — Не могу, Джей. — Это просто лекарство. Это поможет, — Джей присел на корточки, глаза — на уровне с его лицом. Но Сонхун уже начал плакать. Сначала тихо. Без звука. Слёзы скатывались по щекам, не встречая сопротивления. Затем хлюпнул нос, дыхание сбилось, плечи задрожали. Его трясло — не от холода, а от паники. От бессилия. От того, что он не мог себя заставить. Не мог — и всё.  Как ребёнок, которому предлагают горькое. Как человек, которому уже ничего не хочется, кроме тишины. — Мне страшно, — выдохнул Сонхун сквозь рыдания. — Страшно стать лучше. Страшно жить, когда я — вот такой. Джей ничего не сказал. Только поставил стакан с водой на край раковины, аккуратно, не отвлекаясь взглядом. Затем протянул руки и, не спрашивая, обнял его. Поднял, словно он ничего не весил. Прошел в гостиную и уложил на диван — прямо на себя, как делал не раз, в тех редких моментах, когда Сонхун позволял. Обнял крепко, но мягко, положив его голову себе на грудь. Сонхун прижимался щекой к ткани серой домашней футболки, впитывал запах: немного стирального порошка, немного кожи, излюбленный мятно-чайный одеколон. И Джей дышал ровно, спокойно — как всегда. — Я люблю тебя, — тихо сказал Пак, гладя Сонхун по спине. — И больше всего на свете я хочу, чтобы ты… жил. Пак зарыдал сильнее. Не от страха. Не от усталости. А от того, что снова слышал это: слова, которые не заслуживал. От того, что даже сейчас, в самом дне, Джей продолжал держать его так, словно он — не бремя. А человек. Сонхун продолжал плакать, сжимаясь в его объятиях, словно пытался спрятаться в нём от всего мира, от себя самого. Джей продолжал гладить его по спине. Молча. Терпеливо. Без требования быть сильным. Он знал — таблетку можно выпить завтра. Или через неделю. А сегодня достаточно просто быть.

Живым. Любимым. Рядом.

Сонхун же заслуживает. Да?

Сонхун проспал. Будильник прозвонил трижды, один раз он даже уронил телефон с прикроватного столика, но всё равно продолжал лежать, уткнувшись лицом в подушку, словно мог в ней раствориться. Только тишина квартиры — чужая, непривычная — заставила его распахнуть глаза.  Джей уехал к родителям на пару дней. Впервые за долгое время дома не пахло чаем, не шуршали шаги, не стояла привычная тёплая тишина, которую оставлял после себя только он. Пустота была зримой. Даже воздух казался чужим. Холодным. Сонхун вскочил. Швырнул одеяло, на ходу натягивая джинсы и чёрный свитер, который ещё пах Паком. От запаха кольнуло в груди. Хотелось зарыться в свитер, вернуться в кровать и закрыть глаза до следующей недели. Но была химия. А он уже и так опаздывал. Сонхун метнулся к зеркалу, подхватил консилер и быстро, грубо закрасил синеву под глазами. Лицо казалось уставшим, выжатым, это был обычный вид — слишком бледный, слишком тонкий, словно из дешевой бумаги.  Пак накрасил губы бальзамом с лёгким розовым оттенком, чтобы скрыть трещины, машинально распылил на шею духи, что первыми попались на туалетном столике. Кажется, это были лавандовые. Сладкие, сухие, как заброшенный сад летом. Он не завтракал. Ни крошки. Даже воды не глотнул — внутри всё было сжато, и любое движение казалось лишним. Сонхун вылетел из квартиры неестественно быстро, словно за ним гналось что-то. Может, мысли. Может, одиночество. На полпути к университету он врезался в кого-то — столкновение было мягким, но достаточно ощутимым, чтобы вырваться из автоматических движений. — Извините, — выпалил Сонхун, отшатнувшись. Перед ним стоял парень, высокий, светлый, с немного растерянным выражением лица. На нём был бежевый пиджак и рюкзак на одном плече. Приятное лицо, спокойные глаза. Красивый. — Всё в порядке, — отозвался тот с лёгкой улыбкой. Сонхун кивнул, чуть ниже, чем нужно, и почти сразу отвернулся. Он не запомнил, как тот пах. Не заметил, какие у него были руки. Только шум в голове и стук сердца — как от стресса, а не от романтики. Пак побежал дальше, словно спешил в безопасное место. Аудитория была почти полной. Преподаватель стоял у доски, записывая цепочку превращений карбоновых кислот. Сонхун заскользил внутрь, пытаясь быть невидимым. Волосы вовсе растрёпаны, на щеках — влажный блеск от бальзама, глаза — пустые. Он знал это выражение. Носил его часто. Слишком. Преподаватель мельком глянул и не сказал ничего строгого. Лишь кивнул и произнёс без укора: — Всё хорошо, проходите. Вижу, на вас лица нет. Плохо спали? Сонхун сжал губы, словно хотел проглотить правду. Затем просто кивнул. Тихо. Почти извиняясь. Он спал плохо полжизни. И уже сам не знал — это бессонница или просто жизнь, где покой не предусмотрен. Сонхун сел за парту. Сложил руки. Взял ручку. И снова стал делать вид, что присутствует. Что слушает. Что живёт. После пары он не сразу пошёл домой. Возвращаться в пустую квартиру, где не пахло мятой, не лежала тетрадь с чужим почерком и не звучал голос, говорящий: «Я тебя люблю», — казалось слишком. Слишком тихо. Слишком одиноко. Слишком пусто. Сонхун завернул в ближайшее кафе у университета — то самое, где Джей обычно заказывал облепиховый чай и вечно просил убрать сироп из кофе Сонхуна, потому что мне не нужен этот сахар, это лишние калории.  Сонхун тогда закатывал глаза от тона Пака. А теперь ловил себя на том, что, стоя у стойки, машинально просит кофе без сиропа, с таким же тоном. Пак выбрал столик у окна, поставил стакан на салфетку и сел, ссутулившись. Кофе был горячим, но не согревающим — скорее, отвлекающим. Обжигал губы. Напоминал, что он всё ещё здесь, среди живых людишек. Сонхун достал телефон. Экран вспыхнул — привычное фото: он и Джей, летом, на набережной, Пак целует его в висок, а Сонхун хмурится, пытаясь скрыть улыбку. Пальцы набрали сообщение:

«Ты скучаешь? Я — да. Без чая. Без тебя. Без даже твоих идиотских лекций про пищеварение. Просто очень пусто. Я не ем. И не хочу. Но хочу, чтобы ты вернулся. Потому что без тебя, как будто меня нет. Совсем».

Пак посмотрел на текст. Слишком честно. Слишком голо. Сонхун стёр половину. Остановился. Добавил: «Ты когда приедешь?» Затем убрал и это. В итоге оставил телефон на столе, экраном вниз. — Привет, — раздалось над ухом. Сонхун вздрогнул и поднял взгляд. Перед ним стоял тот самый парень. Из утреннего столкновения. Сейчас без пиджака, в светлом свитшоте, с тёплой улыбкой и двумя чашками в руках. — Мы, кажется, врезались сегодня утром, — сказал он. — Ты выглядел так, будто летишь от полиции. Сонхун моргнул. Уголки губ чуть дёрнулись — что-то вроде попытки улыбки. Неловкой. Сдержанной. — Прости. Я спешил. — Я помню. Ты забрал с собой мой взгляд на весь день, — парень уселся напротив, слвоно это было само собой разумеющимся. — Я — Хисын. Ты? Сонхун замер. Он не знал, что ответить. Не был уверен, стоит ли говорить имя. Но язык сам выдал: — Сонхун. — Красивое. Подходит тебе. На секунду между ними повисла тишина. Сонхун смотрел на парня — он был… обычным. Но приятным. С искренними глазами. Без напряжения. Без ожиданий. Без прошлых слов, от которых хочется плакать. Пак снова коснулся телефона пальцем. Сообщение так и не было отправлено. — Ты выглядишь уставшим, — продолжил Хисын, отпивая из чашки. — Если хочешь, я просто помолчу. Иногда молчание с кем-то лучше, чем разговор с самим собой. Сонхун кивнул. Он не знал, почему, но от этих слов по телу прошла лёгкая дрожь — не страха, не боли, а чего-то другого. Смутного. Промежуточного. Словно он стоял на мосту: позади — привычная боль, впереди — неизвестность, под ногами — шаткая опора. Они сидели молча минут двадцать. Хисын читал книгу, иногда глядя в окно. Сонхун просто пил свой кофе, прислушиваясь к звукам кафе: щёлканье кофемашины, глухой смех за соседним столиком, скрип двери. Всё казалось таким нормальным. Таким живым. Но внутри него всё равно был Джей. Его голос. Его руки. Его запах. Его фразы. Его чашки. Его жизнь, в которую Сонхун вплёлся, как нить — неровная, потрепанная, но крепкая. Он снова взял телефон. Открыл черновик. Прочитал то самое неотправленное сообщение. И, не думая, добавил: «Я скучаю». И снова не отправил. Просто нажал «Сохранить» и положил телефон обратно. Пока что — этого хватало. Кафе уже начинало пустеть. За окном гасли витрины, небо меркло, окрашиваясь в глубокий пепельно-синий, как несвежие чернила. Люди расходились, официанты убирали чашки, кто-то мыл полы, а Сонхун всё сидел, глядя в чашку, где уже остался только осадок — горький, как вечер без смысла.  Хисын ушёл около получаса назад, не дожидаясь слов прощания. Просто улыбнулся и сказал: — Береги себя, Сонхун. Я рад, что сел к тебе. Было приятно. И ушёл, словно оставил после себя не пустоту, а пространство, в котором можно дышать. Сонхун остался один. Пак провёл пальцем по краю чашки, чувствуя, как с каждой минутой нарастает то самое чувство — как перед срывом. Давление изнутри. Тепло в животе, которое не от кофе. Щемящее, неприкаянное желание раствориться в чём-нибудь — еде, боли, человеке. В нём. Он достал телефон. Экран вспыхнул. Черновик с сообщением всё ещё висел на экране. И тут — звонок. Имя на экране вспыхнуло ярче, чем неоновая вывеска в темноте: Джей. Сонхун замер. Палец дрогнул. Телефон завибрировал в руке, сердце — в горле. Всё в нём сжалось, он не ожидал. Не готовился. Ни к словам, ни к голосу. Даже к дыханию — его дыханию. Тому самому, которое успокаивало лучше любого лекарства. Сонхун смотрел на экран, как на пропасть. Если поднимет трубку — всё вырвется наружу. Если не поднимет — сам себя возненавидит. Звонок продолжался. Ровный. Спокойный. Джей не звонил бы просто так. И Сонхун знал это. Он вдохнул. Глубоко. И сжал экран. — Алло. Голос выдал его сразу. Хриплый. Надломленный. Усталый, словно не говорил целую вечность. На другом конце была тишина. А затем — мягкое, родное: — Хун, ты в порядке? Сонхун зажмурился. Слишком мягко. Слишком правильно. Он не заслуживал. — Да, — соврал Пак. — Всё нормально. — Точно? И снова эта забота. Без нажима. Без контроля. Но такая тёплая, что внутри что-то рвало на куски. — Я… Я скучаю, — выдохнул Сонхун. — Сильно. Без тебя — не получается. Ничего. Тишина. А затем— тихий выдох, как вздох облегчения. — Я тоже скучаю. Я нашел тебе тот чай, с лавандой и юзу. Помнишь? Сонхун коротко кивнул, хотя Джей не мог этого видеть. — Вернёшься… скоро? — голос дрогнул. — Завтра утром. Я приеду пораньше. Заварю тебе чай. И просто будем спать до обеда. Сонхун не сдержался. Слёзы пошли по щекам. Беззвучно. Мягко. Как всегда, когда Джей говорил простые, настоящие, тёплые вещи. — Спасибо, что позвонил. — Спасибо, что взял трубку, — улыбнулся Джей. Это было слышно. Настоящая, усталая улыбка. — Ложись спать пораньше. Я скоро буду. — Хорошо. — И, Хун, — голос стал чуть тише, — Ты жив — и это уже достаточно. А всё остальное мы пройдём вместе. Шаг за шагом. Сонхун отключился. И долго сидел с телефоном в руке. А затем, вернувшись домой, впервые за долгое время, не пошёл в ванную. А просто пошёл спать. В пустую постель. Где завтра снова будет мята, голос, чашки, руки. Жизнь.

Из заметок, не предназначенных для чтения.

Я всё чаще думаю, что пустота — это тоже чувство. Оно не острое. Не режет. Оно просто… ест меня изнутри. А затем я ем. Чтобы заглушить. Чтобы почувствовать хоть что-то. У него руки — как теплые крылья. И это бесит. Потому что я не заслуживаю тепла. И всё равно ползу в него, как бездомный кот. Ненавижу себя за это. Я боюсь его ухода. Боюсь так сильно, что порой кажется — лучше уйти самому. Исчезнуть до того, как он передумает любить меня. Потому что я же всё равно не выдержу. Ни дня без него. Он говорит, что я не обязан быть идеальным. А затем смотрит на меня так, будто я — всё, что ему нужно. И я начинаю плакать. Потому что не верю. Я не верю. А он всё равно остаётся. Я ненавижу ванную. Она знает обо мне больше, чем я сам. Знает, как я стою с красными глазами. Как держусь за живот. Как дышу. Как не могу дышать. Он уехал на два дня. И я не ем. Потому что без него — я ничего не стою. Я — сломанный таймер между приступами. Новые люди не знают, что ты сломанный. Они видят лицо. Свитер. Руки. Не видят, сколько ненависти у тебя внутри. И это почти даёт иллюзию, что ты живой. Я не умею говорить «мне плохо». Умею: «всё нормально» и «ещё немного — и пройдёт». А внутри — словно мир рушится каждую минуту. Но он всё равно звонит. И говорит: «Ты жив — и этого уже достаточно».