болезнь

– Хва? – тяжело откликнулся Хонджун, тихонько открыв глаза. Вокруг кромешная тьма. Светильник в конце коридора – единственный источник, излучающий хоть какой-то свет в эту ночь.

***

Хонджун слёг с простудой ещё вчера – попал под ливень пока шёл до ближайшего 24-х часового магазина после саунд-чека. Сонхва его уже отчитал по этому поводу. Слабого капитана им сейчас точно не хватало – впереди ещё тяжёлые, но уже привычные концертные будни. Стафф и компания решили дать Хонджуну день полный отдыха, а Сонхва выдвинул свою кандидатуру сиделки. Все согласились. Кроме Хона. – Да всё со мной будет хорошо. Не стоит так переживать, – закатывал глаза Хонджун, высыпая шипучее лекарство в стакан, – Отлежусь, выпью лекарства и отдохну. Зачем напрягать ещё и Сонхва? – он сделал глоток, поморщился и перевёл взгляд на стафф и Хва, – Нам всем сейчас нужно готовиться к концертам, – отнекивался лидер. – Я прослежу за ним, не беспокойтесь, – не слушал лидера старший, выпровожая стафф из их номера, – Не смотри на меня так, это не обсуждается, будем тебя лечить, концерт уже послезавтра, – Сонхва всучивал Хонджуну полотенце, – Прими душ и пойдём отдыхать.

***

Темнота комнаты плыла перед глазами, густая и вязкая, как смола. Хонджун лежал неподвижно, ощущая, как холодный пот стекает по вискам и спине, пропитывая тонкую футболку и простыню под ним. Жар пылал внутри, контрастируя с липким холодом кожи. Каждый вдох давался с трудом, горло саднило. Он сглотнул, и боль резко пронзила шею, заставив сжаться. В кромешной тишине номера его собственное дыхание казалось оглушительным – хриплым, прерывистым. Только тусклый, размытый свет от светильника в конце коридора пробивался сквозь щель под дверью, ложась на пол бледной полосой. Он уставился в эту полоску света, пытаясь зацепиться за нее сознанием, но мысли были тяжелыми и медленными, как будто тонули в сиропе. "Просто жар... пройдет..." – промелькнуло где-то на подсознании, но ощущение беспомощности, этой полной телесной отрешенности, было сильнее. Тихое кряхтенье, почти стон, сорвалось с его губ, когда он попытался перевернуться на бок. Мышцы ныли, голова раскалывалась. Рядом что-то зашевелилось. Теплое, живое. – Хон-а, – голос Сонхва был низким, хриплым от сна, но мгновенно настороженным. Матрас прогнулся под его весом. – Хва? – тяжело откликнулся Хонджун, тихонько открыв глаза, чувствуя как волна тошноты подкатывает к горлу. Не хотелось говорить. Не хотелось двигаться. Хотелось только, чтобы эта слабость отпустила. Прохладная, чуть шершавая ладонь легла ему на лоб. Прикосновение было неожиданным, но... не неприятным. Наоборот, прохлада кожи Сонхва на мгновение притупила жар. – Ай-я... Горишь, – пробормотал Сонхва, и в его голосе не было и следа ворчливости, которая звучала днем. Была только усталая тревога. Его пальцы осторожно отодвинули мокрые пряди волос со лба Хонджуна. – Пóтом весь... Как же ты умудрился так расклеиться, а? – Он говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово отчетливо прорезало тишину. Хонджун слабо дернул головой, пытаясь уйти от прикосновения – не потому что не хотел, а потому что это требовало усилий, которых у него не было. Его рука бессильно упала на одеяло. – Не... не надо... – прошептал он, голос был едва слышен, хриплый и сломанный. – Спи... сам... – Молчи, – отрезал Сонхва, но его действия были полной противоположностью резкости слов. Он аккуратно приподнял Хонджуна, подсунув ему под спину вторую подушку. Одеяло, ставшее влажным и холодным, он стянул и швырнул на пол. – Лежи. Двигаться не смей. Хонджун безвольно откинулся на подушки, позволив Сонхве манипулировать собой. Глаза снова закрылись. Мир качался. Он слышал, как Сонхва встал, как его босые ступни почти бесшумно шлепали по полу, как открылся мини-бар, зазвенел стакан. Звуки доносились будто сквозь толщу воды. Через минуту Сонхва вернулся. Осторожно обнял Хонджуна за плечи, поддерживая. – Пей. Маленькими глотками. Теплое, – его голос звучал совсем близко, тихо и настойчиво. К краю губ Хонджуна прикоснулся стакан. Он машинально сделал глоток. Теплая, почти безвкусная жидкость – простая вода – смягчила саднящее горло. Он сделал еще глоток, потом еще, чувствуя, как руки Сонхва крепко, но бережно держат его, не давая упасть. – Вот так... Молодец, – Сонхва одобрительно хмыкнул, убирая стакан. Его пальцы снова коснулись лба Хонджуна, потом щеки. – Ещё будет жарко. Лекарство скоро подействует, держись. Он помог Хонджуну снова лечь, поправил подушку. Потом сел на край кровати, так близко, что Хонджун чувствовал его тепло, слышал его ровное дыхание. В полумраке очертания Сонхва были размытыми, лишь силуэт против бледной полосы света под дверью. – Спи, Хва, – снова пробормотал Хонджун, но в его голосе уже не было прежнего отторжения. Была только усталая апатия, смешанная с глухим, неосознанным облегчением от того, что он не один в этой липкой, жаркой тьме. – Я не лягу, пока ты не уснешь, – просто сказал Сонхва. Его рука легла поверх одеяла, на предплечье Хонджуна. Тяжелая, теплая, реальная. – Так что закрой глаза и постарайся заснуть. Я здесь. И Хонджун закрыл глаза. Шум в ушах немного стих. Тошнота отступила. А жар... жар все еще пылал, но теперь он чувствовал рядом что-то твердое, якорь в этом море собственной немощи. Он не мог сопротивляться, не хотел. Отрешенность все еще обволакивала его, как туман, но сквозь нее пробивалось смутное, глубоко запрятанное чувство – что Сонхва здесь не просто так. Что его настойчивость, его ворчание, его прохладная ладонь на лбу – это единственное, что сейчас имеет значение в этом темном, некомфортном мире. И это, несмотря на все, было... успокаивающе. Он сделал глубокий, дрожащий вдох и позволил тяжести век и теплу руки рядом увести себя обратно в неспокойный, но уже не такой одинокий сон.