Остаться?

— Не уходи. Марк шумно выдыхает совсем без раздражения – с жалостью. Губы поджимает. — Ну пожалуйста, Марк, — Себастьян подбирается весь в этом пушистом, неестественно большом одеяле, смотрит через растрепанную ото сна челку. — Не уходи. Хотя бы посиди, пока я не усну. "Хотя бы посиди, пока я не усну", — невольно вторит себе Марк, вздыхает и садится у чужой кровати. Он не обещает, что не задержится на подольше. — Засыпай. Я посторожу твой сон.

***

У Себастьяна была бессоница. Себастьян вместо сна ворочился в кровати и не спал; в голове – миллион и маленькая тележка мыслей, таких, от которых сердце болезненно сжималось и хотелось нахмуриться. Каждый раз, когда он вот-вот и перешагнет в первую фазу сна, тело будило его: он вздрагивал и просыпался. Доктор их команды называл это парасомнией и советовал пить успокоительные чаи, но только за несколько дней до гонки – они притупляют концентрацию. Как будто бы он с двумя часами сна мог удерживать хоть крупицу внимания на чем-то одном. О нескольких предметах и речи не было. Еще он сказал, что причина, скорее всего, в нервном перенапряжении и слишком больших и частых выплесках адреналина; Феттель только раздраженно фыркнул и проворчал что-то про особенности работы. Не помнил уже, что конкретно. Но что-то явно колкое и не медиа презентабельное. Извинится потом. Как-нибудь. Отсутствие сна доводило. Восьмое место в Гран-При добило окончательно. Технически, Себастьян все же спал – просто мало и с постоянными нерегулярными подъемами. Сон стал чутким, он мог проснуться от любого лишнего шороха, что говорить о полноценных звуках; на уикендах становилось особенно тяжко, потому что шумный город, не особо звуконепроницаемые отели и странные кровати. От усталости он, конечно, был готов упасть в любую, хоть прям там, на асфальте паддока, но уснуть ведь не мог – в этом была основная проблема. Ну, и может быть в самом Себастьяне – он не умел сбрасывать напряжение. Спорт не помогал, музыка не помогала, выговариваться – один из советов его доктора – тоже. Кофе и энергетики тоже в минус – от них получалось засыпать максимум на час и просыпаться от жуткого сердцебиения и приступа тревоги. Себастьян медленно сходил с ума и доводил этим всех. Сначала его инженера. Потом Марка. Потом инженера команды. Команду, отвечающую за медиа. Снова Марка. Еще одного инженера. Потом, – Боже, ему до сих пор стыдно – самого Кристиана, до которого доходили лишь слухи о скверном настроении Феттеля. И еще раз Марка; будто бы других причин чувствовать вину ему было мало. За день до пятничной тренировки его нашли спящим на одном из стульев офиса и отправили в отель. Ну и позор. Нет, правда – позор. Бессоница достигла пика и идти на спад не планировала, она планировала продолжать третировать Себастьяна, чтобы он срывался на команде, а потом жалостливо извинялся. И снова чувствовал вину. В отеле лучше не стало. Он попробовал все, правда все-все-все: горячую расслабляющую ванну, легкий массаж мышц, йогу, — пусть и попытка была убогой, он все равно ее засчитал – чтение и долгий просмотр программ про природу на телевизоре. К тому моменту пришел Марк. На этом Гран-При они делили комнату – после недавних событий в виде случайного – даже нескольких! – срыва было стыдно, неловко, но по-странному привычно. У них и до этого такое было и ничего, вон, общались как всегда. Или это Себастьян предпочел игнорировать опасно натягивающуюся струну терпения с обоих сторон. Лежа на кровати под тихий звук канала про природу, Себастьяна снова крутили мысли. Как тошнота, только мысли – от обоих было плохо; поднималась нужда сесть на холодный пол ванной и приложиться горячим лбом к плитке. Как он это делал? Себастьян перевел взгляд на Марка. Как он оставался таким спокойным? Пусть и внешне. Собранным. Терпеливым. Как он дошел до той мудрости взрослого гонщика Формулы-Один, не потеряв сон? Как нес в одном взгляде столько мудрости, понимания и рассудительности, но в то же время страшного холода зимы и, наверное, отвращения к Себастьяну? Как мог быть тем, на кого хотелось смотреть и впитывать каждое слово? Дыхание постепенно замедлилось, углубилось. Перед глазами поплыло разноцветными фигурами, размытыми и неясными. Себастьян неосознанно подстроился под темп дыхания Марка и прикрыл глаза.

***

— Не уходи. Марку до тошноты жалко смотреть в эти сонные голубые глаза. Большие, подсвечиваемые холодным рассветом и лампой теплого света. Себастьян будто вот-вот и заплачет – смотрит так жалостливо, так умоляюще, что правда тошнит. Тошнит, правда, совсем не в плохом смысле; Марк спросонья и в комфортной полутьме путает физические ощущения. — Я хотел пойти на пробежку, пока народу нет, — шепотом отвечает Марк, присев на свою кровать; толком не осознав, он уже проиграл большим голубым глазам. — Я не смогу... — Пожалуйста. Сердце снова болезненно сжимается; он путает это с тошнотой. Марк невольно задерживает дыхание. Голубые глаза, подсвечиваемые идиотским рассветом и совершенно ненужной лампой, и хрипло-сонный голос победили его. У него не было шансов. — Ну пожалуйста, Марк. Себастьян редко когда что-то просил. Он не о, к примеру, подать бутылку или полотенце, помощи с шлемом или что-то достать с верхней полки; он о таком. Искреннем. Личном. О таком, что в медиа ни при каких условиях нельзя рассказывать. О таком, когда Себастьян говорит с ним вот так и смотрит также. — Не уходи. Хотя бы посиди, пока я не усну. Марк шумно выдыхает, опускает спортивную сумку на пол, развязывает кроссовки и садится рядом с его кроватью на пол. Проигрывать голубым глазам с неестественными синими мешками под было позорно стыдно; он опускает взгляд, берет подушку со своей кровати и подкладывает под поясницу. — Засыпай. Я посторожу твой сон, — шепчет. Сколько он там дней обещал себе, что будет вставать утром на пробежку? И сколько дней оставался в кровати, чтобы поспать подольше? Шум просыпающегося города убаюкивал. Чужое дыхание, неправильно неравномерное, тоже. — Прости, — также шепотом, едва слышно. Марк невольно пропускает вдох, почти задыхается. Поворачивается к Себастьяну – снова эти бездонные голубые глаза и растрепанные кудри. Он готов поспорить, что они были очень мягкими. — Все в порядке, — Марк успокаивает, чуть склонив голову к плечу; все также смотрит. — Я не против. — За все, — опускает глаза и поджимает губы. Виновато. Марк шумно и медленно вздыхает и сглатывает горькую от, наверное, переполняющей его жалости и нежности, слюну. — Не бери в голову. Засыпай. Веббера самого тянет в сон. Мягкими волнами, как на самом теплом море, влечет; от тепла, от чужого выравнивающегося дыхания, от медленно тянущихся, как еловая смола, мыслей; хорошо, что он выключил лампу. Рука Себастьяна нерешительно нашла его, впуталась под, а после осторожно сжала. Совсем легонько, так, как позволило бы сонное состояние. Марк снова пропускает вдох. Он бы никогда не подумал, что руки Себастьяна горячие, обжигающие почти; он больше создает впечатление вечного мерзляка. С постоянно холодными руками-ногами и носом. И румянцем на щеках. В Германии ведь холодно и дождливо. И немцы тоже холодными должны быть, так было будто бы по скрипту – как обычно. А Себастьян был обжигающе-горячим, как солнце, вечно улыбался и смотрел этими проклятыми голубыми глазами. Марк аккуратно сжал чужую руку в своей, едва теплой, и прикрыл глаза. Это был первый день, когда Себастьян Феттель смог выспаться.