Sequentia. Dies irae

Tuba mirum spargens sonum Per sepulcra regionum, Coget omnes ante thronum. Всегда казалось, что родительская любовь относится к числу редчайших и поистине бесценных человеческих чувств. Ничто не становится важнее отца и матери, которые видят в тебе смысл и берегут тебя, не ожидая ничего взамен. Это утончённое, почти невесомое ощущение воспринимается как небесный дар, ниспосланный свыше, чтобы мы знали: есть та привязанность, которая не меркнет со временем. Она не подвержена разрушению и не покрывается оболочкой безразличия. В мире, где всё мимолётно, она остаётся незыблемой, словно кристально чистый источник, который не мутнеет от дождя и не иссякает в засушливые периоды. Это та редкая преданность, которая не требует подтверждений, не ищет выгоды и не ставит условий. Она просто существует, как сердце, что неустанно бьётся, и как воздух, который незаметно наполняет наши лёгкие. Тэхён наблюдает за матерью и за тем, как она бережно держит Гавриэля за руку. Как заботливо она поправляет ему шарф и как надёжно проверяет, застёгнут ли его воротник. Как она мягко убирает прядь волос с его лба и как осторожно следит за тем, чтобы ему было удобно. Как она обменивается фразами с агентом, который заполняет о них данные и как старательно избегает взгляда в его сторону. Как она возвращается к разговору о Боге и как её речи проходят мимо него, не находя прежнего отклика. The Retuses — LIMBO Он отворачивается к окну, поджимая губы, чтобы сдержать подступающие слёзы. Впервые его охватывает острая обида, и впервые он с мучительной ясностью осознаёт, что он не тот сын, о котором мечтали родители. Совершенно не тот, кого они так трепетно ждали. Рассказы о том, как родители переживали каждую беременность, надеясь на чудо, больше не вызывали в нём сентиментальных эмоций. Внутри что-то щёлкнуло и отключилось, когда он понял, что, несмотря на горе, мама переживает только за младшего сына, оправдывая это его невинностью и тем, что Господь уберёг Гавриэля. — Вам дарована особая милость, но ты избрал дорогу, далёкую от благочестия. Благодари Бога за Его промысел, даже если не постигаешь его ныне. — Мама, пойми, что не виновен я в том, что произошло. Мне жаль, но как я могу вернуть твою… — Твою любовь? — перебивает она, поворачивая к нему голову. — Дело не в любви, Тэхён. Дело в доверии. Важно понять, что настоящая связь строится на готовности полагаться друг на друга. Однако отдалилась не я, а ты. Ты предпочёл путь вопросов вместо молитв, сомнения вместо веры, и этим сам создал, между нами, расстояние. Услышать подобное признание из уст самого родного человека было подобно удару тонким лезвием по обнажённому нерву. Рана, казалось, не оставляла видимых следов, но каждый вздох отзывался в ней жгучей пульсацией. Было сложно принять очевидное, но, похоже, всё действительно оборачивалось так, как она говорит. Он тянулся к тому, что было под запретом, и мать это видела. Она старалась сохранять спокойствие, наставлять его и удерживать в рамках дозволенного, но он отвечал на все её усилия лишь дерзостью и упрямством. Он отмахивался от её слов, будто они ничего не значили, и теперь, оказавшись в этой нелепой, почти абсурдной ситуации, понимал, что расплачивается не за случайность, а за собственную слепоту. Мать не кричала и не била специально по больному. Она просто называла вещи своими именами, от чего ему становилось ещё страшнее. В семейную драму никто не стремился вмешиваться. Гавриэль продолжал наблюдать за мелькающими огнями за окном. Агент, напротив, сосредоточенно работал с планшетом, отмечая какие-то детали, а он, стараясь не накалять и без того гнетущую атмосферу, предпочёл сохранять молчание. Тэхён решил не провоцировать мать и не поднимать эту тему, по крайней мере до тех пор, пока они не окажутся дома. Правда, дорога домой оказывается длиннее, чем они предполагали. Машина выезжает на центральную магистраль, но спустя несколько минут водитель решает сменить направление. Он направляет автомобиль в боковой рукав транспортной сети. Потолочные лампы здесь горят приглушённо, а стены постепенно сжимаются. И вот уже бетонные конструкции превращаются в узкий, гулкий тоннель технического назначения. — Почему мы сворачиваем? Нам ведь говорили, что путь лежит через восточную линию. — Восточная линия временно закрыта. Перекрытие объявили пять минут назад. На поверхности продолжается разбирательство после инцидента в храме. Есть подозрение, что нарушитель был не один. Службы проверяют прилегающие районы и блокируют улицы, поэтому мы объезжаем зону проверки. Тэхён сжимает губы, едва заметно прикусывая их, и отворачивается к окну, стараясь скрыть от матери своё волнение. Сейчас они находятся не на обычных улицах города, а глубоко под ним, в специальных туннелях, созданных для нужд правящей элиты и Службы Безопасности. Эти скрытые маршруты позволяют перемещаться без задержек и пробок, оперативно добираясь до самых критических точек, избегая обычный городской трафик и любопытные взгляды прохожих. Как правило, гражданским было непросто сюда попасть из-за охраны, которая строго следила за тем, чтобы посторонние не проникали на территорию без специального разрешения. Именно поэтому появление их семьи здесь можно было считать особой привилегией, которая выпадала далеко не каждому. Возможно, многие мародёры и мечтали бы сюда пробраться, но Тэхёну думается, что даже в случае удачи их возможности остались бы крайне ограниченными. Максимум они смогли бы разукрасить пару бетонных колонн своими безвкусными граффити. Колонны, к слову, сменяются порядковыми числами, каждое из которых выполнено в своём цвете. И хотя он не знает, что именно стоит за этой системой маркировки, Тэхён предполагал, что её используют для удобства ориентации и контроля положения. Наконец, впереди появляется шлюзовое кольцо. Машина снижает скорость, и прозрачная перегородка опускается, открывая путь на подземную развязку. Конструкции становятся менее массивными, а сквозь верхние окна уже пробиваются солнечные лучи. Водитель корректирует курс, направляя автомобиль к ведущему наверх пандусу. Когда они выезжают на поверхность, город встречает их привычным шумом. По соседним трассам непрерывным потоком движется транспорт, а над перекрёстками трудятся дроны регулирования. Ветер раскачивает кроны деревьев, и на мокром асфальте проступают тонкие, словно нарисованные, дуги от брызг. Агент, сверив маршрут на планшете, указывает водителю направление поворота. Они движутся по внутренним проездам, чтобы лишний раз не застревать в дорожных заторах. Жилые районы здесь выглядят по‑особенному. Их облик одновременно живописен — благодаря молодым деревьям, и урбанистичен — за счёт строгих линий фасадов, где стекло гармонично сочетается с матовым металлом. В архитектурном решении читается почерк пятого советника Конкордиума, отвечающего за культурную политику Меридиана, и его стремление сочетать функциональность с сдержанной выразительностью. Сам Александр выделяется не только своим утончённым вкусом и весомым вкладом в развитие городских проектов, но и твёрдой стойкостью своих принципов. Тэхён считает, что среди всех советников он единственный, кто не стремится к власти и не рассматривает должность Канцлера как свою конечную цель. Возможно, именно поэтому горожане доверяют ему. Его присутствие не вызывает ощущения напора амбиций и не напоминает о тайной борьбе за влияние. Каждый из советников курирует отдельное направление, однако именно Канцлер утверждает ключевые решения и берёт на себя всю ответственность за последствия. Эта система выглядит устойчивой лишь на бумаге, потому что на практике всё держится на личных договорённостях, негласных уступках и редких фигурах вроде Александра, для которых власть остаётся инструментом, а не самоцелью. Но машина продолжает движение, и отпечатки чужой, выверенной до мелочей жизни стираются, уступая месту более приземлённым деталям. Фасады становятся проще, уличных фонарей всё меньше, а дроны летают ниже и медленнее. Они старой модели и покрыты многочисленными царапинами, но зато работают исправно лишь там, где их механизмы ещё не успели совсем износиться. Сверху не поступает указаний на обновление, поэтому приходится довольствоваться тем, что есть. Дом появляется без предварительных меток. Серый жилой блок поднимается над проездом угловатой массой, и лишь несколько горящих окон выдают присутствие людей. Автомобиль останавливается у бордюра, двигатель глохнет, и первым наружу выходит водитель, внимательно осматривая окружающее пространство. Тэхён выходит следующим и замечает на лице мужчины плохо скрытую брезгливость, когда тот мельком оглядывает подъезд. Он ведёт взглядом дальше и оборачивается к детской площадке, где перекошенные качели покрылись ржавчиной. В песочнице разбросаны окурки и обрывки упаковок, а ограждение, когда-то ярко окрашенное, теперь выглядит грязным и потёртым. Он хмыкает негромко и с коротким выдохом, словно подтверждая мысль, которую не хочет озвучивать, а затем отворачивается с тем же ощущением, с каким обычно стряхивают с ладони что-то неприятное. — Мило у вас тут, — бросает он, не утруждая себя вежливостью. — Прямо открытка. Детство без иллюзий, с гарантией. Тэхён успевает сделать лишь шаг к тамбурной двери, как мужчина всё же решает зацепиться за него. Парень поворачивается, собираясь ответить, но фразу перехватывают на полпути. — Следите за формулировками, — ровно произносит агент, выходя из салона. Он закрывает планшет и становится между ними, блокируя путь к Тэхёну. — Вы не на частной экскурсии. Я при исполнении, а вы в зоне сопровождения. Не забывайтесь. — Принял. Рабочий момент, — отвечает он, всё так же коротко усмехаясь. Не сказать, что Тэхён удивлён такому поведению. Он скорее сдержанно отмечает привычную колкость и грубоватую насмешку, осознавая, что для порочной натуры это типичное поведение, и реагировать на это всерьёз не имеет смысла. Маргарет и Гавриэль появляются именно тогда, когда молчание между ними становится ощутимо тяжёлым. Она не задаёт вопросов, но снова бросает на старшего сына взгляд исподлобья, оценивая его поведение. Тэхён знает и ждёт, что она не останется равнодушной, а потому заранее настраивается на неизбежный разговор, который развернётся за закрытыми дверями. Хотелось перевести дыхание, закрыться в своей комнате и повернуться к стене, чтобы остаться наедине с собой. Хотелось хотя бы на время исчезнуть и сбросить оковы, что давят слишком долго. Но ни квартира, ни знакомые очертания не приносят облегчения, когда они все вместе переступают её порог. Привычные стены внезапно кажутся гнетущими, а строгие указания агента только подчёркивают атмосферу заточения. — Миссис Фоллен, ваша семья будет находиться под нашим постоянным наблюдением в течение ближайших суток. На выходе из квартиры вас будет встречать агент, который будет следить за вашим перемещением. Вы сможете передвигаться только в сопровождении уполномоченного лица. Любая попытка нарушить это правило будет немедленно зафиксирована и передана в штаб. Вам всё понятно? — Да, мы запомнили и уяснили, что надлежит нам делать. А теперь, если не возражаете, позвольте нам остаться наедине. Её манера общения с агентом была бы неприемлемой в любой другой ситуации. Но мужчина не возражает и остаётся безмолвным. Он несколько секунд пристально смотрит на неё сверху вниз, как будто оценивая её положение, и уходит. Он оставляет семью наедине с нарастающим клубком нерешённых вопросов, желая в этом больше никогда не учувствовать. Выйдя из грязного подъезда, агент замирает на ступеньках и прикрывает глаза, приводя дыхание в порядок. В висках пульсирует от бесконечных разговоров и проповедей о Боге, которых за сегодняшний день он услышал больше, чем за всё предыдущее время. Желание закурить, глубоко вдохнуть дым и выпустить его в промёрзлый воздух неумолимо нарастает, но служба держит в узде, а новоиспечённый напарник рядом постоянно пытается нарушить границы дозволенного, словно специально испытывая его терпение. — Итак, духовное обогащение на сегодня завершено или нам нужно куда-то ещё? — Завершено, — он раскрывает веки и тянет шею, чтобы размять затёкшие мышцы. — Дальше по протоколу. Я свяжусь со штабом и попрошу прислать сюда кого-нибудь для выполнения задания. Водитель ограничивается коротким кивком и занимает место за рулём, тогда как агент огибает капот и устраивается на пассажирском сиденье. Всё выглядит обыденно, если не считать одного обстоятельства. За ними наблюдают. На четвёртом этаже, за одним из тускло освещённых окон, стоит Тэхён, упираясь ладонями в холодный подоконник. Он не прячется и не спешит отступить в глубину комнаты, позволяя себе это короткое наблюдение до конца. Автомобиль набирает скорость, пересекает двор и вскоре исчезает за поворотом, выходя из поля зрения. Но вечер не завершается вместе с их отъездом. Он лишь вступает в затяжную фазу, где откладывать разговоры и избегать решений больше не выйдет. — Если ты надеешься избежать моего порицания, то даже не вздумай, — мама не выжидает и незаметно подбирается сзади, заставая его врасплох. — Я не намерена закрывать глаза на случившееся и непременно обращусь к Юлиану, чтобы он принял решение о твоём дальнейшем пути. Ты нуждаешься в исправлении, и потому я буду настаивать на том, чтобы тебя направили туда, где дисциплина и молитва помогут вернуть утраченные смыслы. Тэхён оборачивается, сдерживая порыв отступить назад. Его дыхание прерывается, а пальцы в отчаянии хватаются за ближайшую мебель в поисках хоть какой-то опоры. — Я покаюсь в своих грехах, но молю, не делай этого. Пусть не всё, что я совершил, остаётся без последствий, но дай мне шанс исправиться здесь, дома, среди вас. Я могу постараться вернуть доверие, доказать, что способен идти другим путём. — Больше не могу верить тебе, ведь ты снова отвернулся от того, что было тебе вверено. «Семь раз упадёт праведник, и встанет; а нечестивые впадут в погибель». Милость Господня безгранична, но и она имеет свои пределы. — Не стану делать того, чего не желаю, — голос срывается, а надлом в связках выдаёт страх, который он так долго пытался скрыть. — Я не могу самовольно подписать себя на мучения и назвать это спасением. — Разве я давала повод думать тебе о том, что моё решение может быть пересмотрено? — Не стану, и не проси. Я не готов менять своё окружение, не готов обменять тебя и Гавриэля на тех, кого вы хотели бы видеть в роли духовных наставников. Агент запретил нам покидать дом, поэтому меня никто не сможет ни увезти, ни заставить сделать это силой. Маргарет впервые сталкивается с открытым отказом одного из своих детей подчиняться, что вызывает у неё глубокое разочарование в результатах воспитания. Все те ценности, которые она старательно прививала им с ранних лет, утратили свою значимость, когда она увидела несоответствие между своими идеалами и его окончательным выбором. — И смеешь ли ты ещё говорить о втором шансе всё исправить? Разве ты не понимаешь, сколько доверия уже потеряно и сколько дорог, по которым ты мог идти правильно, ты упустил? — Господь наш запрещает людям со злорадством судить грехи ближних. Слёзы, сдерживаемые ресницами, блестят на щеках и скатываются вниз. Дыхание стягивается, а дрожь в руках только нарастает, обнажая его уязвимое состояние. Мама не подходит и даже не пытается его успокоить, оставляя его один на один с собственными мыслями и нарастающей тревогой. Она, как всегда, лишь молча отступает, оставляя после себя удушающее чувство пустоты. Когда дверь наконец закрывается, он, не удержавшись, опускается на колени. Руки машинально обхватывают голову, пока пальцы впиваются в волосы, пытаясь удержать вихрь бушующих эмоций. Хочется кричать до хрипоты, выплеснуть бессилие наружу, но голос застревает где-то глубоко внутри. Он судорожно хватает кислород, но и это не облегчает чувство сдавленности. Тело сползает к полу, а паркет начинает давить на него, вызывая приступ паники. Ладони, вместо того чтобы привычно опираться, начинают жечь и покалывать изнутри, будто под кожей что-то пробуждается и рвётся наружу. То самое ощущение, которое он пережил в церкви, сейчас возвращается трепетом, испугом и одновременно странным волнением. — Нет, нет, нет… — шепчет он себе под нос. — Этого просто не может быть… В порыве он разводит руки в стороны, уже не в силах совладать с нарастающей энергией. Кожа пульсирует от импульсов, и в следующий момент под пальцами ощущается вибрация. Паркет под ногами издаёт хруст. Доски расходятся, словно дом вдохнул вместе с ним, но затем всё приходит в норму, оставляя за собой лишь едва заметную трещину на полу. Комната выглядит так же, как и раньше, но воздух в ней становится заметно тяжелее. Лампа под потолком на мгновение гаснет, а затем снова загорается, реагируя на резкий скачок напряжения. Он отступает на шаг и случайно задевает край стола, из-за чего стеклянная рамка с семейной фотографией скользит и падает на пол. Этот грохот отрезвляет сильнее любой молитвы. Из коридора доносится торопливый топот. Гавриэль аккуратно приоткрывает дверь и останавливается на пороге, окидывая взглядом возникший беспорядок. Он молчит, но заходит внутрь, чего оказывается вполне достаточно. Тэхён рефлекторно вскидывает руку, и пронзающая воздух волна отбрасывает младшего брата назад. Тот теряет равновесие и падает, в последний момент ошеломлённо ухватившись за дверной косяк. — Не подходи, — выдыхает Тэхён, и в его голосе звучит скорее мольба, нежели угроза. Гавриэль послушно отступает, прижимаясь к стене, но в коридоре уже раздаются быстрые шаги матери. Маргарет появляется в дверном проёме и не может сдержать удивлённого вдоха. — Что ты себе позволяешь? — она, не дожидаясь ответа, сразу же тянется к любимому сыну. — По какому праву ты так ведёшь себя с родными? — Мама, прошу, не подходи ко мне… Но Маргарет почти сразу подходит ближе, явно не придавая значения его просьбе. — Ты окончательно перестал владеть собой, — она тянет Гавриэля к себе, проверяя, не ушибся ли он. — Это и есть плоды твоего своеволия. Гнев, гордыня и насилие. Всё, о чём я предупреждала. Ты поднимаешь руку на брата в собственном доме и говоришь о раскаянии? Неужели ты думаешь, что Господь не видит этого? — Я не хотел этого, — Тэхён говорит быстро и без остановки, чувствуя, как изнутри вновь что-то пробивается. — Я просил его не входить. Я пытался остановиться! — Довольно. Ты снова ищешь оправдания там, где требуется смирение. Гавриэль цепляется за её рукав и пытается что-то сказать, однако Маргарет мягко, но настойчиво отводит его за спину и приказывает идти в свою комнату. Он сразу подчиняется, скользит вдоль стены и исчезает за поворотом, оставляя дверь приоткрытой. В квартире становится теснее, потому что отступать больше некуда. — Посмотри на себя, — продолжает она, не снижая тона. — Если тебе не удаётся держать под контролем даже себя, как ты планируешь справляться с этим самостоятельно? И после этого ты говоришь, что можешь принимать решения? Сколько ещё раз мне придётся сталкиваться с твоей наглой ложью? — Я не причинял ему вреда, — он пытается выпрямиться, однако ноги подкашиваются, и ему приходится ухватиться за столешницу. — Всё случилось само по себе. Я не контролировал это. — Чего именно ты не контролировал, Тэхён? Свои звериные порывы? Своенравие, граничащее с безумием? Или ту черноту, которую ты добровольно впустил в себя и позволил ей править тобой? — Я не знаю, что это… — Неведение не освобождает от ответственности. Так гласит Писание, и так устроен мир. Если человек утрачивает власть над собой, значит, он уже отдал её тому, кому не следовало. И чем дольше ты будешь прятаться за «не знаю», тем глубже провалишься во тьму, которую сам же впустил. Она не позволяет ему оправдаться и даже не пытается вникнуть в обстоятельства случившегося. Всё, что он пытается объяснить, для неё уже известно и укладывается в простую и чёткую схему. Его прерывистая речь и раскрасневшееся лицо ничего не меняют, потому как в её представлении он уже совершил непоправимое, подняв руку на ближнего. А это, по её убеждению, и есть тот самый грех, который не нуждается в дополнительных доказательствах. — Ты и сейчас размышляешь не о содеянном, а лишь о том, как умалить его значение. Слёзы не способны очистить душу, если за ними не последует искреннее покаяние. А оно начинается не с попыток оправдаться, а с честного признания своей вины. Давит. Теснит. Переламывает. Наступает и ломает его убеждения. Всё, что раньше было для него фундаментом, рассыпается, оставляя его без ориентиров и поддержки. Каждое его решение теряет ценность из-за чужой уверенности и поддаётся давлению, словно влажная глина в руках незнакомца, готовая принять любую форму, которую ему навяжут. Мать не слушает, а лишь упрекает и говорит ему, что каждый проступок превращается в камень на душе, и чем дольше он будет их собирать, тем труднее будет идти по пути исправления. Она знает, где у него болит, а потому воздействует на эти точки и разбрасывает в щепы иллюзию его самообладания. Шаг за шагом она подводит его к краю, и вот уже иллюзии рушатся, обнажая реальность. Он беспомощен перед собственной природой и нуждается в надзоре. Она сделала его таким и теперь пытается закрепить результат. Довести до состояния, в котором любое сопротивление покажется бессмысленным. Стол упирается в бедро, и сохранять устойчивость становится всё сложнее. Тэхён опасается двигаться, поскольку любое лишнее действие может обернуться новой ошибкой. Он уже причинил случайный вред, и мысль о том, что Маргарет может пострадать так же, сковывает его сильнее, чем усталость. Женщина делает ещё один шаг и протягивает руку, намереваясь взять его за плечо, но эта попытка оказывается раковой для каждого из них. Его внутреннее напряжение, которое он тщетно пытался сдержать, внезапно прорывается наружу в одном порывистом движении. Он отбрасывает её, не намереваясь этого делать, но сила удара становится неожиданной. Она оступается, теряет равновесие и падает назад, ударяясь затылком о деревянную тумбу. Глухой стук разносится по комнате, и вот её тело безвольно соскальзывает на пол, задевая ножку стула. Мебель сдвигается, что-то падает, и в этом хаосе невозможно сделать вид, что ничего не случилось. — Мама… — тихо произносит он, наблюдая за её попытками встать. Однако силы покидают её, и тело снова обмякает, возвращаясь в исходное положение. Тёмное пятно быстро растекается по паркету и впитывается в ворс ковра, того самого, который она так тщательно берегла и поправляла каждое утро. — Мама…? Детский голосок надламывается, и Гавриэль снова появляется в дверях, так и не дойдя до своей комнаты. — Я… я не трогал её, — слова путаются и цепляются друг за друга, пока он тянется к брату. — Гавриэль, послушай, она сама упала, я клянусь… Тэхён начинает заикаться и обрывает фразу на полуслове, заметив, как тот отступает, беспокойно качая головой. Он не задаёт лишних вопросов и сразу бросается в коридор. — Стой, — Тэхён пытается его догнать, но нога предательски скользит по паркету, замедляя его движения. Младший брат вылетает из квартиры, не оглядываясь, и спускается по лестнице, привычно перепрыгивая через ступеньки. В таких ситуациях он всегда бежал к соседям, стучал в двери и звал взрослых на помощь, чтобы те вмешались и прекратили драку между родителями. Так было безопасно. Так было правильно, особенно когда даже старший брат был бессилен что-либо изменить. Отец уже давно ушёл из жизни, но мать по-прежнему лежит на полу, точно так же, как в его раннем детстве. Младший брат вылетает из квартиры, не оглядываясь, и спускается по лестнице, привычно перепрыгивая через ступеньки. В таких ситуациях он всегда бегал к соседям, стучал в двери и звал взрослых на помощь, надеясь, что они вмешаются и прекратят драку родителей. Так было безопасно. Так было правильно, особенно когда даже старший брат ничего не мог изменить. Отец давно ушёл из жизни, но мать всё так же лежит на полу, точь-в-точь, как в его воспоминаниях. Дневной запрет забывается, растворяясь в гуле крови и прерывистом дыхании, а на смену приходит тревога и давно укоренившийся рефлекс. Ребёнок выбегает из подъезда, спотыкается о ледяные бугорки на тротуаре, но не замедляет бег, устремляясь к ближайшему переулку. До его ушей доносится размеренный топот, который сразу выдаёт целенаправленное преследование. Агент, до этого стоявший возле машины, отрывается от неё и уверенно направляется за мальчиком. Как бы ни старался ребёнок ускориться, мужчина почти мгновенно сокращает между ними дистанцию. — Всё в порядке, — он присаживается на корточки и достаёт рацию, чтобы сообщить о нарушении. — Не беги. — Но… но мама… она… она не встаёт! Мне нужно помочь ей! — Понял. Всё будет хорошо, я рядом, — агент делает краткое донесение. — Это Никс. Ребёнок вне квартиры, внутри может быть пострадавший взрослый. Высылайте ближайший патруль по адресу. Повторяю, ребёнок вышел из квартиры. — Отпустите меня, вы не понимаете, мне нужно к маме… — Я понимаю, но тебе нужно быть со мной. Я посажу тебя в машину, чтобы ты согрелся, а сам поднимусь проведать твою маму, — он слегка наклоняется, чтобы оказаться на уровне глаз, и позволяет себе ободряющую улыбку, которая заставляет ямочки на щеках стать чуть заметнее. Гавриэль, заметив изменения в лице незнакомца, понемногу успокаивается и без возражений следует за ним. В машине действительно оказывается теплее, и для ребёнка становится приятным сюрпризом планшет, который он никогда раньше не держал в руках. Агент укрывает его пледом с заднего сиденья, убеждается, что ремень надёжно закреплён, и только после этого выпрямляется. Он спокойно уверяет, что вернётся, ждёт кивка в ответ и затем направляется к подъезду. Необходимо было разобраться в произошедшем и выяснить, есть ли раненые. — Я на месте, — докладывает он в рацию, преодолевая первый лестничный пролёт. — Направляюсь к квартире. Ответ теряется в треске, но связь не обрывается, и подтверждение всё же доходит. Агент продолжает подниматься, и второй пролёт преодолевается им с той же лёгкостью, что и первый. На следующем лестничном марше он видит потёки, которые, похоже, были оставлены подошвами. Ещё через несколько ступеней следы становятся более видимыми и ведут вверх, к верхним этажам. Теперь кровь уже не кажется случайным элементом, а скорее указывает на определённое направление. К четвёртому этажу он поднимается уже быстрее. Беглый осмотр жилого коридора сразу даёт нужную зацепку. Одна из дверей остаётся приоткрытой, и этого хватает, чтобы разрозненные детали сложились в вполне удачную картину. — Служба Безопасности, — чётко произносит он, вместе с тем доставая оружие и держа его наготове. — Есть кто-то внутри? Ответа нет. В прихожей разбросана обувь, на вешалке перекошено пальто, а на полу видны следы волочения, уходящие в сторону комнат. Агент закрывает за собой дверь и продвигается вперёд, проверяя углы и открытые проёмы. Он заходит на кухню, где на плите остывает кастрюля, а затем заглядывает в детскую. Настольная лампа работает с перебоями, однако кровать пустует, а игрушки сдвинуты в беспорядке. — Повторяю, Служба Безопасности, — говорит он громче, уже не рассчитывая на ответ и лишь обозначая своё присутствие. Больше всего его поражает обстановка гостиной. Над комодом выстроились иконы, на полках стоят подсвечники с огарками свечей, а между ними лежат молитвенники с заложенными страницами. В воздухе витает запах воска, смешанный с едва уловимым лекарственным ароматом, а над телевизором, и вовсе, непривычно выделяется деревянный крест. Мужчина заглядывает за шторы, обходит высокий шкаф, но нигде не находит ни единого признака присутствия человека. Оружие смещается ближе к корпусу, когда он подходит к последней, решающей двери. Она держится на перекошенной петле и поддаётся без усилия, когда он надавливает на неё ладонью. Двигаясь боком, он обнаруживает женщину на полу рядом с тумбой. Одна её нога зажата между мебелью и краем ковра, другая же вытянута прямо. Голова повёрнута под необычным, неестественным углом. Агент пересекает комнату, опускается на колено и проверяет пульс. Затем он приподнимает её подбородок, чтобы обеспечить свободный доступ к кислороду. Но, словно насмехаясь над ожиданиями, ситуация снова осложняется заминкой. Она не реагирует. — На месте обнаружена женщина без сознания, — он выпрямляется и выводит рацию на связь. — Срочно требуется выезд Службы Экстренной Помощи по текущему адресу. Мужчина подходит к открытому окну и видит, как к подъезду притормаживает служебная машина. Люди, выходящие из домов и подъездов, уже начинают собираться вокруг, услышав знакомый до дрожи вой сирены. Кто-то останавливается у ворот, а кто-то переговаривается вполголоса, не решаясь подойти ближе. Он возвращается к пострадавшей и подкладывает ладонь ей под затылок, фиксируя таким образом её голову, чтобы та не сместилась до прибытия медиков. — Сюда, — подаёт он голос отчётливее, чтобы его услышали в коридоре и на лестничной клетке. Почти сразу в помещение входят двое агентов в тёмной форме. Они осматриваются и занимают позиции, блокируя основные выходы. Один из них становится у двери, контролируя доступ в холл, а второй отходит на безопасное расстояние, не приближаясь к пострадавшей. — В квартире есть ещё кто-нибудь? — Сейчас нет, но старший подросток должен быть где-то поблизости. Есть вероятность дезориентации и неконтролируемых проявлений. Будьте готовы. — Возможно, он выбрался через окно, — негромко рассуждает первый, оглядывая проём и прикидывая высоту. — Или спустился по лестнице, если ещё был способен двигаться. — Исключено, — возражает второй, а именно тот, что некогда помог семье добраться домой в целости и сохранности. И как ему досадно, что их упрямство снова привело к неприятным последствиям. — Следы с второго этажа просто обрываются. Ни к выходу, ни во двор они не ведут. — Тогда куда он исчез? — Скорее всего, кинулся за младшим братом, — агент кивает в сторону лестничного пролёта. — Не догнал, вернулся и начал метаться по квартире. На кухне обнаружены открытые шкафы, а на полу разбросанные вещи, словно он искал что-то в спешке. Осознав, что выхода нет, он направился наверх. — Почему наверх? — На следующем этаже появляются кровавые следы. Они тянутся вдоль стены, цепляют перила и ведут к технической двери, ведущей на крышу. Решение принимается без лишних обсуждений. Один остаётся в квартире, поддерживая постоянную связь с экстренной службой. Двое других поднимаются по лестнице, тщательно проверяя каждый поворот. Продвигаться приходится медленно, сколько из‑за нагромождения обломков, а не из‑за недостатка опыта. Металлическая дверь предстаёт перед ними вся в царапинах. Замок взломан, а деревянные доски, закреплённые крест‑накрест, оторваны и валяются рядом. — У него запустился процесс клеточной мутации. Ген дельта перешёл в активную фазу. — Нужно действовать немедленно, иначе вдвоём мы его не стабилизируем. Старший по группе кивает, глубоко втягивает воздух и открывает дверь. Не теряя времени, он поднимает оружие и отходит, чтобы пропустить напарника. В лицо тут же бьёт холодный ветер, несущий с собой терпкий запах сырого бетона и едкой гари из вентиляционных шахт. Крыша предстаёт перед ними суровым пейзажем: неровное покрытие, лужи, скованные ледяной коркой, и хаотично разбросанные кабели, которые тянутся к высоким антеннам. — Не приближаться. Оружие на удержании, — приказывает он, приближаясь к цели. В нескольких метрах от края неподвижно стоит Тэхён. Его босые ступни испачканы кровью, куртка брошена неподалёку, а тонкая кофта липнет к вспотевшей спине. Всё его тело напряжено, словно натянутая струна, и каждый новый порыв ветра будто незаметно подталкивает его всё ближе к бездне. — Тэхён, — старший называет его по имени, пытаясь до него достучаться. — Сделай шаг назад. Сейчас. Но Тэхёну хочется упасть и разбиться. Перестать слышать команды, заглушить праведные речи и не слушать собственную совесть, от которой всё внутри сжимается. Он не знает, что с ним происходит, но понимает одно — ему становится хуже. Внутренности рвёт на части, а голова кипит то ли от мыслей, то ли от подступающей тошноты. Под кожей проступают фиолетовые сосуды, а на пальцах выступает влага, из-за чего кожа становится неприятно скользкой. — Тебе нужно отойти от края и лечь на покрытие. Это приказ. Очередной приказ, которому он должен подчиниться. Сначала отец, потом мать. Юлиан, а теперь незнакомый агент, который почему-то спасает его от гибели. Он не может сдержать новый всхлип и непроизвольно зажмуривает глаза в тот момент, когда рядом пролетает дрон. Его запустили слишком поздно и слишком близко, чтобы порыв ветра мог сбить его с ног. Но он всё ещё стоит, упираясь носками в парапет, наблюдая за собравшейся толпой зевак. — Тэхён, — мужчина меняет тактику, вынуждая себя говорить чуть быстрее. — Ты не один. Подумай о брате. С ним всё в порядке, но ему нужен ты живой. Имя задевает. Он вздрагивает, поворачивается к ним лицом и почти готов спуститься. Сдаться и принять наказание за содеянное. Однако напряжение не ослабевает, а лишь нарастает, смешиваясь с адреналином в крови. Зрачки расширяются, взгляд темнеет, и вот уже новая трещина хрустит под ногами, раскалывая первый слой покрытия. — Не упоминай родственников, — раздражённо шепчет напарник. — Может сорваться. — Поздно. Нам нужно остановить его, пока дом ещё держится, а крыша не сорвалась вместе с фундаментом и не унесла нас всех с собой. Сзади раздаётся топот. По рации приходит информация о подкреплении, что, однако, не успокаивает, а только создаёт дополнительную суету. Старший хмурится и, вынужденный принять меры, поднимает сжатый кулак над головой, приказывая всем остановиться. Агенты остаются у входа на крышу, но в соответствии с уставом направляют оружие на объект. — Никто не приблизится к тебе. Я контролирую всех, кто здесь находится, но мне требуется твоё содействие, — мужчина нерешительно подходит ближе, придерживая шокер в штанине. — Я двигаюсь к тебе, а ты держишься там, где стоишь, и слушаешь меня. Мы будем двигаться медленно, метр за метром, пока не уйдём от края. Невозможно уловить проблеск осмысления в том, кто прямо сейчас переживает мутацию. Перестройка нервной системы и ДНК влияет на всё, но именно в случае Тэхёна это происходит с пугающей стремительностью. Его тело не проходит постепенную адаптацию, а буквально рвётся сквозь стадии трансформации, не давая шанс на осмысление. Нервные импульсы не просто ускоряются, они множатся, переплетаются и создают хаотичные петли внутри организма. Кайрос никогда прежде не сталкивался с подобным. Зрелище ошеломляло даже его, закалённого годами службы. Он впервые ощущал растерянность, ведь привычные алгоритмы и отработанные методики здесь казались полностью бессильными. Перед ним не просто человек на грани, а самая что ни на есть настоящая бомба замедленного действия. — Не смотри туда. Смотри на меня. Только на меня. Глубокий, пробирающий до костей тембр требует подчинения, и Тэхён, поддавшись этому нажиму, полностью разворачивается к нему всем корпусом. Только сейчас он замечает перед собой группу агентов. Их пятеро, и каждый держит его на прицеле. Зелёные лучи лазерных указателей сходятся на груди плотным пересечением, задевают ключицу и замыкаются ниже, отмечая область сердца. — Оружие ниже. Никто не стреляет без моей команды. Лучам позволяют сместиться, но мысль о собственной смерти так и не выходит на первый план. Куда придутся выстрелы, уже не имеет значения, потому что внутри уже давно выжжено всё, что могло болеть или сопротивляться. Хотелось наперекор собственной судьбе вскинуть руку вверх и рухнуть на асфальт, лишь бы всё это наконец закончилось. — Молодец. Дыши ровно и не делай резких шагов, я подхожу. Небо разрывает оглушительный раскат грома, и в тот же миг первая тяжёлая капля ударяет Тэхёна по щеке. За ней следуют другие, и вскоре дождь начинает лить как из ведра, превращая крышу в мерцающую от сырости поверхность. Ветер усиливается, швыряя струи под острым углом. Они хлещут по лицу и проникают за воротник, но он едва замечает холод. Его тело горит, мышцы периодически сводит судорогой, а в ушах звучит ритм, не совпадающий с биением сердца. Он моргает, пытаясь сфокусироваться, но завеса дождя размывает силуэты, стоящих всего в нескольких шагах. — Стоять. Агент использует его замешательство и подлетает вплотную, двигаясь точно и без рывков, чтобы тот не успел отскочить. Он смещается вбок, подсекает ногу и лишает его опоры. Мокрая поверхность не оставляет шансов удержаться. Тэхён падает на спину, а жёсткий удар о крышу выбивает из лёгких весь воздух. Агент не предоставляет возможности подняться. Он наваливается сверху, фиксируя туловище и конечности, дабы исключить возможность манёвра. Колено упирается в бедро, блокируя любые попытки вырваться, а вес распределён таким образом, чтобы не причинить вреда, но удержать в неподвижности. — Держу. Один из агентов приседает рядом, частично закрывая его собой от порывов ветра. Второй в это же мгновение снимает с пояса контейнер и сдвигает защитную крышку. Капли дождя бьют по пластику, стекают по экипировке, но на точности действий это не отражается. Тэхён пробует вырваться, однако давление в бедро и плотная фиксация сразу гасят любую попытку. — Контроль дыхания, — бросает старший, сохраняя ровный тон. — Грудную клетку не прижимать. Игла проходит сквозь ткань и входит в плечо. Следом вторая, ниже, у основания ключицы. — Есть реакция, — докладывает первый. — Пульс скачет. — Продолжайте, — Кайрос отводит локоть. — Доза по протоколу. Без спешки. Тэхён задыхается. Лёгкие пылают от нехватки воздуха, и кажется, что жизнь покидает его. Ему мерещится, будто Бог отвернулся от него и не готов простить его ошибки. Ошибки, что оказались ему навязаны и с которыми он не успел справиться. Внутренности колотит, желудок скручивается, а руки отчаянно цепляются за агента, моля о помощи вырваться из этого кошмара. Он вертит головой в предсмертной панике, пытаясь собрать остатки разума, но всё это рушится, когда сквозь мутную пелену сознания его взгляд останавливается на мужчине перед собой. Глаза, что выглядывают сквозь прорези балаклавы, Тэхён узнаёт сразу. — Зафиксировать и готовить транспортировку. Остальных увести. Дрон убрать. Мужчина, нарушая кодекс и формальные рамки, поддаётся зову чужой души. Взгляды встречаются, но электрический разряд, проскочивший между ними, заставляет агента моментально отшатнуться. Он быстро поднимается, докладывает по рации, что объект стабилизирован, и уходит, оставляя коллег заканчивать работу. Тэхён остаётся один. Тепло чужих ладоней исчезает, и холод вновь пробирает его, заставляя мурашки бежать по спине. Веки смыкаются, и он погружается в сон, надеясь на то, что он окажется вечным.