Sequentia. Dies irae

Liber scriptus proferetur in quo totum continetur unde mundus judicetur Центр адаптации оказался куда масштабнее, чем Тэхён мог себе представить. То, что поначалу виделось ему законченным архитектурным ансамблем, на самом деле было лишь нарядным фасадом, служившим парадной витриной для официальных лиц и одновременно административным корпусом. Агент не стал возвращаться к главным дверям и уверенно повёл Тэхёна через лабиринты коридоров вглубь здания, мимо охранных постов в его тыльной части. Вскоре они вышли через служебный выход, надёжно укрытый от посторонних глаз массивным козырьком. Прямо перед ними, за узкой дорогой, перекрытой шлагбаумами и усиленными блокпостами, возвышалось второе здание. Это было монолитное многоэтажное строение, обнесённое отдельным внутренним периметром. — Это корпус Б, — мужчина указывает подбородком на здание. — Ваше общежитие. Администрация и жилой сектор специально разнесены. В первом корпусе проходят тренировки, диагностика и регулярные проверки, а второе предназначено исключительно для восстановления и сна. Эта информация вряд ли может ему по-настоящему помочь. Но раз дорога домой оказалась закрыта, а это место поневоле становилось его временным пристанищем, ему оставалось лишь принять неизбежное, смириться и попытаться жить по навязанным правилам игры. Холл, как и в первом корпусе, впечатляет своей безупречностью. Помещение наполняет живая зелень, которая — к облегчению Тэхёна — выглядит абсолютно здоровой, в отличие от того несчастного фикуса в кабинете директора. Картины, футуристичные торшеры и мягкие диваны в нишах создают атмосферу скорее пятизвёздочного отеля, чем места, где людей держат по строгому распорядку и под постоянным наблюдением. Тэхён также замечает, что в общих зонах кипит жизнь, лишённая какой-либо суеты. Возле стойки с напитками молодая женщина непринуждённо беседует с сотрудником, пока в воздухе рядом с ней, словно в невесомости, покачивается поднос с парой чашек. А в другом конце зала, возле декоративного водопада, он замечает мужчину, который, закрыв глаза, едва заметно дирижирует. Вода, вопреки всем законам физики, не падает вниз, а поднимается вверх по спирали, закручиваясь и рассыпаясь на тысячи сверкающих капель. — Удивительно… — шепчет Тэхён, не сдерживая изумления. Что это, если не магия в её чистом, первозданном проявлении? — Скорее, закономерно, — отзывается агент, когда они подходят к лифту. — Здесь ваша природа не считается отклонением. Это просто часть повседневности. Как цвет глаз или походка. Отклонение... Как же досадно, получается. Мама всегда твердила, что такие люди являются ошибкой мироздания. Несчастными созданиями, чьё существование само по себе есть нарушение естественного порядка вещей. И теперь она, скорее всего, даже не догадывается, что её собственный сын, которого она так «старательно оберегала» от дурного влияния, сам стал частью той самой пугающей её аномалии. Скорее всего, теперь она даже не посмотрит на него, не заговорит с ним и не позволит ему приблизиться, будто одного его присутствия достаточно, чтобы осквернить всё вокруг. — Ваша комната на пятом этаже, — агент активирует сенсор, и лифт плавно трогается вверх. — Предыдущий жилец съехал совсем недавно, так что пока будете располагаться один. Возможно, позже к вам кого-то подселят, когда мы поймём, с кем ваша энергия будет резонировать меньше всего. — Какой шанс, что я останусь в конечном итоге один? Тэхён с надеждой переводит взгляд на агента, но тот остаётся безмолвным. Чонгук смотрит в ответ холодно и проницательно, мысленно взвешивая это ожидание на невидимых весах своего профессионального опыта. Вроде и нагрубить нельзя, а вроде и давать пустые обещания было бы против протокола. Слишком наивный и слишком медлительный, чтобы наконец осознать то, что всем давно понятно. — Ваш ключ, — агент выходит из лифта первым и останавливается у двери с номером пятьсот двенадцать. Он ждёт, пока Тэхён возьмёт матовую карточку, и лишь после этого отступает на шаг, предоставляя парню самому открыть замок. Когда сенсор считывает код и дверь с шипением сдвигается в паз, Чонгук кивком приглашает его войти внутрь. — В шкафу находится несколько комплектов одежды, сменное белье и обувь, — мужчина перечисляет содержимое отрывистыми фразами, даже не глядя в сторону вещей, будто знает их расположение до сантиметра. — Там же найдёте средства гигиены и полотенца. Он делает лаконичный жест рукой, указывая на дверь в углу комнаты: — Слева санузел, есть полноценная ванна. Вода подаётся без ограничений. Тэхён ищет глазами хотя бы намёк на кухонный уголок или чайник, но агент, заметив его блуждающий взгляд, сразу отсекает лишние вопросы: — Еды в комнатах нет. Питание осуществляется только в общей столовой, трижды в день. Вы можете не приходить и не есть, если не чувствуете голода, это ваше право. Но в таком случае вы обязаны зафиксировать отказ в планшете. Куратор должен знать, вызвано ли отсутствие аппетита вашим желанием или физическим состоянием. — Планшет? — Это ваше главное средство связи, — Чонгук берёт со стола тонкое, почти невесомое устройство. — Здесь вы отмечаете приёмы пищи, сон и текущее самочувствие. Алгоритмы анализируют данные в реальном времени, а куратор сразу же получает уведомления, — его палец скользит по экрану, открывая вкладку с чатом. — В этом разделе вы можете связаться со мной. Любой вопрос, любая нештатная ситуация или необходимость в помощи станут поводом для обращения. Я нахожусь на связи двадцать четыре часа. — Не думаю, что это мне понадобится, — перебивает Тэхён, глядя на чужой статус «В сети». Агент наклоняется почти вплотную, вынуждая его невольно задержать дыхание. — И не обольщайтесь насчёт видимости моего онлайна. Я слежу за вашими пульсом и давлением, а не за тем, чтобы получать от вас вежливые сообщения. — Убирайтесь, — наконец срывается с него всё, что накопилось за это время, вырвавшись наружу одним единственным словом. — Уходите немедленно, пока я... Тэхён осекается, не договорив. Он не знает, что именно сделает, но руки уже сводит судорогой, а по скулам бегут едва заметные желваки, выдавая сдерживаемую внутри бурю. Агент неспешно выпрямляется, возвращая планшет на стол скупым, небрежным движением. Он уходит, не прощаясь и даже не удостоверившись, что с парнем всё в порядке. Дверь смыкается с едва слышным магнитным щелчком, оставляя Тэхёна наедине с пустотой его нового пристанища. Первым порывом вспыхивает желание схватить со стола это чёртово устройство и разбить его вдребезги, однако пальцы лишь бессильно сжимаются в кулаки. Он заставляет себя успокоиться, принудительно выравнивая дыхание и подавляя волевым усилием внутреннее сопротивление, которое лихорадочно рвётся наружу. Если прямо сейчас он поддастся порыву и что-то разрушит, это станет лишь ещё одним подтверждением его нестабильности. Тэхён закрывает глаза, чувствуя, как под веками пляшут рваные искры. Гнев, не находя выхода, постепенно выгорает, оставляя после себя лишь серый налёт усталости, похожий на остывший пепел. Он игнорирует расписание. Ему нет абсолютно никакого дела ни до распорядка дня, ни до предстоящего обеда, который должен был хоть как-то разнообразить эту вереницу событий. Вся эта внешняя суета кажется ему бесконечно далёкой и бессмысленной на фоне того, что творится внутри него. Медленно, почти не дыша, он рассматривает собственные кисти. Кончики пальцев всё ещё вибрируют от остаточного напряжения, а там, где под кожей ветвятся вены, пульсирует уже не кровь, а нечто чужеродное. Раскалённое и до жути жадное. — Есть тут кто? — внезапный стук в дверь пугает его из-за чего он резко оборачивается. — Открывай, я знаю, что ты внутри. Этот голос определённо не мог принадлежать кому-то из сотрудников, но то, с какой самоуверенностью он звучал, отчётливо давало понять: пришедший привык, что любые границы и правила существуют для кого угодно, но только не для него. Тэхён делает несколько шагов и прижимает карточку к сенсору, в точности следуя инструкциям агента. Дверь послушно отъезжает в сторону, открывая вид на парня, который, прислонившись плечом к косяку, с интересом разглядывает его сверху вниз. У него на шее мерно покачивается тонкая серебряная цепочка с прямоугольным жетоном, а непослушные пряди цвета спелого персика удерживает ободок. — Наконец-то, — он отталкивается от стены и, не дожидаясь приглашения, проходит внутрь, заставив Тэхёна инстинктивно потесниться. — Слушай, от тебя так фонит, что у меня в ванной зеркало едва не треснуло. Парень бесцеремонно опускается на кровать, закидывает ногу на ногу и окидывает комнату быстрым, оценивающим взглядом. — Я слышал, ты пракси, — незнакомец произносит это с таким восторгом, будто сообщает о выигрыше в лотерею. — Это же невероятно! Ты в курсе, что на весь наш блок таких, как ты, можно по пальцам одной руки пересчитать? Тэхён отчётливо ощущает исходящий от него энтузиазм. Сосед едва ли не подпрыгивает от бьющего через край возбуждения и, кажется, вот-вот лопнет от избытка новостей, которые так и рвутся наружу. — Ты вообще кто? Он даже не задумывается о том, что этот вопрос может прозвучать грубо или неуместно. В его нынешнем состоянии, когда каждый нерв обострён до предела, любые условности отходят на второй план. Ему жизненно важно понять, кто этот человек, ворвавшийся в его личное пространство с такой лёгкостью, будто они старые знакомые, случайно встретившиеся где-то на прогулке. — Ах, точно. Этикет. Моя слабость, — он шутливо прижимает ладонь к груди и склоняет голову в притворно-официальном поклоне. — Пак Чимин. Я живу в пятьсот одиннадцатой, прямо за твоей стенкой, так что сразу предупреждаю: звукоизоляция здесь паршивая, а я обожаю петь в душе и во всё горло возмущаться несправедливостью бытия. Наконец он перестаёт пружинить и замирает на месте, хотя его поза по-прежнему выдаёт готовность сорваться в любую секунду. — Я здесь уже три месяца. И поверь, я видел, как сюда заходят телепаты, пироманты, ребята, которые могут сминать стальные балки голыми руками... Но пракси в нашем крыле не было давно. — Пракси, пракси, пракси... Боже, я уже по горло сыт этим ярлыком. Все только об этом и твердят, будто я перестал быть человеком и превратился в какой-то редкий вид насекомого под микроскопом. Тэхён говорит с надрывом, не задумываясь о том, насколько нелепо его отчаяние выглядит в глазах этого жизнерадостного парня. Ему безразлично, как жалко он смотрится со стороны со своим сорвавшимся хрипом, зажатыми плечами и лихорадочным блеском в глазах. Для всех вокруг пракси кажется особым статусом, редким даром или научным прорывом, но для него это не природа, а самое настоящее проклятие. Он никогда этого не желал, никогда к этому не стремился, однако теперь расплачивается за это своим существованием. Совсем не о такой жизни он мечтал, когда задувал свечи в день своего совершеннолетия. — Ты извини меня, я не хотел обидеть. Просто... — Чимин останавливается, и его лицо на миг искажается. Извинения даются ему с трудом, они выходят неуклюжими и с той характерной заминкой, что бывает у людей, привыкших прятаться за иронией вместо искренности. —  Просто здесь слишком быстро разучиваешься видеть в человеке человека. Он раздражённо дёргается и отворачивается к окну. За стеклом расстилается внутренний двор с ухоженными дорожками, идеальной геометрией газонов и ровными рядами декоративных деревьев, чьи ветви словно подстрижены по линеечке. — Короче, проехали. Не умею я в эти нежности. — У тебя почти получилось, — Тэхён в конечном итоге сдаётся и приподнимает уголки губ. Ирония становится тем самым единственным лекарством, которое способно хоть немного разбавить скопившуюся в воздухе горечь. Чимин в ответ расплывается в широкой, ослепительной улыбке, явно довольный тем, что сумел пробить брешь в этой броне недоступности. — О, смотри-ка, оно живое и даже пытается язвить! — сосед поднимается на ноги и направляется к выходу. — Ладно, «пракси», на сегодня сеанс реабилитации окончен. У меня по графику бассейн, а тебе советую всё же выглянуть из своей раковины. Сегодня в общей гостиной вечер живой музыки, так что заглядывай. Он подмигивает на прощание и исчезает так быстро, что создаётся ощущение, будто его здесь никогда и не было. В наступившей тишине Тэхёну начинает казаться, что Чимин вовсе не живой человек, а лишь наваждение, созданное его собственным разумом в безуспешной попытке укрыться от гнетущего одиночества. Порой ему до сих пор кажется, что всё происходящее чей-то изощрённый вымысел. Будто стоит сейчас себя ущипнуть или пару раз наотмашь ударить по щекам, и он очнётся в своей старой постели. Что вот-вот наступит воскресенье, и он, как обычно, вместе с мамой и младшим братом пойдёт на воскресную службу. Там он поставит свечу за здравие близких, вдыхая густой, обволакивающий аромат ладана и слушая, как низкий тембр священника отражается от расписных сводов храма. В том мире, оставшемся за порогом памяти, всё было наполнено смыслом, а сейчас... Сейчас этот смысл заменили выживанием.

***

Предложение Чимина не вызывало у него ни малейшего восторга. Напротив, Тэхён был готов провести в своей добровольной изоляции хоть весь остаток жизни. Эта перспектива не только не пугала его, но даже казалась в каком-то смысле милосердной. Он по натуре своей был человеком, который никогда особо не стремился быть в центре внимания. Вечеринки, шумные сборища и пустая болтовня всегда казались ему утомительной декорацией, за которой люди пытаются спрятать свою внутреннюю пустоту. Поэтому ему было гораздо комфортнее находиться в тени, на периферии чужих жизней, где можно было наблюдать, оставаясь при этом абсолютно незамеченным. В школе он всегда держался особняком, так и не обзаведясь кругом близких друзей, а позже, на работе, единственным человеком, с которым он поддерживал подобие близости, оставался Юнги. Эта избирательность в общении не была признаком высокомерия или пренебрежения к окружающим. Скорее, она служила его единственным способом укрыться от навязчивого мира, не позволяя другим нарушать его внутренние границы. Его не понимали, а он, в свою очередь, не понимал остальных. Его предпочитали обходить стороной, и он платил им той же монетой. Его считали нелюдимым, поэтому он не видел смысла их переубеждать. Менять устоявшиеся привычки, казалось, Тэхёну не просто бессмысленным, а по-настоящему опасным занятием. Необходимость выходить за пределы своей комнаты, подолгу гулять или заводить новые знакомства требовала колоссального расхода внутренних ресурсов, которых у него и так почти не осталось. Каждый незнакомец воспринимался им как возможный источник неудобных вопросов, на которые в его сознании попросту не существовало ответов, а любое открытое помещение превращалось в зону повышенного риска, где привычный контроль над собой мог в любой момент дать фатальную осечку. Однако могло ли это вечное бегство от реальности и правда продолжаться бесконечно?  «Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их: ибо если упадёт один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадёт, а другого нет, который поднял бы его». — Смешно, — горько усмехается он про себя. Эта цитата, когда-то звучавшая как высшая истина, здесь была обращена в пустой звук. Поднять товарища? Абсурд, в котором не осталось ни крупицы здравого смысла в мире, где само прикосновение стало потенциальным убийством. Мама была права: порождениям, чей облик извращён дьявольским вмешательством, место лишь в очищающем пламени костра. И Тэхён, ставший частью этой скверны, должен был сгореть вместе с ними. Чимин предлагает ему послушать музыку и провести время в компании себе подобных? Что ж, в этом приглашении таится самый опасный соблазн: поддаться мысли, что огонь костра не единственный путь. Что его можно обуздать и превратить из инструмента наказания в источник личного могущества. А чтобы это проверить, Тэхёну нужно совершить самое страшное — признать, что он всё ещё имеет право на существование вне рамок своего искупления. Он поднимается с постели и подходит к шкафу, где хранится сменная одежда. Размышляя между привычной кофтой, закрытой до подбородка, и свободным худи, он в итоге отдаёт предпочтение последнему. Джинсы сменяются спортивными штанами, а тяжёлые зимние ботинки уступают удобным кроссовкам. Волосы он решает не трогать. Этот выбор одежды кажется ему неоправданной щедростью, почти излишеством, ведь по большому счету он мог остаться в чём угодно. Или не делать вовсе ничего. Тэхён не чувствует за собой обязанности соблюдать местный устав, а мысль о том, чтобы пойти у кого-то на поводу, вызывает в нем только сопротивление. Весь этот ритуал переодевания выглядит как вынужденная уступка, хотя внутри него по-прежнему живёт чёткое осознание: он здесь никому ничего не должен. Застёгивая молнию или поправляя капюшон, он ловит себя на раздражении. К чему этот маскарад? Он не обязан играть роль вежливого соседа или становиться частью чьего-то сообщества только потому, что у них схожая группа крови или общая аномалия в ДНК. Бесит. Спускаясь, он ловит себя на острой вспышке раздражения. Эта эмоция в последнее время стала проявляться в нём так часто, что он почти перестал узнавать самого себя. Раньше его наполняло благостное смирение, но теперь внутри всё буквально кипело. В холле первого этажа царит непривычный уют. У диванов стоят кадки с пышными растениями, а на стенах висят пробковые доски, утыканные полароидными снимками. На фото красуются улыбки, пока рядом с ними пестрят двусмысленные шутки, обрывки цитат и короткие просьбы вроде «кто взял мою зарядку — верните в 204-ю». Всё это выглядит не столько интересно, сколько противоречиво.  В голове Тэхёна не укладывается, как это место может так старательно имитировать жизнь обычного студенческого общежития. Этот навязанный быт кажется ему фальшивой декорацией, которая лишь сильнее подчёркивает их общую ненормальность. Прямо посреди пути стоит информационный стенд. На нём, поверх сухих графиков дежурств, закреплён лист ватмана с жирной, в несколько слоёв нарисованной стрелкой. Рядом размашистым почерком выведено: «Покажи свой талант или посмотри, как это делают другие. Тебе направо, в общую гостиную». — Марк и Лиам, не бегите! Я не могу вас догнать! — звонкий, чуть надрывный девичий оклик настигает его со спины и вынуждает обернуться. Он еле-еле успевает отскочить, когда мимо него вихрем проносятся двое мальчишек. Они перемещаются неестественно быстро, превращаясь в размытые пятна: в одну секунду они рядом, в следующую уже в конце коридора. Следом за ними выбегает запыхавшаяся девушка. Она останавливается у диванов, бросает на Тэхёна привычный взгляд и и, ничего не сказав, снова мчится за детьми. Как будто ничего не произошло. Как будто это обычное дело, а не нарушение всех мыслимых законов физики. И, возможно, он стоял бы там ещё долго, если бы к его уху не долетел тихий, вкрадчивый перебор струн. Zach Webb — Simple Things Мелодия струится подобно воде, просачивающейся сквозь каменную кладку его обороны, находя дорогу к чему-то живому, ещё не успевшему омертветь внутри. Он делает шаг, потом ещё один и вдруг оказывается перед открытым пространством, залитым неровным, мерцающим светом. Гирлянды. Сотни маленьких лампочек опутывают колонны, свисают с потолка и стелются по стенам, превращая бывший, судя по планировке, склад или производственный цех в пещеру сокровищ. В центре расстелены пёстрые ковры, повсюду разбросаны подушки. Люди устроились прямо на полу, на низких пуфах и даже у кого-то на коленях, тесно и непринуждённо переплетаясь между собой. Тэхён натягивает капюшон на затылок и уже собирается уйти, пока никто его не заметил его. Ноги сами несутся к выходу, но на полпути его что-то останавливает, вынуждая замедлиться. Музыка не отпускает. Она вцепляется в него своими хищными когтями прямо под рёбра, лишая возможности дышать. Тэхён сразу узнаёт этот тембр. Чимин. Тот самый, что всего несколько часов назад без стука вломился в его комнату и отпускал шуточки про звукоизоляцию. Он сидит на стуле с таким видом, будто это не потёртая мебель, а его личный королевский трон: спина прямая, плечи расправлены, одна нога согнута в колене и небрежно закинута на другую. Гитара покоится на его бёдрах с той естественностью, с какой цари держат свой скипетр. Персиковые пряди падают на глаза, но он не спешит их откинуть. Веки полуприкрыты, голова слегка наклонена, и создаётся ощущение, что он совсем не здесь. Он где-то там, куда уводят его собственные аккорды. Возможно, в мире, где не существует социальных барьеров, и все живут в гармонии друг с другом. В мире, где мутация не делает тебя изгоем или богом, а просто позволяет быть собой. Тэхён смотрит на него и не может понять, что чарует больше, сама мелодия или то, как Чимин растворяется в ней, отдаваясь без остатка. В его негромком, глубоком звучании нет ни жажды признания, ни стремления поразить мощью. В нём живёт только искренность, которая незаметно просачивается сквозь любые преграды, оседает где-то внутри и незаметно лишает воли сопротивляться. — «Just focus the simple things. Taking life one day at a time...» Тэхён вслушивается в простые слова и понимает, что ни одна проповедь, ни одно нравоучение из прошлой жизни не звучали так истинно. Мама годами вдалбливала ему чувство вины за само существование, а тут всего несколько фраз разрешили то, что он считал непростительным — оставаться собой. — Но ведь она молилась за тебя каждую ночь. — Нет, она просто заколачивала гвозди в крышку твоего гроба, пока ты был ещё жив. Во имя любви, разумеется. Так полагается. Ангел и демон внутри него ведут изматывающую войну. Один — привычный, жалобный, пропахший фимиамом — тянет назад, прижимает к земле и требует вечного покаяния. Другой — мёртвенно-ясный — рассекает морок, вынуждая признать: эта «святая» забота была лишь медленным удушением. Пока первый умоляет вспомнить её слёзы, второй ядовито напоминает, что эти слёзы всегда были о ней самой, о её страхе перед «заблудшим» сыном. Один возводит тюрьму из морали, пока другой сжигает её дотла, оставляя после пожара лишь пепелище и долгожданную свободу. Два полюса сознания трещат по швам. Тэхён чувствует, как в сердце разверзается пропасть между тем, кем его заставляли быть, и тем, кем он является на самом деле. Это внутреннее противостояние становится физически невыносимым. Тэхён больше не может оставаться здесь под прицелом десятков глаз, но и бежать ему некуда, ведь стены собственной памяти держат крепче любого конвоя. Голова наполняется гулом, словно внутри черепа зарождается встревоженный улей, а виски сдавливает невидимым раскалённым обручем. Звуки гитары внезапно становятся болезненно громкими, и каждый удар по струнам теперь отдаётся в затылке оглушительным грохотом. Он подносит дрожащую ладонь к лицу в попытке унять пульсацию, но чувствует на губе тёплую влагу. На серую ткань его кофты одна за другой падают тёмно-красные капли. Кровь из носа идёт густо и окрашивает мир в металлический привкус обречённости. — Эй, взгляните! — чей-то вскрик разрезает полумрак, перекрывая последнее созвучие. Несколько человек вскакивают со своих мест, превращая собственные тени в огромных хищных животных. Ему хочется закричать, чтобы они не приближались, чтобы оставили его в покое, но язык отказывается подчиняться. Кровь уже не просто капает, она стекает по подбородку и пачкает запястья, которыми он судорожно пытается прикрыться. — Тэхён! — голос Чимина теперь звучит совсем рядом, срываясь на хрип. Гитара с грохотом валится на пол, и следом, будто в лихорадочном сне, за ней оседает и он сам. Взор застилает вязкая муть, а тело, потеряв последние силы, заваливается набок, окончательно поддаваясь накатившей дурноте. Он давится густой солёной жидкостью, забивающей горло и лишающей возможности вздохнуть. — Дыши, слышишь? Только не смей закрывать глаза... Но черная немочь уже вгрызается в его естество. Мир тонет в беспросветном мареве, пока веки смыкаются под весом этого вечного гниения, предавая измученную душу во власть немой и алчущей бездны.

***

— Не хочешь посвятить меня в детали последних событий?   — Каких именно?   — Не прикидывайся, — Хосок укладывается на соседнюю кровать и, закинув руки за голову, устремляет взгляд в потолок. — Я о тех самых новостях, из-за которых мутанты решили массово дать дёру из города. — Не понимаю, о чём ты, — Чонгук отвечает слишком быстро, и эта поспешность звучит громче любого признания. — Серьёзно? — мужчина издаёт смешок. — Ты всегда был плохим актёром. Твоё «не понимаю» звучит так же убедительно, как если бы пытался убедить волка, что ты травоядное. — Даже если бы я знал, я всё равно не смог бы ничего тебе сказать. Здесь слишком много ушей, а за правду платят пулей в затылок без суда и следствия. Чонгук рывком принимает сидячее положение, запуская пальцы в спутанную гущу волос. — Через час мы должны быть в здании Конкордиума. Там соберутся все: советники, главы секторов и лично Канцлер. — Думаешь, нам там всё расскажут? — Хосок даже не скрывает своего скепсиса. — Нам не «расскажут», нам предъявят итог. Ты же видишь, что разворачивается на улицах. Массовый исход мутантов не может быть просто случайностью. За свою жизнь Чонгук успел повидать немало канцлеров, ведь именно благодаря связям семьи и влиянию дяди-полковника он с малых лет вращался среди высших чинов, привыкая к блеску орденов и фальшивым улыбкам политиков. В большинстве своём эти люди казались ему лишь бесцветными посредственностями и раздутыми от собственной важности функционерами, которых сохранность насиженных кресел заботила куда больше, чем туманное будущее Меридиана. Однако Кассиан Лоусон явно был вылеплен из совсем иного теста. Этот мужчина, едва перешагнувший порог пятидесятилетия, обладал редкой формой политического гипноза, заставлявшей толпу верить в его святость, а врагов страшиться неминуемой гибели. Он не просто удержался у власти в самые смутные для города времена, а стал первым в истории государства, кто был безапелляционно переизбран на второй срок. Он не брал взяток, уничтожал коррупцию, а самое главное превращал любую оппозицию в лояльных сторонников или подсудимых. Лоусон стал первым, кто много лет назад начал официально признавать права мутантов. Но что же выходит теперь, когда, когда этот отточенный годами порядок начинает крошиться? Что такого совершил Канцлер, что заставило тех, кого он годами приучал к стабильности, в одночасье сорваться и броситься в бега? Чонгук перебирает одну догадку за другой, что совершенно не вяжется с его привычным образом. Обычно ему абсолютно плевать на политические игры и судьбы тех, кто оказывается в перекрестии его прицела, ведь его ремесло заключается в подавлении и устранении, а не в анализе идеологических мотивов высшего руководства. Он привык быть исполнителем, тем самым клинком, который не спрашивает, чьё мясо он режет, пока рука мясника остаётся уверенной. Но сейчас рука Канцлера явно дрогнула или, напротив, сжала рукоять слишком ожесточённо. Добравшись до места, Чонгук и весь штаб остановились в огромном вестибюле Конкордиума, который больше напоминал футуристический склеп, чем административное здание. Всё здесь было подчинено идее абсолютного величия, и складывалось ощущение, что они не элитная нация по долгу и званию, а ничтожные тараканы среди этих грандиозных конструкций. Каждый элемент декора говорил о том, что государство не просто процветает, а владеет неограниченными средствами для подавления любого, кто осмелится пошатнуть его устои. — Кайрос, опять летаешь в облаках? — Язык прикуси, пока цел. Или хочешь, чтобы я помог тебе его укоротить? — Не советую тебе срываться на своих, — примирительно, но с угрожающим подтекстом отзывается агент. — Экономь яд для тех, кто будет стоять по ту сторону трибуны. — Ты забываешься, Нод, — добавляет он тише.  — Не путай субординацию с дружеской беседой. — Нет, это, кажется, ты забываешься. Не понял, где находишься? — Нод не отступает в споре и кивает на объективы камер, следящих за ними с каждого угла. — Отставить! — низкий, рокочущий голос полковника обрывает перепалку. — Вы находитесь в сердце Государства, а ведёте себя как наёмники в дешёвом притоне. Он выходит из-за массивных колонн в сопровождении подчинённого офицера и останавливается вплотную, почти задевая их плечи. Пространство мгновенно заполняет густой аромат дорогого парфюма с нотками кедра, подчёркивая его негласное превосходство. «Показательная порка», — мелькает в голове. Что ж, он готов. — Кайрос. — Да, сэр, — Чонгук отзывается чётко, выпрямляясь по струнке. — Если твоя голова снова будет занята перепалками с сослуживцами, отправлю тебя на внешний периметр. Он держит взгляд прямо, как того требует устав, но краем глаза всё равно ловит ублюдскую усмешку Нода. Тот явно упивается моментом, чувствуя себя победителем в этой короткой словесной дуэли. Однако полковник не ограничивается племянником: он резко разворачивает корпус и чеканит в адрес Нода самые «приятные» формулировки, какие только можно услышать. — А ты, Нод, всего лишь координатор. Запомни это и не путай контроль группы с правом читать нотации. Ещё раз услышу, как ты открываешь рот не по званию, вылетишь из штаба быстрее, чем успеешь собрать форму. Тот сжимает челюсть, но всё же отвечает без промедления: — Принято, сэр. — За мной. Группы выстраиваются по своим отрядам, и Чонгук невольно усмехается про себя, представляя, насколько нелепее выглядела бы эта картина, если бы им приказали встать парами и взяться за руки. К счастью, до этого не доходит. Двери в главный зал распахиваются, и двое часовых тут же выстраиваются по обе стороны, занимая свои посты. Эта официальность выглядела странно, ведь внутри их ждал отнюдь не торжественный приём, а всего один человек, способный лишить жизни каждого, кто посмеет ему как-либо перечить. Советники сидят вдоль изогнутых трибун, каждый за своим пультом и подчинённой аудиторией, в то время как Лоусон возвышается на платформе, неподвижно наблюдая за залом. Невысокий мужчина с седыми волосами, зачёсанными назад, сидит в кресле на возвышении. Глубокие морщины прорезают его лицо, а светло-серые, почти прозрачные глаза внимательно сканируют зал. С первого взгляда могло показаться, что он слеп. Но стоит задержаться на нём хотя бы на мгновение, и становится очевидно: его зрение острее, чем у любого другого. Канцлер одет в строгий тёмный мундир без единой нашивки. На нём нет ни знаков различия, ни наград, только идеально выверенный крой дорогой ткани. На груди лежит массивная серебряная цепь с гербом, единственное украшение, которое он позволяет себе носить. Но больше всего привлекают внимание его руки. Длинные сухие пальцы унизаны тяжёлыми перстнями. На каждой руке по несколько колец из тёмного золота с крупными камнями: гранатами, ониксами и глубокими синими кристаллами, напоминающими сапфиры. В подобных вещах он себе не отказывал, как и в постоянном присутствии личного помощника. Рядом с креслом неизменно стоял худощавый мальчишка лет пятнадцати с потухшими глазами. Пухлые губы, длинные ресницы, тонкая девчачья талия. Достаточно было едва заметного жеста, и тот уже оказывался рядом. Никто не знал, откуда Канцлер его взял и где тот проводит ночи, однако мальчик всегда держался в шаге от своего хозяина. Иногда Лоусон проводил ладонью по его затылку, чуть сжимая шею сзади. Иногда его рука задерживалась на пояснице, будто это было случайное прикосновение. Это видели почти все, но по какой-то причине предпочитали делать вид, что ничего не происходит. — Господа, полагаю, мы все достаточно занятые люди, поэтому перейдём к сути. Гул быстро стихает. Советники склоняются над пультами, офицеры выравнивают строй, а группы оперативников занимают отведённые места у нижней галереи. Чонгук остаётся среди своих, однако теперь следит за развитием событий. — В последние трое суток город столкнулся с явлением, которое уже успели окрестить паникой. Отдельные представители мутантского населения покидают Меридиан, используя любые доступные маршруты. В основном это приграничные кварталы, старые транспортные линии и канализационные тоннели. Он делает паузу, позволяя информации осесть. — Сразу обозначу главное. Государство не преследует тех, кто решил покинуть нашу территорию. Но массовое бегство неизбежно создаёт опасность. Пустеют целые сектора, появляются нелегальные караваны, активизируются контрабандисты. Мы не может себе позволить превратить Меридиан в проходной двор. На верхнем ярусе советник подаётся вперёд, к микрофону, и зелёный индикатор на его пульте загорается. — Господин Канцлер. Позвольте уточнение. — Прошу. — Вы говорите о «необъяснимом явлении». Однако слухи, распространяющиеся по секторам, связывают исход с вашим новым указом. Я имею в виду программу биометрической регистрации. Несколько голов поворачиваются в его направлении. Люди переглядываются, не скрывая своего удивления. — Люди утверждают, что под регистрацией подразумевается обязательная имплантация контрольных чипов. И именно это решение заставляет мутантов покидать город. Так ли это? — Второй советник, — Лоусон смотрит на Намджуна в упор. Становится заметно, как тот сдерживается, чтобы не ответить грубо. — Вы всегда отличались смелостью суждений. И на этот раз вы правы. Чипирование станет обязательным. — Мы понимаем последствия, господин Канцлер? — другой советник подаётся вперёд. Тон его голоса сдержан, но за ним всё равно проглядывает тревога. — Массовый исход мутантов уже дестабилизирует кварталы. Если чипирование станет обязательным, миграция только ускорится. — Кажется, стоит напомнить о недавнем случае. Если вы забыли детали, то позвольте освежить память. Воспитатель-нексус годами терроризировал семью, пользуясь своей способностью видеть сквозь предметы. Он следил за их личной жизнью и вымогал деньги. Так бы и продолжалось, если бы они сами не пришли к нам за помощью, — он идёт дальше, указывая на тех, кто был причастен к каждому из случаев. Фотографии мутантов загораются на дисплеях, словно предлагая повод для осуждения или напоминание о совершённых ими поступках. — Электрик-амоним, управляющий потоками энергии, допустил перегрузку, и центральный распределительный узел сгорел. Правительственный квартал остался без света на шесть часов. В этот промежуток мутанты из промзоны смогли воспользоваться случаем. Они проникли на склады и совершили налёт, забрав ресурсы, которые считались полностью охраняемыми. — Господин Канцлер, — третий советник сжимает подлокотник трибуны, собираясь напомнить о самых худших. Он не может упустить этой возможности. — Пракси самые нестабильные и непредсказуемые. Мы должны немедленно их нейтрализовать. — Это недопустимо! — Намджун вскакивает со своего места. — Никто не должен пострадать. Мы не можем отдавать приговор на смерть тех, кто ещё жив и способен изменить ситуацию. — Какую ещё ситуацию? Ты слышишь себя? Если мы не возьмём их под контроль, они просто уничтожат нас всех. — Господа, — четвёртый советник по экономике и торговым операциям, Фабиан, слегка откидывает голову назад, чтобы привлечь внимание всех присутствующих. — Господин Канцлер ещё не закончил. Полагаю, нам стоит дождаться окончания его выступления. Тот ещё зануда. Фабиан умудряется влезть почти в каждое обсуждение, даже если его область ограничивается только торговыми пошлинами. Он принадлежит к той породе людей, которые путают собственную никчёмность с избранностью, а привычку перебивать собеседников выдают за аналитический склад ума. Чонгук видит его нечасто. Но таких собраний хватает, чтобы убедиться: этот человек никогда не упустит шанс напомнить о себе. Даже если в итоге он никому не сдался. — Сайрус прав. Пракси из Центра адаптации переводятся в Бастион. Все до единого. С сегодняшнего дня и до особого распоряжения для них создаётся отдельное подразделение. Лоусон произносит это будто, между прочим, но Чонгук замечает, как дёргается кадык у третьего советника. Тот явно хочет что-то сказать, но не решается перебивать. — Они сохраняют статус. Но живут и несут службу отдельно. Собственные казармы, собственное расписание, собственные командиры из числа пракси. Бастион принимает их как первых официально признанных агентов особого назначения. На верхних трибунах кто-то не сдерживает удивлённого выдоха. Чонгук и сам чувствует, как по спине пробегает холодок. За все годы службы мутантов никогда не использовали как полноценное боевое подразделение. Их привлекали лишь точечно, под конкретные задачи, чаще всего там, где обычные люди не справлялись или где потери изначально считались допустимыми. И даже тогда решение принималось только после одобрения Намджуна, который каждый раз настаивал на строго ограниченном участии. Без его подписи ни одна операция с их привлечением даже не ставилась на рассмотрение. — Теперь о главном. Ровно семь суток даётся каждому мутанту на территории Меридиана, чтобы явиться в Центр наблюдения и генетики для прохождения обязательной биометрической регистрации. Почти ничего для тех, кто живёт на окраинах, и вечность для тех, кто умеет заметать следы. — Семь дней, — повторяет Канцлер, растягивая слова. — Сто шестьдесят восемь часов на раздумья, на сборы и на то, чтобы принять единственно верное решение. Чип устанавливается под кожу в область запястья и не доставляет неудобств. Он позволит нам хранить и отслеживать данные, медицинскую историю и текущее местоположение в пределах города. — Что будет по истечении этого срока? — Намджун всё же не выдерживает. — Вы же понимаете, что мутантов слишком много. Что мы физически не сможем обработать всех за семь дней, даже если они выстроятся в очередь от Центра до городских стен. Очереди растянутся на километры, люди будут сутками стоять на холоде, а вы хотите убивать тех, кто просто не дождался? — Вы действительно думаете, второй советник, что я не просчитал пропускную способность Центра? — в тоне Канцлера звучит не раздражение, а скорее усталость от необходимости объяснять очевидное. — Центр наблюдения и генетики оборудован сорока восемью кабинетами для чипирования. Процедура занимает не больше пятнадцати минут. Это почти двести человек в час. Почти пять тысяч в сутки. — По последней переписи, на территории Меридиана проживает чуть больше двадцати тысяч мутантов всех категорий. Даже если явка будет стопроцентной, мы справимся за четверо суток без малейшего напряжения. Остаётся ещё три дня запаса, — Фабиан согласно поддакивает. — Те, кто рассудит иначе, а именно те, кто посчитает себя умнее и решит переждать, спрятаться или затаиться в надежде, что государство махнёт рукой и забудет, должны понимать одно. Любой мутант без идентификационного чипа, обнаруженный в пределах городской черты, подлежит уничтожению на поражение. Для таких встреча с патрулём станет последней. Намджун открывает рот, но Канцлер жестом обрывает его. — И не нужно говорить мне о гуманизме, второй советник. Гуманизм закончился в тот самый момент, когда мутанты начали использовать свои способности не во благо города, а против него. Вы знаете, сколько жалоб скопилось в канцелярии за последний год? Тысячи. Люди боятся выходить на улицы после заката. Боятся оставлять детей в школах. Боятся даже пожаловаться на мутанта-соседа. Он возвращается в кресло, подзывая к себе мальчишку. — А теперь, господа, прошу меня извинить, но мне нужно работать. Вы можете быть свободны.

***

Город просыпается под механический голос, льющийся из всех динамиков сразу. «Внимание жителям Меридиана. С сегодняшнего дня вводится обязательная биометрическая регистрация для лиц с мутациями. Срок явки в Центр наблюдения и генетики составляет семь суток. По истечении этого срока любые лица без установленного идентификационного чипа подлежат нейтрализации при обнаружении». Объявления накладываются друг на друга, создавая какофонию, от которой закладывает уши. Один динамик не успевает закончить фразу, как второй начинает сначала, третий вещает где-то в отдалении, а четвёртый сипит с помехами из переулка. Витрины магазинов пестрят официальными объявлениями. Владельцы наклеили их поверх старых вывесок, и теперь улыбающиеся звёзды с рекламы молока и хлеба наполовину скрыты казёнными формулировками о нейтрализации. Та же информация звучит и в метро, где на всех станциях без перерыва крутят одни и те же видеоролики. Диктор объясняет правила, указывая на схеме дорогу в Центр наблюдения, и демонстрирует безболезненность процедуры, будто речь идёт о самой обычной формальности. Среди общего грохота, в гуле, от которого дрожит земля, Тэхён видит, как начинает сбываться то, чего он страшился больше всего. Моральные ориентиры, когда-то казавшиеся незыблемыми, теперь переплетаются с религиозным исступлением и стремительно превращаются в кровавую индульгенцию. Идеология становится оправданием для убийства, а врагом объявляют каждого, кто не готов положить свою совесть на алтарь этой новой веры. Враг тот, кто дрожит от страха, и тот, кто не боится вовсе; тот, кто возносит молитвы чужим богам, и тот, кто не признает ни одного. Зверь пробуждается в душах людских и мчится рвать глотки себе подобным ради сомнительного, почти кощунственного права называться праведником. Враг — Канцлер, сеющий смуту, и тот, кто эту смуту принимает. — Вы нелюди. Тэхён даже не оборачивается к подошедшему агенту. Обвинение срывается само собой, вырываясь прежде, чем мозг успевает приказать языку замолчать. Его тошнит, живот скручивается от спазмов, а желание сбежать отсюда растёт всё только больше. Обещанная прогулка превратилась в показательную экзекуцию его последних иллюзий.