И в сотнях лет от тебя

Бесшумно ступая, Фэн Синь подходит к отдалённой от главной улицы лестнице, ведущей к дворцу Сюаньчженя. Он не произносит ни слова, даже дыхание ненароком задерживает, лишь слегка шелестят тяжёлые ткани одежд, когда он останавливается у края. Но фигура, сидящая на ступеньках, всё равно вздрагивает — его услышали. — О, так значит, теперь у тебя есть девушка и ребёнок, — звучит саркастичный голос Му Цина. — Поздравляю. Он не пытается встать, не поднимает головы и даже не оборачивается, то ли пряча лицо, то ли просто не желая видеть Фэн Синя. Лишь устало опущенные плечи выпрямляются с запоздалой показательной гордостью. — Заткнись, — грубо бросает Фэн Синь, сверху наблюдая за развевающимися волосами, выбившимися из хвоста. И есть что-то в этом виде, в растрёпанных прядях, которые Фэн Синь всегда имел возможность наблюдать лишь идеально уложенными, даже в те тяжёлые, далёкие дни, которые они молчаливо согласились не вспоминать. Что-то, что заставляет Фэн Синя тяжело сглотнуть, смотря на безвольно опущенные руки, даже не пытающиеся оправить причёску. И что вызывает непрошенные чувства, горечью оседающие на языке. Чувства, о которых Фэн Синь не желает больше думать, которые он не смог забыть, но давным-давно похоронил и выбрал сотни лет слепо игнорировать непрекращающийся стук из гроба. Он стискивает кулаки в попытке прогнать их прочь и слышит ядовитое: — Зачем тогда пришёл, раз просишь меня заткнуться? Фэн Синь молчит. Он и сам не знает. После собрания ноги сами принесли его в сторону чужого дворца, прежде, чем он успел себя остановить или осознать, кого искал и зачем. Прежде, чем он успел бы напомнить себе, насколько любые его попытки бессмысленны. — Мне казалось, ты сейчас должен быть со своей семьёй, — продолжает звучать едкий голос по пустынной улице. — Они ведь оказались для тебя важнее всего. Важнее долга служению Его Высочеству, важнее, чем… Он прерывается, запрокидывая голову и вглядываясь в темнеющее небо. Что-то щёлкает в голове Фэн Синя, когда он слышит незнакомые болезненные нотки в чужом тоне. Он замечает в себе вину, которую не должен чувствовать. Его накрывает злость, которую он не может контролировать. — Твою мать, закрой рот! — кричит он под грозный топот своих сапог по ступеням. Хватает Му Цина за плечо, разворачивая к себе. — Ты не имеешь права такое говорить, понял?! Му Цин вскакивает, но Фэн Синь без промедлений сжимает пальцы на вороте одежд, встряхивая. — Никакого. Блять. Права. Фэн Синь выплёвывает эти слова ему в лицо, за что сразу получает кулаком по челюсти и чувствует, как лопается кожа. — Не имею права?! — Му Цин вцепляется в чужие одежды в ответ. — А на что я вообще хоть когда-то имел право в твоей жизни? Фэн Синь встряхивает его ещё раз, прижимая к перилам, и возвращает удар. — Не смей говорить мне такое, не смей упрекать меня теперь! Не тогда, когда ты бросил меня. Просто закрой свой рот! Он тяжело дышит, понимая, какой огромной ошибкой было затрагивать эту тему. Какой же он идиот, если захотел вновь бередить старые раны, что и без этого веками не могут затянуться, вновь и вновь открываясь под взаимными обвинениями. С Му Цином разговаривать бесполезно. С Му Цином разговоры ничего не исправят. И Фэн Синь сейчас даже не о его уходе. Ведь сердце восемь столетий болит не по этой причине, и смотреть на Му Цина без ослепляющего безысходностью гнева тяжело совсем из-за другого. Плевать, что Му Цин развернулся одним вечером и пошёл своей дорогой, хоть на нижние небеса, хоть на верхние, хоть в уличные шуты, чёрт его дери, плевать. Это не должно было отразиться на их отношениях — вот что Фэн Синь не переставал себе повторять, теряясь в лёгкости, с которой Му Цин отвернулся не только от Его Высочества, но и от него самого. Да, Фэн Синь его не понял, да, Фэн Синю было тяжело не злиться, но от Му Цина он бы принял всё, смирился бы с чем угодно ради того, чтобы быть рядом. Это не касалось и не должно было касаться того, что между ними было. Но Му Цин, уйдя, сделал вид, что они с Фэн Синем будто бы и не знакомы вовсе. Будто не было у них тайных ночей проведённых в невинных, но тёплых и нежных объятиях, и выхваченных поцелуев за углом в тайне от Его Высочества. Будто Фэн Синь, чёрт возьми, не клялся ему в любви и верности. А встретив его после, на небесах, Фэн Синь не увидел ничего, кроме холодности, кроме выстроенных против него баррикад. Подумать только, против него. И всегда всё было против Фэн Синя, не с ним, не за него, не ради него. Му Цин всегда поступал так, как было удобней для него самого. И если ему удобно было не объясняться с Фэн Синем человеческим языком и просто молча сбежать, будто предатель — что ж, так Му Цин и поступил, ни разу не обернувшись. Он ненавидел судьбу, что разрушила их почти детские жизни, заставляя встать против того, кто когда-то был всем. Ненавидел себя за то, что поверил этому эгоистичному, не думающему о других человеку, и до конца позволял глупому сердцу надеяться. На то, что Му Цин не оставит его на самом деле. Что Му Цин вспомнит о нём, объяснится. Что тому не всё равно на потерянного, непонимающего, что произошло, Фэн Синя. Возненавидеть же Му Цина он так и не нашёл в себе сил. И говоря «ты меня бросил», он имеет в виду: ты меня, чёрт возьми, действительно бросил, ты расстался со мной, не говоря ни слова, ничего не объяснив, молча предал всё, что между нами было. Лицо Му Цина вытягивается, он с остервенением бросается вперёд, отталкивая Фэн Синя ударом в грудь. Тот делает неудачный шаг назад, находя сапогом лишь пустоту, и заваливается на спину. Всё ещё удерживая Му Цина за грудки, он тянет его за собой, и они кубарем катятся вниз, встречая спиной каждую ступеньку. Фэн Синь приземляется на дорогу, с силой прикладываясь затылком о брусчатку. Му Цин падает сверху и, не желая сдаваться, садится, прижимая его своим весом, и обрушивает ещё один удар. — Я никогда не хотел… — он колотит Фэн Синя по груди, пока не начинает дрожать. Стискивает пальцы на его плечах и наклоняется, опуская голову, хрипло дыша через сжатые зубы. Кровь из носа капает на одежды Фэн Синя. — Оставлять тебя, — заканчивает еле слышно. Он зажмуривается, сильнее вжимаясь в Фэн Синя, а тот не может выдавить ни звука, замерев с широко раскрытыми глазами. Это больше, чем он слышал от Му Цина за все восемьсот лет. Это больше, чем тот когда-либо разрешал себе признавать вслух. — Не неси теперь эту чушь, — неверяще шепчет Фэн Синь. — Замолчи. Не хочу слушать. — Ты никогда не хотел! В этом-то и проблема, не так ли? Ты и не пытался послушать, когда я говорил, что у меня не было выбора, — Му Цин горько усмехается, борясь с дрожью в голосе. — Выбор есть всегда, — стальным тоном заверяет он, но внутри всё клокочет в ответ на то, что Му Цин пытается сказать. Во что Му Цин пытается заставить его поверить. И Фэн Синь верит. Он, идиот, верит, и никакие попытки задушить эту жалкую надежду на корню не работают, отчего Фэн Синь готов волосы рвать. А себе или Му Цину — никогда не имело особой разницы в их взаимоотношениях. Чувство вины, непонимание, обида — всё превращалось в обоюдные побои. Только это между ними и осталось. — Что это за выбор такой?! Когда на одной чаше весов ты, а на другой моя мать? — срывается Му Цин, ворот почти трещит под хваткой его пальцев, пока он прикладывает Фэн Синя о брусчатку ещё раз. — Это несправедливо, слышишь? Несправедливо! — Ты даже не сказал мне. Му Цин, ты даже не посмотрел на меня тогда! — Фэн Синь в отчаянии мотает головой, игнорируя пульсирующую боль, и хватает его плечи в ответ. — А вернувшись помочь Его Высочеству, что ты мне ответил? Что объяснил, вспомнишь? Абсолютно, блять, ничего! — А что мне нужно было делать? Вы прогнали меня. Я вернулся, а вы меня прогнали! Как я мог притворяться, что ты всё ещё можешь меня любить, — его голос ломается, когда он прерывает сам себя. — Нет, что ты можешь хотя бы не ненавидеть меня после того, как я ушёл? Я видел твоё лицо, я видел твой взгляд. И помню каждое чёртово слово. Кажется, Фэн Синь не выдерживает. Его грохочащее сердце отзывается болезненными спазмами с каждым ударом, и он задыхается в этой беспомощности, свалившейся на него вместе с осознанием, что… Му Цину не всё равно? Му Цин не просто выкинул его из жизни как ненужный мусор, не удостоив и словом? Но почему? Почему он молчал? Почему этот ублюдок никогда ничего не говорит и не объясняет, заставляя Фэн Синя теряться в догадках? Сердце теперь просто не справляется с видом трясущихся плеч напротив, осознавая, какая безвозвратная пропасть образовалась между ними. — Я ненавидел твой поступок, я ненавидел твои стены, которые ты так внезапно понастроил, ненавидел твоё молчание. Но я никогда не смог бы ненавидеть тебя, — уверяет Фэн Синь, не моргая, в надежде поймать взгляд Му Цина. Убедить его, показать, что чувствовал все эти бесконечные восемьсот лет, пока Му Цин каждый день надевал свою излюбленную безразличную маску. Но Му Цин думает совсем не об этом, опустив голову и спрятав лицо за колыхающимися ледяным ветром волосами. — Я размышлял, почему всё так? Почему ничего не меняется, и всё, на что я могу рассчитывать — это бесконечные, ни к чему не приводящие ссоры? А у тебя уже была она. Ну, конечно, — он хрипло смеётся. — Ты потратил все силы, показывая, что тебе всё равно. Ты ушёл, будто забыв, что между нами было. Думаешь, иначе я бы мог посмотреть на кого-то другого, хотя бы подумать о ком-то другом? Му Цин, я был на дне оттого, что тебе не нужен. — Фэн Синь наконец встречается с его взглядом, прежде чем Му Цин роняет голову на его плечо, с силой ударяя лбом. — Я ждал, пока ты простишь меня, — бормочет он, заглушаемый тканью, и Фэн Синь проклинает этот разбитый тон, что разрывает его изнутри, — но ты не хотел меня понимать. — Мне не нужно было понимать, чтобы быть с тобой. Я бы никогда тебя не оставил, — Фэн Синь жмурится, чувствуя горячее сбитое дыхание в районе шеи, когда Му Цин приподнимает голову. — Боги, да окажись ты хоть Безликим Баем, я не нашёл бы в себе силы от тебя отказаться. Он слепо тянется к Му Цину в отчаянном желании прикоснуться, прижать ближе, почувствовать тепло знакомого тела, только чтобы заполнить наконец эту разверзнутую пропасть между ними, но хватает рукой лишь пустоту. Му Цин спешно поднимается с него, пряча взгляд. — Это больше не имеет значения, — Фэн Синь буквально может видеть, как тот снова закрывается, как поднимает обрушенные обломки кирпичей и заново выстраивает из них стену. Он заставляет себя встать, даже если чертовски вымотался, даже если устал быть по ту сторону грёбанной стены и хватает Му Цина за руку. — Только это и имеет. — Фэн Синь замечает, как потряхивает чужие пальцы в его ладони и сжимает их крепче. — Му Цин, не сбегай снова. Он замирает и хоть не оборачивается, хоть не отвечает, но из хватки не вырывается, позволяя прикосновение. Фэн Синь же позволяет себе крошечный облегчённый выдох. — Ты… — голос не слушается, как и беспорядочные мысли, Фэн Синь не знает, как выразить всё то, что у него внутри, парой жалких слов. — Ты до сих пор нужен мне. И всегда был. Не Его Высочество, не она. Только ты. Он чувствует, как горло жгут слёзы, те же самые, что душили тогда каждый вечер после ухода Му Цина. Слёзы, которые он ненавидел так же, как и всё остальное вокруг. Слёзы по тому единственному, кого он когда-либо любил. Однако сейчас заплакать не ощущается слабостью, он хочет верить, что это та честность, которая необходима им после почти тысячи лет потерянности в заблуждениях. И когда он притягивает Му Цина ближе, тот не сопротивляется, поддаваясь удушающим объятиям и рваному дыханию на своих щеках. Фэн Синю кажется, будто он что-то шепчет, но он не слышит своих же слов из-за грохочущего сердцебиения. Он скучал. Он так чертовски скучал, что не передать, лишь сжимать крепче, растворяясь в родном, незабытом запахе. И когда в один момент Му Цин — или он сам, Фэн Синь уже ничего не соображает и не хочет — прикасается губами в скованном, почти испуганном поцелуе, Фэн Синь знает — он никогда не позволит себе вновь разжать ладони. Он больше не позволит ему уйти.