Next time

      Вай поднялась ещё до рассвета — как и всегда, если хотела, чтобы кафе выглядело хоть немного презентабельно.       Пока улицы только начинали просыпаться, она уже стояла на ногах: фартук завязан наспех, волосы растрепанны, худи вылинявшее, но тёплое. Двери открывались только в восемь, но она предпочитала приходить к шести — чтобы проверить, перемыть то, что опять кто-то поставил липкими руками, протереть всё, что могло собирать пыль. А собирало тут всё. Даже воздух, казалось, лип к поверхностям.       Холодный свет ламп пробивался сквозь мутные окна. Вай стояла за стойкой, протирая банку с кофе — чуть хмурясь: то ли сыпали много, то ли мешок уже выдохся. За стенкой в кладовке слышалось неуверенное перекладывание коробок, но по тем редким звукам было ясно — Пау с Майло не столько «перебирали», сколько полуспали, устроившись на складских стульях как два ленивых кота.       — Если найду вас с закрытыми глазами — заставлю мыть туалет, — крикнула Вай в сторону кладовки, не слишком громко, но с тем тоном, что даже сквозь сон доходит.       Ответом был вялый смешок и грохот чего-то металлического.       Она только вздохнула. Протёрла полку под кассой, расправила стопку бумажных стаканов, утерла запястьем лоб — и тут дверь звякнула.       Металл скрипнул, резиновый упор мягко пискнул, и в кафе вошла девушка.       Всё как будто замерло. Или это Вай замерла — на секунду, может на две. Она даже не сразу поняла, почему. Просто картинка сложилась как-то по-особенному: темное утро, холодный свет ламп, и в нём — она.       Девушка поправила лямку сумки на плече, огляделась — взгляд быстрый, оценивающий. Короткая тёмная юбка, форменная блузка, аккуратный пиджак — школьная форма, но не простая. Элитная. На запястье — золотые часы, не показные, но дорогие. На шее — тонкая цепочка с кулоном. Маникюр неброский, туфли — идеально чистые. Она вся была будто из другого, отполированного до блеска мира.       — Доброе утро. Открыты уже? — спросила она мягко, без спешки.       Голос уверенный. Приятный. Такой, каким говорят люди, привыкшие, что их слушают.       Вай моргнула.       До открытия — почти полтора часа. В голове пронеслось: нет.       Но изо рта вырвалось:       — Да. Конечно.       Она даже чуть выпрямилась. Рука машинально скользнула по фартуку, сгладив складку.       И — слава всем высшим силам, что она так и не приклеила табличку “С 8:00 до 20:00”. Её бы сейчас разнесло изнутри.       Девушка ещё раз улыбнулась и, не раздумывая, подошла к стойке. На секунду глянула на меню — поверхностно, как те, кто уже решил.       — Американо. И клубничный кекс, если есть.       Вай кивнула, пробила заказ, повернулась к машине. Движения отработанные — фильтр, вода, кнопка. Пальцы немного дрожали, но она списала это на недосып. Из-за спины краем глаза она ещё раз оглядела гостью.       Дорогая форма. Кольца. Осанка. Неторопливость.       — Часто в такие места заходишь? — спросила Вай, стараясь задать вопрос как будто между делом.       Девушка будто очнулась.       — Что?       — Кофейни, — пояснила Вай, подавая стакан под струю. — Вот такие, поутру, до школы.       — Ах. Да. Практически каждый день, — сказала она, чуть пожав плечами. — Раньше ходила в одно место на повороте, но там сменился владелец. Теперь кофе стал каким-то... сиропным. Приторным до боли. Сколько ни просила — всё равно наливают как в десерт.       Вай сжала губы, чтобы не ляпнуть что-то про сиропы. Всё-таки — клиент. И утро. Не время для кофеиной полемики.       — Мы не добавляем ничего лишнего, — сказала она. — Если только специально не попросят.       — Вот и хорошо, — коротко усмехнулась девушка. — Я как раз ищу новое место. Чтобы кофе был не десертом, а кофе. И чтобы открывались рано. До школы.       Кофе был готов. Она поставила стакан на стойку:       — Мы открываемся в шесть тридцать. Так что, если не разочарует — можешь заглядывать сюда.       Девушка потянулась за стаканом. Её пальцы коснулись бумаги с лёгким щелчком лака.       Она сделала глоток. Замерла на секунду. Прикусила губу.       Она усмехнулась:       — Посмотрим. Пока что — вы лучше, чем сладкая катастрофа на углу.       Вай кивнула. Неуверенно. Почувствовала, что улыбается сама, хотя старалась держаться.       Обернулась к витрине — и тут заметила пустую подставку под кексы.       — Блять, — прошептала почти беззвучно.       Повернулась к клиентке, уже готовая извиняться, но та опередила:       — Всё в порядке. Тогда в следующий раз возьму два.       Она махнула рукой — легко, будто это была не досадная ошибка, а обещание.       Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. Тишина снова повисла в комнате.       — Ну что, кто скажет Вандеру, что теперь мы открываемся в шесть тридцать? — раздалось за спиной.       Майло, с полусонной ухмылкой, выглянул из кладовки, растягивая спину.       Вай не ответила. Смотрела на дверь.       В голове звенело только одно:       «В следующий раз».

***

      День был жарким, липким от суеты. Кафе словно взялось за горло — заказ за заказом, пар от кофемашины, звон ложек, громкий смех клиентов, вечно хлопающие двери. Вай двигалась, как заведённая: руки машинально готовили один кофе за другим, пальцы мелькали над кассой, ногами она почти бегала от стойки к прилавку, к бару, обратно.       — Латте, без сахара!       — Один капучино, два сэндвича!       — Где мой миндальный маффин?       Все говорили сразу. Все требовали. В голове Вай всё сливалось в единую какофонию, и даже собственные мысли тонули в этом грохоте. Она устала до предела — но не могла остановиться. Майло, который обычно помогал, сегодня убежал встречать поставку — та самая партия выпечки, что закончилась быстрее, чем кто-либо ожидал. Конечно, закончилась — кому сейчас легко? Все едят сладкое во время стресса. А стресс у всех.       Паудер, поджав губы, сновала между столиками с тряпкой в руках, смахивая крошки и вытирая пролитый кофе с видом человека, разочарованного во всём мире.       — Свиньи, — бормотала она себе под нос. — Не люди, а стадо. Как так можно есть? Как можно крошки вот так раскидывать?       Дверь снова открылась — в пятый или десятый раз за последние три минуты, но на этот раз Вай вскинула голову. Голос, знакомый до дрожи, тёплый, низкий, чуть неловкий.       — Я за свой столик, Вай. Как будет минутка — как обычно.       Кейтлин.       Спокойная, сдержанная, как всегда. Обошла очередь так, будто она здесь не гость, а старая хозяйка. Поправила волосы, махнула рукой, села в самый угол — к столику, на котором теперь всегда стояла табличка "зарезервировано". Тот самый столик. Её.       Вай не ответила словом — просто подняла палец вверх, мол "услышала", принимая очередной заказ. И уже другой рукой доставала нужный кекс из витрины, а третьей — если бы она была — наливала кофе для Кейтлин.       Её почти не было видно — за спинами клиентов, за шумом, за суматохой. Но Вай всё равно смотрела туда, на угол, на темно-синие волосы, на движение плеча, когда Кейтлин доставала тетрадки. Та аккуратно надела наушники, разложила учебники, села прямо, привычно, будто делала это тысячу раз. А ведь так и было — почти месяц.       Вай чуть свистнула, коротко. Паудер возникла из-за стойки, как по команде, с видом заговорщика.       — Заказ для твоей богини? — хихикнула она, но беззлобно.       — Неси. Только аккуратно, не расплескай.       — Пф, я не ты.       И с этими словами Паудер, чуть не подпрыгивая, пошла к столику. Даже села рядом, забыв про тряпку, про крошки, про работу. Кейтлин сдвинула один наушник, чтобы лучше слышать девочку. Легко улыбнулась. Паудер трепалась без остановки, Кейтлин лишь иногда что-то говорила, продолжая писать.       Когда последняя очередь схлынула, Вай с выдохом — и почти театральным жестом — спихнула всё на вернувшегося Майло, схватила свой обед и пошла к столу. Паудер тут же ретировалась, унося с собой ухмылку.       Кейтлин всё это время работала в наушниках. Писала аккуратно, каллиграфически, подчёркивала важные слова. Брови чуть нахмурены, губы поджаты. Вай не мешала. Просто сидела. Смотрела.       Кейтлин приходила почти каждый день перед и после школы. И Вай быстро поняла: эта девочка — вовсе не та, кем кажется. Не уверенная, не спокойная. А тихая. Замкнутая. Одинокая. Без ровесников, без компашек. Вай тогда поговорила с Вандером — и предложила Кейтлин остаться после школы в кафе. Просто сидеть. Делать уроки. Быть рядом.       И Кейтлин… засияла. Настолько сильно, что Вай даже растерялась. Девочка оставила чаевые — слишком щедрые, неловко большие. Вай тогда чуть не покраснела. Деньги от неё брать казалось неправильным.       Они почти не говорили. Вай больше говорила сама, иногда болтала без остановки — лишь бы разбавить тишину. А Кейтлин только кивала, иногда шутила тихо, неожиданно, но метко. И всё равно — этого было достаточно.       Теперь вот — конец дня. Кейтлин подняла глаза, сверилась с часами, нахмурилась.       — Мне пора, — сказала она тихо.       Вай кивнула, стараясь не показывать, как жаль.       Кейтлин встала, неловко — будто преодолевая себя — обняла Вай. Быстро, сдержанно.       — В следующий раз приду без домашки.       Вай рассмеялась:       — Приходи как хочешь. С домашкой, без. Хоть просто молчать.       Кейтлин усмехнулась. Лёгкий кивок. И ушла.       А в голове у Вай звенело, словно колокольчик:       "Следующий раз..."

***

      Конец осени лежал на городе, как промокшее пальто — тяжёлый, холодный, пахнущий мокрой листвой и усталостью. С утра небо не зажигалось — всё было тусклым, серым, будто мир давно разрядился и жил на последних искрах. Вай спала в кладовке, свернувшись клубком на продавленном матрасе, между ящиками со старой посудой, скрипучими полками и забытыми коробками. Пространство пахло кофе, деревом и немного — запылённой кожей. В темноте слышался стук дождя — он то усиливался, то почти затихал, как чьё-то дыхание.       Она была уставшей до глубины мышц, до постоянного желания зевать, которое цеплялось за неё, как паутина. Последние дни были однообразны — мрак, сырость, бесконечные смены, и она уже не различала, где заканчивается вечер и начинается утро. Но сегодня внутри неё теплилось что-то — не тревога, не волнение, а скорее ожидание, словно воздух сам шептал: «Скоро».       Будильник звякнул неожиданно громко, и Вай, моргнув, села, потянулась, выгибая спину. Суставы хрустнули, тело протестовало. Но она улыбнулась себе — лукаво, немного сонно. Она и так знала, во сколько Кейтлин обычно приходит — точно, как по часам. Но всё равно каждый день ставила будильник. Просто чтобы не проспать момент, не упустить что-то важное. Что-то, связанное с Кейтлин.       Последние недели Кейтлин стала чаще говорить. О себе, о прошлом, о том, что её волнует. Иногда сдержанно, иногда с огоньком. А сегодня… сегодня она пообещала принести кое-что, что, по её словам, точно должно было быть важным.       Вай вышла из кладовки, зевнула, потёрла глаза и подошла к кассе. Почти сразу зазвенел дверной колокольчик, будто кто-то считал секунды. Дверь распахнулась, впустив с улицы порыв холодного ветра и запах мокрого асфальта. Кейтлин вошла — с мокрыми плечами, в элегантном тёмно-синем пальто, которое сидело на ней безупречно. В руке она держала продолговатую сумку, или, скорее, чехол — вытянутый, плотный, с металлической фурнитурой.       Вай даже не сомневалась — она чувствовала это с порога: Кейтлин нетерпеливо несла нечто важное. Та, не говоря ни слова, обошла стойку и обняла её — крепко, быстро, будто скрывая волнение в движении. А потом отступила и широко улыбнулась.       Господи, как Вай обожала её улыбку. Не столько даже из-за формы — хоть и щербинка между передними зубами была прелестной в своей не идеальности — сколько из-за того, как светились её глаза. Эти ледяные, почти прозрачные голубые глаза, когда они вдруг вспыхивали искренностью. В них был целый мир, который открывался только когда Кейтлин смеялась.       Кейтлин поставила чехол на стул и, прикусив губу, кивнула — мол, открывай. Вай фыркнула, подыгрывая, и медленно потянула застёжку. Ткань чуть поскрипывала под её пальцами, молния раскрывалась неспешно, будто нарочно тянула момент. А потом — клац. И перед ней, в мягкой подкладке, лежала винтовка.       Лицо Вай вытянулось, глаза распахнулись. Она моргнула и перевела взгляд на Кейтлин.       — Это... что это? — спросила она, тепло, без осуждения, только с искренним инетересом.       — Семейная, — чуть смущённо ответила Кейтлин, понижая голос. — Мне подарили её в семнадцать. От мамы.       Вай присела на корточки, чтобы лучше разглядеть винтовку. Она не касалась её — только смотрела, как бы впитывая детали: полированный приклад, выгравированную пластину, чуть тёмный металл с серебристым отблеском. Винтовка была ухоженной, с историей.       Кейтлин начала рассказывать. Про то, как училась стрелять. Как впервые попала в мишень. Как это успокаивало её, помогало сосредоточиться, быть самой собой. Она говорила с живостью, с какой-то детской открытостью, которую редко позволяла себе.       Вай смотрела на неё — не только слушала, а именно смотрела. Как она оживляется. Как едва заметно жестикулирует. Как губы двигаются, едва касаясь слов. Как всё лицо у неё освещается внутренним светом.       Вай, получив от неё негласное разрешение, осторожно взяла винтовку в руки. Она весила больше, чем казалась. Металл был прохладным, но не пугающим.       И вдруг — тишина. Кейтлин замолкла. Черты лица заострились, взгляд ушёл в сторону.       — Я, наверное, ужасно надоела, да? — тихо спросила Кейтлин, опустив глаза. — С этой своей дурацкой болтовнёй.       Вай молча вернула винтовку в чехол, застегнула молнию и подошла ближе. Легко коснулась её плеча.       — Мне нравится слушать тебя, — сказала она просто. — Особенно, когда ты говоришь о том, что любишь.       Кейтлин чуть заметно улыбнулась, как будто не поверив сразу. Вай увидела в её взгляде сомнение, неуверенность, и тут же — отражение надежды.       — Даже если это скучная история про какую-то там реликвию? — хмыкнула она.       — Даже если это самая интересная история про какую-то там реликвию, — усмехнулась Вай и чуть похлопала её по плечу.       Кейтлин покраснела. Губы её дрогнули — она попыталась сдержать улыбку, но та вырвалась наружу, яркая, настоящая. И прежде чем Вай успела что-то сказать, Кейтлин неловко, но крепко обняла её, прошептав прямо в ухо:       — Ты лучшая подруга.       Это прозвучало почти неуверенно, как признание, которое вырвалось раньше, чем она успела подумать. А для Вай… это было впервые. Никогда прежде Кейлин не называла её подругой.       В груди разлилось тепло. Мягкое, медленное, как чай с мёдом. Как будто что-то внутри наконец назвало своё имя.       Кейтлин отступила, слегка смущённая, потеребив край пальто.       — Может… в следующий раз я тоже что-то принесу. Покажу тебе.       Вай тут же кивнула, не сдерживая своей улыбки.       — Буду ждать.       А внутри — как набатом: в следующий раз.

***

      Зима в этом году будто решила напомнить, какой она может быть — настоящей. Не мрачной, не серой, не той, что оставляет за собой слякоть и простуды, а искрящейся, почти волшебной. Белизна снега не слепила, а ласкала взгляд, как будто каждый сугроб был заботливо взбит вручную, а воздух наполнен не холодом, а лёгкой свежестью, словно вдохнуть его — значит на секунду проснуться по-настоящему.       Мир вокруг замирал — деревья стояли укутанные в иней, крыши домов были будто посыпаны сахарной пудрой, и даже старые лавки казались будто вырезанными из сказочной декорации. Всё выглядело так, как должно выглядеть зимой, если в это слово вложить чуть больше сердца.       Кейтлин начала приходить по выходным. Всегда между чем-то — между занятиями, между репетиторами, между обязательствами, от которых её голос временами звучал устало. Но она приходила. И этого было достаточно.       Она садилась за свой привычный столик — тот, что у окна, где стекло часто запотевало от тепла внутри и холода снаружи. Иногда она оборачивалась и кивала Вай, не говоря ни слова, просто в знак «я здесь». Потом разворачивала шарф, вытаскивала из сумки то книгу, то плеер, то блокнот, и устраивалась поудобнее, словно она никого не торопит.       И действительно не торопила.       Вай это чувствовала: впервые кто-то не требовал её времени, не растягивал её внимание, не ждал с раздражением в глазах. Кейтлин просто была.       А Вай, занятая своими делами, ощущала это почти физически. Присутствие Кейтлин было лёгким, почти невесомым, но отчётливым, как свет на стене от окна. Она не сверлила её взглядом, не играла в молчаливые укоры, не делала глубоких вздохов. Иногда читала, сдвинув брови, иногда проводила пальцем по экрану плеера, выбирая следующую песню, иногда смотрела в окно так, будто ожидала там увидеть что-то важное, быть может, даже кого-то.       Вай всегда наблюдала за ней — краем глаза, вполоборота головы, будто случайно.       И каждый раз в ней что-то растекалось.       Кейтлин была странно многослойной. Снаружи — эта уверенность, спокойствие, прямота, с которой она в первый раз перешагнула порог. Строгая прическа, аккуратные слова, взгляд, от которого хотелось встать ровнее.       А внутри — девочка. Немного закрытая. Немного хрупкая. Та, у которой половина книжной полки — это наивные, предсказуемые, но любимые детективы. Та, кто с лёгким смущением признаётся, что обожает хорроры и иногда смотрит их по ночам под одеялом. Та, чья музыкальная подборка могла довести любого меломана до ступора: от церковного хора до острозубого рока — всё в одном плейлисте, будто Кейтлин сама не знала, кем хочет быть.       Но Вай знала одно: ей это нравилось. Всё это.       Сегодня они сидели рядом. Рядом — не просто физически, а как-то по-домашнему близко, будто сидели так сто раз до этого.       Кейтлин принесла свой новый плейлист. Специально не отправила его заранее. Хотела, чтобы Вай услышала всё сразу, как она это задумала — как рассказ, как путь. Они слушали, делились впечатлениями, смеялись.       Вай могла честно сказать: «Вот это не зашло». Кейтлин просто кивала, не обижалась, не отстранялась. Она принимала любую реакцию как часть разговора, как естественное течение.       И это нравилось Вай больше всего.       Она обожала смотреть, как Кейтлин чуть покачивается в такт музыке. Как сдвигает брови, если текст глубокий, или беззвучно поёт, когда мелодия ей особенно близка. И как читает — с таким выражением, будто книга ей отвечает. Вай не могла оторваться. И не пыталась.       Ближе к вечеру Кейтлин собралась. Натянула перчатки, накинула пальто. У двери, оборачиваясь, она вдруг сказала:       — В следующий раз принесу тебе одну книгу. Думаю, тебе понравится.       — Обязательно понравится, — улыбнулась Вай и обняла её. Кейтлин, уже привыкшая к таким прощаниям, обняла в ответ свободно, почти легко.       Она ушла, растворяясь в мягком, уже сереющем снежном свете.       А Вай осталась — с лёгкой музыкой в голове, с невидимым теплом на плечах, с мыслями, которые плыли, кружились, сбивались и снова возвращались к одному:       «В следующий раз».

***

      День был серым, как недосказанное письмо. Дождь лениво тыкал пальцем в стекло, а капли на нём рисовали хаотичные маршруты — такие же, как мысли Вай. У неё был день рождения. И, как по иронии, она снова была на смене. За стойкой, в фартуке, пахнущем кофейным сиропом и усталостью. Как обычно. Как всегда.       Поздравили все. Кто-то оставил карамельную конфету у кассы, кто-то обнял на бегу, один клиент даже вручил криво свёрнутую открытку с котом и надписью «Ты просто космос!». Вай кивала, улыбалась, благодарила. Но всё это было фоновым шумом. Как аплодисменты в зале, где ты ждёшь одного единственного зрителя.       А Кейтлин не было.       Ни сообщения. Ни смайла. Ни даже сраного пропущенного звонка. День медленно полз к вечеру, и с каждой чашкой американо, с каждым колокольчиком над дверью Вай чувствовала: внутри начинает гудеть беспокойство, тонкое и мерзкое, как звон в ухе после громкой музыки.       Конечно, Кейтлин иногда не могла прийти. Были репетиторы, кружки, дом, в котором, по словам самой Кейтлин, всё держалось на строгих расписаниях и бесконечных «нельзя». Но Кейтлин всегда писала. Даже если на пять слов. Даже если просто «не успеваю». Сегодня — тишина. И чем дальше шёл день, тем больше Вай хотелось или разозлиться, или разрыдаться.       Может, забыла. Может, есть дела поважнее. Ну бывает. Но, чёрт возьми, хоть бы строчку...       Дверь хлопнула. Голос колокольчика — слишком звонкий, как пощёчина.       Вай подняла взгляд — и остолбенела. Кейтлин. Входила быстро, почти на бегу. Волосы чуть растрёпаны, глаза светятся, как у ребёнка на каникулах. И рядом с ней — гроза и молния в одном лице. Кассандра. Мать.       Нет, такого поворота Вай не ожидала. Сама Кейтлин — ладно. Но с мамой? Это было уже… это было слишком реально.       Кейтлин бросилась к ней. Схватила за руки. Обняла так сильно, что у Вай в груди щёлкнуло что-то уязвимо-настоящее.       — Прости! Я не писала, потому что… ну, я забыла зарядить телефон, а в школе не было зарядки, а потом я...       — Кейтлин, — мягко, но с явным нажимом произнесла Кассандра, кладя руку дочери на плечо. — Не тараторь.       Девочка замолчала. Глубоко вдохнула. Кивнула, как солдат, пойманный на нарушении устава.       — Извини, мама.       Она протянула Вай внушительный бумажный пакет. Плотный, с ручками. На нём был логотип магазина, в который Вай заглядывала лишь глазами, мимоходом.       Пакет дрожал в её руках. Вай открыла его — и у неё перехватило дыхание. В горле встал ком.       LEGO.       Тысячелетний Сокол.       Не маленькая коробочка на пару сотен деталей. Нет. Это была та самая махина. Набор, который стоил как месячная аренда. Который она разглядывала в витринах, будто влюблённая в недосягаемое.       — Ты... ты ебнулась, — прошептала Вай, глядя то на коробку, то на Кейтлин, то на мать.       Кейтлин вспыхнула. Подошла ближе.       — С днём рождения, Вай. Ты… ты важна для меня. Очень. Без тебя… как-то всё пусто. Скучно. Не по-настоящему.       Вай фыркнула, смахнула слезу, которая предательски стекала по щеке.       — Это слишком дорогой подарок.       — Для тебя — не жалко, — просто сказала Кейтлин. Серьёзно. Без позы.       Кассандра стояла рядом, не вмешиваясь. Но её взгляд был цепким. Изучающим. Не враждебным, но настороженным — как будто она пыталась разгадать, что именно её дочь нашла в этой бариста с обгрызенными ногтями и тату на лице.       Вай шагнула вперёд, обняла Кейтлин, тихо:       — Спасибо. Правда. Спасибо.       Кейтлин обняла её в ответ, крепко. А потом Вай словно очнулась, вспомнив, что они не вдвоём. Быстро отпрянула, почесала затылок:       — Добрый вечер…       — Добрый. Я давно хотела увидеть человека, — спокойно произнесла Кассандра, — из-за которого моя дочь вдруг начала убегать из дома в школу с улыбкой на лице.       Кейтлин вспыхнула. Поджала губы:       — Мама…       — Что? — пожала плечами Кассандра, — я просто наблюдаю.       Вай снова взглянула на коробку, слегка отодвинула её:       — Я не могу. Это правда… это слишком.       Кейтлин тут же пододвинула её обратно. Глаза — упрямые, но нежные:       — Это за все те разы, когда ты не брала с меня денег за кофе. За кексы. За разговоры. За терпение.       Вай открыла рот — возразить, оправдаться — но Кейтлин мягко коснулась её губ пальцем.       — В следующий раз я хочу увидеть готовую модель. Целиком.       Вай кивнула. Медленно. Приняла. Повернулась к кофемашине — спасительнице от эмоций.       Для Кейтлин — американо. Чёрный, как вселенная, в которой они теперь существовали вдвоём.       Для Кассандры — латте. С молочной пенкой и узором в виде листа. Как благодарность. Как принятие.       А в голове Вай снова и снова пульсировало, будто ободок любимой чашки на губах:       «В следующий раз».

***

      Вай не понимала. Не могла. Не умела.       Сидела в тишине, в этом уютном, чуть пыльном, пропахшем кофе уголке, и не могла осознать, как вообще жизнь вывернулась так, что Кейтлин, сияющее солнце в туфельках и школьной форме смотрит на неё — на неё, Вай — с таким тёплым вниманием, будто она самое важное, что случилось с этим днём. Или с этим миром.       Кейтлин.       С её поразительно искренней улыбкой — не «для приличия», не «по ситуации», а настоящей, тёплой, от которой Вай хотелось то ли смеяться, то ли реветь в подушку от растерянности и нежности.       С её глазами — голубыми, как небо над городом в один из тех редких дней, когда никто не спорит, когда всё получается, и когда ты вдруг понимаешь, что небо — это тоже дом.       Кейтлин хотела знать про Вай всё.       И не просто расспрашивала — запоминала.       Что она любит печенье с корицей.       Что терпеть не может, когда книги мокнут под дождём.       Что мечтала стать джедаем, ещё тогда, когда её мир был меньше, чем теперь.       Кейтлин даже бралась за книги, которые нравились Вай, хотя с трудом выговаривала имена персонажей, а в обсуждениях «Звёздных войн» путалась так, будто хотела одновременно вспомнить и Люка, и Чубакку, и какого-то "того зелёного с ушами, не помню как его зовут".       И Вай это нравилось.       Чертовски нравилось.       Сейчас Кейтлин готовилась к экзаменам.       Точнее — готовилась всегда, но в последнее время готовилась так, будто собиралась сдавать не тесты, а весь грёбаный космос.       Пила кофе. Много.       Чёрный, без молока, без сахара.       И добавляла еще один кекс.       Иногда два, если день особенно был адский.       Её почерк стал угловатым, нервным.       Конспекты — как атака радуги:       синие пометки, розовые заголовки, зелёные рамки, жёлтые знаки вопроса.       Целая битва на бумаге, где каждая строчка — выживание.       А Вай просто сидела рядом.       Тихо.       Не мешала.       Не лезла с разговорами.       Но теперь, когда она была рядом,       Кейтлин не надевала наушники.       Никогда.       И это — о, это было…       Это было почти как признание.       Без слов. Без драмы. Просто — ты важна, я хочу слышать, если ты вдруг что-то скажешь.       Позже Вай узнала, зачем в день рождения приходила Кассандра.       Та самая женщина с серьёзными глазами и голосом, который мог остановить бурю одним словом.       Она просто хотела убедиться, что её дочь проводит время там, где безопасно.       Где можно остаться после шести.       Где пахнет корицей и спокойствием.       И Кассандра осталась довольна.       И Вай теперь вспоминала её с лёгкой улыбкой —       эта женщина была кем-то вроде могущественного ангела-хранителя с безупречной укладкой.       Однажды — вечер, свет мягкий, как варёная карамель.       Кейтлин захлопнула учебник с таким лицом, словно собиралась поджечь его прямо на месте.       — Если я в следующий раз открою французский, ты обязана выгнать меня отсюда, — сказала она, морщась, будто от зубной боли.       Вай фыркнула. Обняла её за плечи.       Без слов.       Просто потому, что так было правильно.       Так было… по-настоящему.       Они сидели молча.       Кейтлин облокотилась на неё, прикрыла глаза.       Устала.       Кажется, задремала.       А Вай гладила её по плечу. Медленно, аккуратно.       Будто боялась, что если сделать движение не так, всё это исчезнет.       Растает, как снежинка.       В голове крутилась только одна фраза, как заевшая кассета, как тихая мантра:       «в следующий раз»       И чувство.       Глупое.       Слишком большое для груди.       Слишком тёплое, чтобы прятать.       Но настоящее.       Настоящее, как свет в глазах Кейтлин.       Настоящее, как дрожь в пальцах Вай.       И может быть, она всё же заслужила это. Хоть немного.

***

      Кейтлин знала семью Вай не понаслышке. Не просто по именам, не по вскользь упомянутым историям. Она знала, кто как смеётся, кто как поднимает бровь, когда врёт, кто любит корицу, а кто всегда забывает закрыть дверцу холодильника. Она учила их, как будто это был ещё один важный предмет — сложный, но любимый. Потому что это было про Вай.       Знать её семью — значило знать Вай глубже. Быть рядом не только с ней, но и с её миром. С её прошлым, её ритмом, её голосами, звучащими в других людях.       Она проводила с каждым столько времени, сколько могла. С Вандером говорила о книгах и музыке, сидя у стойки, помогая подливать кофе. С Клэггором — молчала, но так, что в этой тишине рождалось что-то настоящее. Паудер носилась по кафе с новыми идеями, и Кейтлин слушала её искренне, даже если ничего не понимала. С Майло они спорили и поддразнивали друг друга, но с уважением — и Вай это подмечала.       Сегодня кафе было закрыто. Только для своих. Воздух был тёплым, сладковатым от выпечки, с лёгким ароматом кофе и карамели. Над головами — гирлянды, под столами — чужие ноги, на стенах — отражения ламп.       У Кейтлин скоро был выпускной. Но праздновать она хотела не с одноклассниками, которых не звала друзьями, а с теми, кто стал её настоящей семьёй. Со своими. С Вай.       Её родители пришли — хоть и ненадолго. И Вай сначала пыталась их разговорить, как-то сгладить неловкость, но быстро поняла: это не нужно.       Отец Кейтлин оказался душой компании — обаятельный, открытый, с чуть насмешливым тоном, от которого у всех на лицах появлялись улыбки. В Кейтлин было что-то от него — та же лёгкость, та же доброта, что не требует слов. Кассандра, напротив, была сдержанна. Но в её молчании не было холода. Она отвечала на вопросы Паудер с интересом, смеялась, когда та говорила слишком быстро, и время от времени бросала на Кейтлин взгляды, в которых читалось: я понимаю всё, больше, чем ты думаешь.       Вай и Кейтлин сидели рядом, почти плечом к плечу. Столы были сдвинуты вместе, смех перекатывался от одного к другому, как мяч, а разговоры текли, как ручьи после дождя — живые, переменчивые, сбивчивые, но красивые.       И вот — тихо, будто между словами — Вай протянула руку. Взяла её ладонь. Нерешительно, но без страха. Пальцы переплелись.       Кейтлин не отдёрнулась. Наоборот. Она сжала её крепче и придвинулась ближе. Ещё ближе. Почти соприкасаясь. Почти дыша в унисон. Никто, кажется, этого не заметил. Или заметил — но сделал вид, что нет.       И тогда, в каком-то порыве, будто сердце толкнуло изнутри, Кейтлин повернулась. Улыбнулась — чуть смущённо, но по-настоящему. И поцеловала Вай в щёку. Легко. Уверенно.       — В следующий раз, — прошептала она, — давай просто пойдём куда-нибудь. Только мы.       Вай не ответила сразу. Она смотрела на неё, как смотрят на огонь — с теплом и благоговением.       — Давай, — сказала она. Прямо. Просто. И это “давай” звучало, как обещание.       Майло ухмыльнулся. Паудер захихикала. Вандер поднял бровь, а мать Кейтлин сделала вид, что смотрит в сторону, хотя точно всё слышала.       Кейтлин покраснела — не наигранно, не из подростковой стыдливости, а так, как краснеют от счастья, которое становится реальным. И положила голову на плечо Вай.       А Вай сидела, не двигаясь. Только сжимала её руку и думала.       В следующий раз.       И от этих слов внутри разливалось то самое чувство — глупое, беззащитное, тёплое.       Но чертовски настоящее.

***

      Весна цвела во весь голос — в зелени, в запахах пыли и цветов, в солнечных бликах, скользящих по крышам Пилтовера и в тенях, цепляющихся за углы Зауна. Всё вокруг словно торопилось жить, трепетать, распускаться.       Но Вай и Кейтлин не спешили. Они шли медленно, в своем собственном ритме, будто отрезанном от остального мира. И было неважно, какое сейчас число, сколько времени или на какой остановке нужно свернуть.       Вай держала Кейтлин за руку. Пальцы переплетены, ладонь в ладони. Простое касание — но в нём было всё. Безоговорочное “я здесь”, молчаливое “я хочу быть рядом”. Иногда кто-то что-то говорил — короткие фразы, почти шёпотом, как будто разговор был бы слишком громким, слишком неуклюжим для этого хрупкого момента. Но чаще они молчали. Просто смотрели друг на друга. Или на дорогу. Или в никуда — вместе.       Кейтлин иногда останавливалась. Делала вид, что ветер сбил капюшон с Вай, хотя на улице почти не было ветра. Подходила ближе, аккуратно натягивала ткань, поправляла волосы, будто касалась чего-то дорогого. И каждый раз её щеки вспыхивали розовым — не ярко, но по-настоящему. Как и у Вай. Они вели себя как две дурочки. Как две счастливые дурочки, которым не нужно объяснять ни “что дальше”, ни “что это значит”. Потому что после того кафе, после того первого поцелуя в щеку, всё уже изменилось.       Никакие слова не могли бы быть весомее, чем то, как Кейтлин держала Вай за руку — крепко, бережно. Как будто эта ладонь — её центр вселенной.       Сумерки подкрались незаметно. Воздух стал тише, прохладнее. Огоньки на границе Зауна и Пилтовера зажглись, отражаясь в воде. Мост раскинулся перед ними, как арка между двумя мирами — светлым и темным, строгим и упрямым. Они остановились посреди этой границы, как будто сами стали переходом между чем-то прежним и чем-то новым.       Вай посмотрела на Кейтлин. Немного неуверенно. Немного робко.       — Мы хорошо провели время, — сказала она, будто прощупывая почву под ногами.       Кейтлин кивнула. Глубоко, с какой-то тёплой серьёзностью. Её взгляд был внимателен. Почти проникающий. Будто ждала… чего-то. Разрешения. Продолжения.       И Вай, не выдержав, прикусила губу. Сделала шаг ближе. Тянулась медленно, будто каждая секунда имела значение. И всё-таки поцеловала. В губы. Неловко, как в киношных сценах, когда никто не знает, кто должен начать. Но по-настоящему.       Кейтлин ответила так же — чуть неуверенно, чуть комично, но с искренностью, которую не подделаешь.       Они прижались друг к другу, и Вай пришлось встать на носочки — Кейтлин всё-таки была выше. Ладони скользнули по талии, плечу, замирая в осторожной близости.       Когда они отстранились, обе были ярко-красными. Улыбались, не глядя прямо, стараясь как-то уложить в себя этот момент, не расплескав.       — В следующий раз, — прошептала Вай, — можем сходить в одну забегаловку на окраине южного сектора… Там картошка странная, но вкусная.       Кейтлин улыбнулась. Та самая улыбка, от которой у Вай сводило дыхание. Обняла её, спрятала лицо у шеи.       — Да, — сказала она. Просто и честно.       И Вай крепко прижала её к себе.       А внутри снова зазвучало знакомое, тёплое, как старая мелодия:       в следующий раз.

***

      Прошла почти неделя с тех пор, как Вай в последний раз обнимала Кейтлин по-настоящему, по-живому — не сквозь пиксели, не по ту сторону экрана. Они всё так же были рядом, но через стекло. Звонили друг другу каждый вечер, как по ритуалу. Камера включалась, и тусклый свет настольной лампы ложился на усталое лицо Кейтлин. Часы тикали. Сначала были разговоры — о днях, делах, о том, как у кого дела. Но ближе к полуночи оставались только вздохи. Уставшие, длинные. Слова заканчивались, а Вай начинала говорить тихо — так, будто рассказывала сказку, убаюкивая, как детскую тень на подушке. Кейтлин почти всегда засыпала первой.       Вай ждала, не выключала звонок сразу. Просто сидела, смотрела, как её девочка засыпает, как выравнивается дыхание, как чуть подрагивают ресницы. Мир в эти моменты сужался до экрана ладони и лица, которое она знала уже почти наизусть. Иногда хотелось прикоснуться — но можно было только молча улыбнуться, коснуться экрана и выключить.       Сегодняшний день тянулся как резина. Вай работала в кафе с самого утра, стоя у прилавка, чувствуя, как пахнет жареным тестом, как пот стекает по спине под халатом, как часы ползут со скоростью улитки. Она знала — у Кейтлин сегодня последний экзамен. И всё, и тогда, наконец, они выберутся. Хотя бы просто посидеть где-нибудь вдвоём. Хотя бы пройтись. Хотя бы почувствовать — вот она, рядом, снова здесь.       И когда дверь в кафе распахнулась с лёгким звоном, Вай даже не сразу поняла, что это она.       Кейтлин влетела, будто ветер весны. Вся в улыбке, с сияющими глазами, с лёгкостью в походке, которая бывает только тогда, когда заканчивается что-то трудное. Она обогнула очередь уверенно, ни на кого не глядя, шагнула к Вай, поцеловала её в губы — быстро, но так, что у Вай перехватило дыхание, — и шепнула:       — Сейчас помогу, подожди минутку.       И исчезла в кладовке, оставив после себя только тепло и аромат своих духов, как лёгкий след.       Вай осталась стоять, держа в руке стаканчик, совершенно растерянная. Сердце стучало в груди громче, чем вытяжка над плитой.       Через минуту Кейтлин вернулась — уже в фартуке, волосы собраны, лицо серьёзное, но в глазах всё ещё плескалось что-то солнечное. Она встала за кассу, и всё — снова в ритм. Без слов. Без указаний. Они двигались, как будто репетировали это десятки раз: Кейтлин принимала заказы, Вай готовила, голова в огне, но руки точны. Очередь таяла.       Когда всё стихло, когда последний клиент вышел, оставив позади запах кофе и сладкого теста, Вай медленно подошла к ней и обняла.       Не спешно. Не бурно. Просто обняла, прижалась щекой к плечу, выдохнула.       Кейтлин обвила её рукой, провела ладонью по спине, ногти — легко, почти лукаво — скользнули сквозь тонкую ткань футболки. Вай чуть вздрогнула, но не отстранилась.       — Ну, как экзамены? — спросила она. Голос хрипловатый, усталый, но тёплый.       — Всё, — выдохнула Кейтлин. — Осталось ждать. Результаты — через неделю. А сейчас… просто хочу быть с тобой.       Вай коснулась её щеки кончиком пальца, мягко, будто проверяла — не сон ли.       — Может, сходим к Джерико? Или просто тут посидим.       Кейтлин чуть наклонила голову, в её глазах сверкнуло:       — Всё равно. Главное — ты. Сегодня. Завтра. Всю неделю.       Улыбка Вай стала шире, живее, ярче. Она поцеловала Кейтлин ещё раз — чуть дольше, чуть нежнее. Потом шагнула к телефону.       — Тогда я закажу еду у Джерико. Устроим себе маленький праздник.       Кейтлин усмехнулась, потянулась.       — Только платишь ты. Если проиграешь, конечно.       — Камень, ножницы, бумага? — подняла бровь Вай.       Они сложили ладони, взметнули руки в такт:       — Раз, два, три!       — Бумага!       — Камень...       Кейтлин фыркнула, покачав головой, будто заранее знала.       — Ну всё. В следующий раз я плачу. Точно.       А Вай улыбнулась — не победно, не задорно, а тихо. Счастливо.       И в голове зазвучало всё тем же тёплым эхом:       в следующий раз.

***

      Комната тонула в мягком полумраке — за окном лениво моргала реклама круглосуточной булочной, воздух был наполнен едва ощутимым запахом лаванды и чего-то ещё... их. Смешение тел, кожи, тепла и уставшего счастья. Простыни скомканы, дыхание в унисон. Тела — немного липкие от пота, но это было нечто большее, чем просто физическая усталость. Это было затяжное, долгожданное прикосновение близости, где каждая складка простыни знала их лучше, чем зеркало в ванной.       Вай лежала на спине, волосы расправлены по подушке, пальцы лениво рисовали круги на оголённой коже рядом.       Кейтлин повернулась к ней, всё ещё уставшая, но с таким видом, будто это была именно та усталость, что приходит после правильных, нужных вещей. Она коснулась губ Вай — мягко, привычно, с чуть затухающей нежностью, как будто закрывала глаза дню.       — Завтра надо пораньше встать. Грейсон ждет отчеты, — пробормотала она, зевая едва слышно.       — Классика, — усмехнулась Вай, перекатившись ближе. — Не даёшь мне шансов забыть, что ты у нас ответственная.       Она провела рукой по оголенному плечу Кейтлин, замирая на мгновение на линии ключицы, потом подтянула на них одеяло — неуклюже, но заботливо.       — Я отвезу тебя утром. И завтрак приготовлю. Только не жалуйся, если подгорят тосты.       Кейтлин вздохнула, тепло, почти мурлыча, и уткнулась носом в её шею:       — Мне нравится, что ты больше не работаешь без перерывов. Я скучаю, когда тебя нет.       Вай не ответила словами. Только поглаживала спину — медленно, ладонью вдоль позвоночника. Чувствовала, как мышцы под пальцами расслабляются. Как дыхание Кейтлин становится всё тише, всё ровнее. Как тело вжимается ближе, словно боясь потерять эту близость даже во сне.       И вдруг, почти играючи, Кейтлин отстранилась, её лицо чуть приподнялось, взгляд стал сосредоточенным, как будто она собиралась сказать что-то давно вынашиваемое.       — А помнишь… тогда, когда ты сделала мне первый американо?       Вай моргнула, чуть подняла брови:       — Конечно. А что?       — Он был ужасен, — сказала Кейтлин, и губы её скользнули по губам Вай в мимолётном, едва ощутимом поцелуе. — Ты зачем-то посолила его. Это был самый странный кофе в моей жизни.       Вай громко выдохнула, смущённо фыркнула, закрыв лицо руками:       — Блять, нет… Это так стыдно. Чёрт. Я помнила про твои сиропы и... это так глупо.       — Нет, — улыбнулась Кейтлин. Голос её стал чуть бодрее, живее. — Но, — она медленно легла сверху, прижимаясь к ней, снова касаясь губами, — только из-за этого кофе я и пришла во второй раз. Хотела убедиться, что ты действительно такая странная.       — Ну спасибо, — Вай улыбнулась, щеки всё ещё пылали, но в глазах появилось что-то нежное, затаённое. — Романтика.       Кейтлин, не говоря больше ни слова, улеглась обратно, прижавшись щекой к груди Вай. Её пальцы лениво рисовали круги на животе, замирая, затем возвращаясь, будто музыка без слов. Она зевнула, прикрывая глаза:       — В следующий раз можешь просто сказать, что любишь меня.       Вай взглянула на потолок, потом вниз — на её темные волосы, разбросанные по плечу. Улыбнулась. Тихо. Только для себя.       — Я люблю тебя, — сказала она, почти шёпотом, как молитву. — Люблю.       Кейтлин что-то промычала в ответ — неразборчиво, но достаточно. Достаточно, чтобы мир снова стал полным.       И Вай лежала, не думая ни о завтра, ни о сменах, ни о не сваренных завтраках. Внутри было только спокойствие — чистое, редкое, настоящее. Потому что больше не было нужды ждать следующего раза.       Каждый раз уже был с ней.       С ней.       С её любимой.       С её упрямой, прекрасной, смешной и родной женщиной.       С её женой.       С её Кейтлин.