Dust in the eyes

I'm tryin' I'm tryin' not to forget my words

Cause when I'm around you I tend to keep changing my mind

I promised, I promised  myself not to slip

Back into old habit'

Cause heartbreak is savvy and love is a bitch

***

Одри сидела расположившись на кожаном кресле в темном, тайном уголке библиотеке, где ветер гонял пыль, как гоняет зверь свою жертву. Страницы старинного фолианта скрипели под нежными пальцами девушки, как будто протестовали шансу быть укрощенными нежной душой девушки. Голова гудела от роя ненужной информации, которая сплеталась в один большой единственный ком, заполняя её хранилище памяти и не давая возможности проникновению новой информации. Она потерла виски, затем зарылась лицом в ладони, которые срочно нуждались в увлажнении, она подняла свою руку на свет, покрутила в разные стороны, откинулась на спинку кресла и тихо выдохнула. Холодный легкий ветерок коснулся её вспотевшей спины, заставив вздрогнуть. Одри была готова поклясться, что почувствовала прикосновение, прикосновение её зверя.  Был бы он здесь, он бы наклонился, сжал бы её плечи — не сильно, но так, чтобы показать его власть над ней. Мужчина бы надавил на ту точку на её шее от которой бы она выгнулась в пояснице и выпустила тихий стон. Он бы усмехнулся, наклонился через плечо, запустил бы руку под юбку, затем коснулся бедра и нежно погладил бы ткань белья, он бы начал вырисовывать круги крепко сжимая её шею другой рукой, не давая возможности убежать. Малек бы довел её, до той самой точки невозврата из которой бы смог спасти её только он. Девушка сжала ноги — напряжение медленно и нехотя отступило, оставив её один на один с книгой, пылью и старинной библиотекой.  И вдруг опять подул легкий ветерок, поднимая клубни пыли с деревянных, обшарпанных полок. И тут из тени вышел он, в черной рубашке, классических брюках и с хищной ухмылкой.  — Львица охотится не днем. Но ты, видимо, решила иначе.  Девушка замерла, лицо стало красным от стеснения, плод ее фантазий, плод Адама и Евы, такой запретный — оказался рядом. Она могла коснутся его лицо, мазнуть губами по его острой скуле. Почувствовать его возбуждение и руки на талии, сжимающие её с такой силой, что кости уже будут готовы сломаться перед его напором. Но вместо этого она ответила: — Львица, может, и не охотится, но ты явно заблудился. Здесь нет зеркал, Малек. Зачем пришел?  — Где ложь спит между строк, истина чаще всего шепчет. Я просто прислушиваюсь.  — Загадками говоришь? Как мило. Думаешь, если набросаешь побольше пыли, я забуду, кто ты есть?  — А кто я, Одри?  Одри медленно встала и тихой походкой приближается к нему. Провела ногтем по его плечу, она пыталась скрыть дрожащую руку и бешеное сердце, но он уже понял. Малек медленно коснулся её локтя, и прошептал: — Кто же я?  Девушка тихо выдохнула, и смахнула невидимую пылинку их притяжения: — Мужчина, который вечно появляется не вовремя и говорит так, будто все вокруг играют в его шахматы, по его правилам. Малек на секунду растерялся, то, как она легко смахнула что-то, что он не мог удержать под контролем, потому что это была её вселенная, та часть мира, в которой он был лишь гостем, а она королевой.  — Ты привык, что девушки тают от твоих тембров и аллегорий, Малек. Но я — не книга, чтобы ты меня прочитал и закрыл. — девушка наклонилась к его шее, выдохнула воздух, как бы смахивая еще одну частицу, которая мешала ей прочитать священный текст на его коже. — Хотя, — начала она, — Признаю…запах древности тебе идет. Возбуждающе книжный. Малек улыбнулся, сжал ее локоть еще сильнее, придвинул ближе: — Ты так грязно говоришь для такой чистенькой оболочки. — он мазнул губами по её шее. — Представляешь, как ты будешь звучать, когда перестанешь притворятся.  Полки дрожали. Или это дрожала она. Одри не могла сказать точно — может, от тишины, нарушенной их тяжёлым дыханием, может, от того, как близко он стоял. Малек был словно тень, что на мгновение обрела плоть и жар, запах тёплой кожи, древних книг и чёрной магии. — Отойди. Сейчас. — прошептала девушка. — А если не хочу? Он держал её между собой и массивной книжной полкой. Одна его ладонь лежала на дереве рядом с её головой, вторая — теперь на её талии, пальцы сдвигают ткань плаща, словно лениво, но точно. Его колени почти касаются её бёдер. Он не торопится, не нападает — но всё его тело излучает намерение. — Думаешь, я испугаюсь? Прячешь возбуждение за красивыми метафорами? — Никаких метафор. — прошептал мужчина и его горячее дыхание коснулось её шеи. — Ты стоишь здесь, дрожишь, потому что фантазировала. Представляла, как это — быть прижатой, как сейчас. Чтобы я держал тебя так, что ты даже вдохнуть не сможешь без моего позволения. — Он говорил медленно, выверяя каждый слог так, будто натягивал струны внутри неё. Его губы едва не коснулись её уха. — Ты хотела, чтобы я сорвал с тебя маску. Чтобы ты могла перестать играть в равнодушие. Хотела, чтобы кто-то увидел — настоящую. — Прекрати говорить, будто ты читаешь мой дневник. — Не нужно читать, Одри. Ты и есть раскрытая книга — только не для всех. Но я умею читать между строк. Он провел пальцами по её боку — не касаясь открытой кожи, но достаточно, чтобы она почувствовала, как вспыхивают искры. — Ты... больной ублюдок. — выдохнула девушка ему в грудь и схватилась за его воротник.  — А ты — самая красивая угроза, что я когда-либо встречал. Если я сейчас поцелую тебя — ты ударишь меня? Или вцепишься ногтями в спину? Тишина — тягучая, как грех. Только их дыхание и запах пыли, свечей и чего-то странно сладкого — будто в библиотеке кто-то пролил амброзию. Одри смотрит на него. Лицо — как каменная маска, но в глазах буря. Она ответила медленно, выделяя каждый слог: — Только попробуй — и узнаешь, как звучит твоё имя, прошептанное в полголоса... сквозь стиснутые зубы. Малек усмехнулся. Его пальцы замерли на её талии. Их лбы почти соприкоснулись. Но он не поцеловал. Не сейчас. — Нам с тобой нельзя... Но, чёрт возьми, мне хочется нарушить всё, что можно. Он затаился — как охотник, что не решается сделать последний рывок. Одри смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде не было страха — только игра. Острые, опасные нотки желания, спрятанного за притворной насмешкой. И тогда она наклонилась. Медленно. Опустила взгляд — и пальцы — ниже, чем он ожидал. — Погоди. Ещё одна пылинка... Девушка наклонилась чуть ближе к его телу, не касаясь, но достаточно, чтобы он почувствовал её дыхание у пояса. И сдула. Медленно. Преднамеренно. Прямо с линии его живота, у опасной границы. — Вся эта древняя магия, Малек… может, пора уже её перетряхнуть? Он замер. Совершенно. Как будто вся кровь в его теле ушла вниз, а разум завис между яростью и возбуждением. Его зрачки расширились. Челюсть дрогнула. Он не ожидал — и именно это её бесконечно радовало. — Ты… играешь с огнём. — Нет. Я — огонь. Это было последней каплей. Он резко схватил её за талию, с силой, от которой книги посыпались с полки, и властно притянул к себе. Его губы врезались в её губы с яростью, которую он слишком долго сдерживал. Поцелуй был не нежный — он был голодный, требовательный, дикарский. Одри захрипела в его поцелуе, но не отстранилась. Её руки обвились вокруг его шеи, ногти впились в его кожу, как будто она готова была содрать с него всё — слои контроля, маску, воспоминания. Его тело прижалось к её, ладони скользнули по спине, будто он хотел запомнить изгибы на ощупь. Их дыхание слилось в одно, тяжёлое и прерывистое, а между поцелуями звучали хриплые фразы, обрывки желания: — Скажи, ты фантазировала об этом? Представляла, как я прижму тебя здесь, между книг, как пальцы проберутся под ткань, как ты заденешь полку, и всё посыпется, пока я буду держать тебя, двигаясь так, что ты забудешь своё имя? Одри хрипло выдохнула, но не отпрянула. Наоборот — её тело выгнулось к нему, будто приглашающее к греху. — А ты представлял, как я возьму тебя за волосы и заставлю стонать, как мальчишку, которому пообещали ад? Он усмехнулся — низко, глухо, и обхватил её бёдра, приподняв её. Она обвила его ногами, и теперь их тела соприкасались полностью. Его руки скользнули под её одежду, цепляя горячую кожу, сминая ткань, словно он хотел сорвать с неё всё, вплоть до слоя притворного безразличия. — Тебе идёт грех. Ты вкусишь его — и уже не захочешь света. Мужчина целовал её шею, грубо, жадно, а затем — медленно, сдержанно, чтобы мучить. Его дыхание обжигало её кожу. Губы оставляли влажные следы, словно метки, и каждая — это было обещание, от которого нельзя было сбежать. Одри расстегнула пуговицы его рубашки, проводя ногтями по его груди. Он рванул ремешок на её поясе, но внезапно остановился, глядя на неё с жаждой, смешанной с опасностью. — Если я пойду дальше… ты забудешь, как мне хамить. — прошептал мужчина.  — Если ты остановишься — я заставлю тебя пожалеть. — она провела ногтем по его животу, опуская палец ниже пупка. — Или тебе страшно, что я тебе понравлюсь слишком сильно? Малек схватил её за волосы, но не больно — властно. Губы снова нашли её рот, и поцелуй стал другим. Не просто яростью. Не просто голодом. Он стал признанием. Они оба знали, что делают то, что запретно, но это только подогревало их. Руки мужчины скользили по её телу, обжигая, изучая, выдавливая стоны. Она не молчала — отвечала, ловила его движения, выгибалась, направляла. Их ритм стал быстрее, дыхание — прерывистей. И вот — в самый пик. Когда казалось, ещё секунда, и всё сорвётся… Он остановился. Замер. Медленно опустил её на пол, отпустил. Грудь вздымалась. Щека Одри была пунцовой, на губах — прикушенная кровь желания, в глазах — пламя ярости и пустоты. Он наклонился. И, с той самой издевательской мягкостью, с которой она играла с ним раньше, сдул пылинку с её обнажённого плеча. Медленно. Преднамеренно. А потом — оставил горячий поцелуй чуть ниже шеи. — Я бы хотел закончить… но мне слишком нравится твоя злость. Она делает тебя вкусной. И он исчез. Просто растворился в тени, оставив после себя жар, аромат, и боль незавершённости, как нож под кожей.